Олонецкий край. Путевые очерки

V

На тряской телеге ехал я дальше, по узкому каменистому проселку, вдоль порожистой шумной речки Пирдолье. Шум её слышится издали. Потом потянулись казенные леса, на целых 15 верст. Наконец, мы приехали в деревню Большую Гору.

Эта деревня живописно раскинулась на высокой горе. Вокруг вид на десятки верст, всюду лесные дали. Вот она — лесная страна. Море леса, елового, соснового, лиственного расстилается тут же под ногами; остроконечные верхушки темно-зеленых, почти черных елей и сосен сменяются пришибленным к земле светло-зеленым кудрявым кустарником, вдали между лесом серебрятся озера... Всюду широкий, могучий размах природы, чудный вид. Смотришь и не наглядишься, дышится свободно и легко.

По своему обыкновению я остановился у земского учителя. Низкая, приземистая школа его стояла на конце деревни. Учитель оказался редко живой и симпатичный человек. От него я много узнал о школьном деле, о корелах и пр. У него 30 учеников исключительно корельских мальчиков; сам он тоже уже говорит по-корельски. Маленькие корелы, кончив школу (4-летний курс) скоро забывают грамоту, но развитие, полученное в школе, конечно, останется навсегда. В школе есть две библиотеки: учительская и ученическая, но они очень бедны. Я с жалостью смотрел на маленький запас книг, который почти не пополняется и думал, что станут читать они, и ученики и учитель, когда все это будет прочитано.

Школа, такая симпатичная снаружи, внутри оказалась очень неприглядной. Оборванные обои, из-за которых видны черные балки, дырявый потолок с явными следами протеков, развалившаяся печь, давшая около стенки трещину на аршин. А кругом все закопчено дымом.

— Вот, прошу, прошу сделать починку, и не могу дождаться. Осень настанет — заниматься нельзя будет. И жалованье, бывает, получаю не скоро.

Так говорил учитель, и я проникался глубоким уважением к человеку, находящемуся в таких тяжелых условиях жизни, заброшенному в страшной глуши, где нет никаких интересов, кроме школы; нет ни знакомых, ни книг. Осенью и зимой школа, летом — охота, так проходит жизнь. А между тем эти труженики твердо стоят на своем посту и не покидают его...

Деревня «Большая Гора» очень живописна. Половина её выгорела: сиротливо торчат дымовые трубы; другая половина уцелела. Небольшое, запущенное кладбище окружает небольшую церковь старинной, шатровой архитектуры; угрюмые, черные избы, с крышами, окрашенными заходящим багровым солнцем, красовались на фоне лесных далей. Над лесами уже спускался туман, понемногу они превращались в одну сплошную, темную массу.

— Пойдем на «ламбушку» (озеро) — предложил учитель — версты две, не дальше... Там очень красиво... Увидите священное озеро...

Мы взяли ружья и пошли.

Мы шли сначала полем, потом кустарником. Я любовался светляками, усердно освещавшими своими зеленовато-фосфорическими фонариками сонную траву. Вскоре по проселку мы вошли в глухой, громадный лес. Справа и слева было по озеру: одно маленькое, совершенно скрытое кустами и зарослями, другое большое, открытое. Мы остановились у последнего.

Озеро спало, тихое, мирное. Сонная осока, росшая на берегу, незаметно переходила в кустарник, в котором там и сям торчали одинокие деревья и бросали на сонную воду громадные черные тени. Неподвижная, стального цвета вода кое-где еще окрашивалась тепловатым отцветом заката, но уже начинали расстилаться туманы.

Странное чувство одиночества и ничтожности овладевает человеком в такие минуты. Он видит громадную массу воды, исполинские деревья, приземистые кустарники и травы, объятыми мертвой тишиной, знает, что-только он бодрствует, а кругом никого нет на десятки верст. Величие природы, мертвая тишина понемногу забираются в душу и наполняют ее и восторгом и трепетом.

Учитель поднял ружье, приложился и выстрелил в воздух. Резко прозвучал в ночном воздухе выстрел; гулко отдало эхо и зашумело над сонным озером. Шум долго стоял в ушах. Из ближней осоки вылетела дикая утка, и как сумасшедшая закружилась над осокой, с пронзительным криком.

— Вы подстрелили ее? — спросил я учителя.

— Нет, — ответил он, — я в воздух стрелял... Там в осоке у ней должно быть выводок, она хочет отвлечь наше внимание от детей, или от гнезда...

Перейдя лесную дорожку, мы очутились в глухом лесу. Пробираясь тропинкой меж кустов, мы вошли в топкую ложбину. Перед нами лежало другое озеро, маленькое, но такое мрачное, что просто становилось жутко и неприятно. Несколько отдельных сосен, возвышавшихся над кустарником и простиравших над озером громадные ветки-руки, усиливали это неприятное впечатление: они словно стерегли озеро и хотели защитить, закрыть его своими руками. Берега были топки, в них вязла нога, к воде подойти не было возможности.

— Под нами вода — говорил мой спутник, — а озеру и дна нет. Мерили грузом, и не достали дна. Эта ламбушка (озерко) по верованию корел — заколдованная. Она обладает чудодейственной силой. Если в семье болеет ребенок, корелка несет его сюда, и как он есть в одежде, погружает его с головкой в воду несколько раз. При этом она шепчет заклинания. Затем она раздевает его до нага и надевает новое, принесенное с собой платье, старое же, с болезнью, с немочью оставляет здесь злым духам озера. Вон, взгляните!

Я взглянул по указанному направлению и только сейчас понял, что означали предметы странного вида, торчавшие на берегу. На палках, жердях, на ветках кустов всюду были развешены разные принадлежности туалета, оставленные для злобных духов озера.

