Олонецкий край. Путевые очерки

IV

Мне хотелось проникнуть глубже в Корелию, а потому я пренебрег удобством почтового тракта и уклонился в сторону, к Ладожскому озеру, туда, где оно подходит к финляндской границе. Этот уголок Олонецкого уезда богат залежами железных руд; здесь расположилось несколько заводов, с которыми мне и хотелось познакомиться. Такие заводы, заброшенные в далекой глуши, вносят в жизнь окрестных крестьян-земледельцев заводско-промышленный характер и вызывают такие промыслы, как напр. сплав леса и выжигание угля: и то, и другое было для меня интересно.

Ночью я выехал из Олонца. Дорога пошла вдоль реки Олонки сосновым лесом, и этот переезд живо остался у меня в памяти. Я люблю ночную езду: она всегда более содержательна, потому что видишь новые места в совершенно новом, необыкновенном освещении. В памяти остаются только общие, широкие картины, мелочей же, частностей глаз не замечает. Пара лошадей насилу тащит повозку по глубокому песку: впереди молча, недвижно сидит угрюмый корел, под дугой без устали звонит колокольчик, звон его далеко разносится по лесу и пугает медведей и волков. Сидишь и сквозь дремоту видишь угрюмые, черные сосны, сплошные стены кустов и белеющиеся даже в темноте пески и мхи. Однообразно, монотонно и немножко жутко; унылая, дикая природа забирается в душу и навевает широкие образы и картины. По лесной дороге, по сыпучим пескам едешь куда-то вдаль, навстречу черным, остроконечным соснам, непробудный сон которых безжалостно нарушает звон колокольчика.

Вдруг в лесу начало понемногу светлеть. Где-то встало солнце, и ночная жизнь леса начала уступать другой, сначала белесоватой, потом серой. Потом солнце поднялось выше леса и окрасило коричневые стволы сосен в ярко красный, почти пурпуровый цвет. Защебетали птицы, заиграла жизнь кругом, лес проснулся от глубокого сна, стряхнул с себя уныло-мрачную дремоту, ожил и приветливо встретил ночных путников. А мы все ехали шагом по сыпучим пескам, которым казалось не будет конца.

Было утро, когда мы подъехали к деревне, живописно раскинутой на обоих берегах реки Тулоксы. Над рекой еще клубился легкий туман, но сквозь него видны были бревна и дрова, неподвижно лежавшие на тихой воде реки. Тулокса, как и Олонка впадает в Ладожское озеро, до которого отсюда верст пять. По ней сплавляются дрова для заводов, находящихся на берегу озера, но течение в этой реке до того медленно, что дрова и лес приходится гнать: иначе они не плывут.

Переменив лошадей, мы после полдня поехали дальше той же дорогой. Раскаленный песок немилосердно жег лицо, было душно и тяжело. Если б не высокий сосновый лес, растущий по сторонам, это была бы душная песчаная пустыня. Мы ехали берегом Ладожского озера, хотя его и не было видно. Весь этот берег — песчаный. У устья реки Тулоксы стоят громадные песчаные горы, дюны, которые при ветре клубятся песком. Волны постоянно выносят на берег песок. Ветер гонит песок дальше, песчаная гора все растет, песок заносится на несколько верст от берега. Тут происходит вечная работа песка: с ним нет сил бороться.

Лошадь идет шагом, колеса глубоко утопают в песке. Мертвый песок нагоняет скуку, на душе становится тоскливо. Даже угрюмый возница — корел не выдержал. Чтобы развеять тоску и заодно, чтобы время не пропадало даром, он перекрестился и начал петь обедню. К моему удивлению, он знал ее всю наизусть. Он сам себе подпевал, сам отвечал на возгласы и прерывал молебствие лишь тогда, когда требовалось крикнуть на лошадей: «Ну, пошли, дохлые»! Пропел он обедню до конца, перекрестился, чмокнул на лошадей и опять погрузился в гробовое молчание.

Меня уже начала утомлять эта езда, когда вдруг сквозь духоту раскаленных песков начала пробиваться свежая влажная струйка воздуха. Это было Ладожское озеро. Мы ехали вдоль его берега и я вскоре из-за деревьев увидел его блестящую, голубую поверхность. Люди ожили, лошади тоже...

— Теперь скоро конец пескам, — сказал корел, — скоро Видлица.

В Видлицу мы приехали к вечеру.

Деревня Видлица стоит на реке Видлице. Она чрезвычайно живописна. На островке стоит церковь за каменной стеной вблизи школа, а по берегу реки расположились громадные дома корел. Есть здесь и волостное правление, и доктор, несколько лавок. Видлица — большое селение, заброшенное в страшной глуши.