— Вот висит шапка — говорил учитель это значит — у мальчика болела голова, или волосы плохо росли; вот — лапотки: у кого-то болели ноги; эта рубашечка указывает на то. к что ребенок лежал, может быть, в горячке, и его для исцеления принесли сюда искупать...

— Горячечного искупать в холодной воде? — удивился я — ведь это верная смерть.

— А между тем у нас это обыкновенное средство... А вот висит поясок, должно быть болела поясница...

С ужасом и интересом смотрел и я на этих немых свидетелей крестьянских болезней, свидетелей, расставленных вокруг волшебного озера. Они равнодушно смотрели в озеро и придавали ему мрачно-торжественный, священный вид.

Это был самый настоящий языческий уголок.

Большая Гора — благодаря своему господствующему положению над окрестностями, всегда была позицией, где сталкивались разные народы и племена. Здесь происходили схватки корел, то с русскими, то со шведами, то шведов с русскими, то литвы с корелами и русскими. Поля и окрестности Б. Горы усеяны костьми шведов, финнов, корел, литовцев, поляков, русских. В самой деревне стоит громадный курган, в котором по преданию погребены в ХIII в. остатки шведских войск, сражавшихся с Александром Невским, добитые здесь корелами. Однажды возле кургана корел копал картофельную яму, и выкопал большой железный топорик старинного «фасона», а кругом в земле часто находят оружие и даже железные ядра. Деревянная церковь в Б. Горе очень стара: в ней находится церковная утварь времен царя Михаила Федоровича и редкой, старинной работы иконы старообрядческого письма. Кроме того, в земле здесь находят не мало предметов более отдаленных времен, именно каменного века. Большею частью — это молотки из твердого камня, заостренные с обоих концов, иногда с отверстием по средине для деревянной ручки, но попадаются также и кремневые наконечники стрел. Эти предметы в разных местах Олонецкого края, преимущественно в Корелии, находятся в изобилии, и крестьяне называют их «стрелами», упавшими с неба во время грозы. Несколько таких «стрел» я приобрел за «кяксагривну» (двугривенный) и привез в Петербург.

За ту же самую «кяксагривну» — излюбленную монету корела, ни больше, ни меньше которой он не любит запрашивать, я купил в одной избе финскую кантеле, по-корельски ганталэ, о 12-ти струнах, выдолбленную из дерева. Кантеле — старинный финский музыкальный инструмент, напоминающий гусли. На нем по древнему преданию играл великий Вяйнямёйнен, когда создавал вселенную. Это чрезвычайно интересное и оригинальное финское предание о миросоздании составляет целую поэму, называемую «Калевала».

Теперь кантеле встречается у корел редко и мало кто умеет играть на ней. На мою просьбу сыграть на кантеле корелы отказались неумением. Я уже терял надежду услышать народную музыку, здесь на месте, когда вдруг, проходя по деревне, увидел слепого, седого старика, вышедшего прогреться на предвечернем солнышке. Старый корел ни слова не говорил по-русски, и когда ему всунули в руки кантеле, он нежно дотрагивался до её струн и блаженно улыбался, вспоминая вместе с звуками что-то далекое. Он быстро настроил инструмент, и печальная, дикая мелодия зазвенела в воздухе.

Кантеле имеет глубокий, мягкий звук, немножко печальный, меланхолический, но в то же время торжественный.

Вот (финское предание о кантеле:

Такова поэтическая легенда о создании кантеле.

В глухих лесах и священных рощах, где корелы-язычники когда-то совершали свои таинственные обряды, эти торжественные, глубокие звуки должны были наполнять душу корела тем священным трепетом, который у него под влиянием лесных чар держится и до сих пор.

В земской избе было душно. Мы вышли на свежий воздух и уселись у изгороди за стол, на котором корелка поставила самовар. Скоро у изгороди собралась почти вся деревня. Рядом сидел старик-корел и играл на кантеле. Его игру даже сами корелы редко слыхали. Мотивов у него было немного: на мою просьбу сыграть что-нибудь старое, корельское, он играл что-то, чего и сам объяснить не мог, но немножко дикие и грустные ноты, прерываемые большими паузами, были безусловно красивы. А потом он играл барыню и козачка, и пальцы его проворно бегали по 12-ти струнам кантеле. В толпе корел я увидал тут много хороших лиц: светло-рыжие, с длинными, мягкими, перепутанными волосами, с светлыми усами и голубыми глазами, они точно дети сидели на заборе, слушали редкую музыку и с любопытством смотрели на заезжего человека. Мой фотографический аппарат, стоявший рядом, и висевший на поясе револьвер, занимали их даже больше, нежели я сам. А потом они разговорились, как дети, всяк говорил свое, и я заключил, что в толпе, на миру корел несравненно разговорчивее.

Уже вечерело, а старый корел все играл и играл свои две-три мелодии. Последние лучи красноватого солнца падали на рыжие лица корел, с которых не сходило хорошее, детски чистое выражение... но пора была ехать.

— Можно идти домой? — спрашивали корелы, спрыгивая с изгороди.

— Можно, можно — крикнул я, удивленный такой вежливостью, — всего хорошего, живите с Богом.

— Прощай-прощай!., и толпа разошлась.

Я расплатился со слепым музыкантом и хозяйкой, распрощался с любезным учителем, с которым мне было даже грустно расставаться, вскочил в телегу и через несколько минут Большая Гора с её черными избами, с маленькой шатровой церковкой, с торчащими на пожарище дымовыми трубами, весь этот симпатичный уголок и его обитатели скрылись из глаз при въезде в первый же лес.