Остановился я в земской почтовой станции. В раскрытые окна, выходившие на реку, врывался прохладный ветерок, из-за речки доносилось чье-то пение.Мне показалось здесь очень симпатично и мирно. Утомленный суточным переездом, я спал как убитый, в чистой просторной комнате земской станции.

— Труботань, труботань, труботань!.. — громко созывала баба коров на заре, — Труботань! труботань! — слышал я сквозь сон, но проснуться не мог. А потом уж услышал под своим окном нарочито громкий, крикливый разговор:

— Ты ли говоришь по-русски?

— Да, я хорошо говорю по-русски.

— А я хорошо пишу по-русски.

— Ты ли пишешь по-русски... — и т. д.

Это разговаривали по-русски два школьника-корела, очевидно уверенные, что я их слышу. Я вскочил и первым делом выкупался в реке.

Деревня Видлица отличается от других деревень этого глухого угла: она находится вблизи сталелитейного путиловского завода (в 2-х верстах) и носит смешанный характер. Часть населения — заводские рабочие, часть земледельцы. С землей корел трудно расстается, поэтому земледельцев больше, и живут они лучше, зажиточнее; но близость завода сказалась на всей жизни населения. В лавках Видлицы можно найти все, что есть в Петербурге, но несравненно дороже, нежели в столице. Яйца привозят из Петербурга, и стоят они 30 коп. десяток; масло, даже мука — все привозное, и все страшно дорого. В праздничные дни по деревне гуляют пьяные корелы и заводские рабочие, случаются драки и безобразия, чего в других корельских деревнях, даже в городах никогда не увидишь.

Меня интересовал завод. Я отправился туда пешком. Управляющий завода оказался любезнейшим и гостеприимнейшим человеком, показал мне весь завод и обещал покатать по Ладожскому озеру, на пароходе, буксирующем лес. Видлицкий сталелитейный завод стоит на самом берегу Ладожского озера. Длинная дамба выдается прямо в озеро, тут стоят пароходы. В больших заводях по обеим сторонам дамбы стоит масса леса. На берегу — груды шлака, руды, ярусы чугунных свинок, печи для выжигания угля, заводские строения, и посреди главный корпус завода с возвышающейся трубой.

По деревянному помосту я взобрался высоко под крышу завода и любовался оттуда широкой картиной. Впереди широкое, безбрежное синее озеро, где-то направо Валаам, там финский берег, внизу дамба, пароходы и море леса...

Красивая картина!

А в заводе кипела тяжелая заводская жизнь, двигались человеческие фигуры. Ежедневно 1200 человек трудились над тем, чтобы как можно больше было сложенных в ярусы чугунных слитков, которые потом на пароходах отправляются в Петербург.

Я пошел посмотреть выгрузку леса на берег, и тут увидел тяжелую сцену. Стоя по пояс в воде, корел с женой вытаскивали из воды тяжелые чурки и клали их на сани. Их сынишка, мальчик лет десяти держал за уздечку изнуренную лошаденку. Когда воз был уже полон, мальчик дергал лошадь, и вел ее по воде, сам погружаясь по пояс в воду. Они вывозили дрова на берег для того, чтобы свалить их, потом опять ехать за новым возом, и так весь день. Тяжелый неблагодарный труд, а между тем эта корельская семья и эта тощая лошаденка, работающие иной раз в дождь и осенний холод, проводят так всю жизнь из-за куска насущного хлеба.

Руду завод получает главным образом из Финляндии: вблизи залежей руды мало. Дрова же завод без особого труда получает путем сплава их по речкам: Видлице, Тулоксе и Олонке.

На рассвете небольшой пароходик, на котором я мог плыть куда хочу и остановиться где захочу, отчалил от заводской дамбы и бойко поплыл вдоль левого берега. На пароходе было всего 7 человек: я, сопутствовавший мне художник, капитан парохода — местный крестьянин, штурман, два матроса и машинист. В единственной каюте, очень уютной и чистенькой, я разместился с большим удобством. Но меня тянуло наверх. Сидя на верхней палубе, я любовался туманами, среди которых мы плыли. Прозрачной пеленой они носились над озером и окутывали берег. Но вот взошло багряно-красное солнце; туманы сначала окрасились, потом начали подниматься и совсем исчезли. Открылся песчаный западный берег озера, показались кой-где рыбацкие шалаши. Скоро мелькнула река Тулокса; мы въехали в её устье и остановились.

Над рекой еще стоял густой туман, но солнце уже выходило из-за верхушек сосен, туман светился багряным заревом, клубился, и на глазах поднимался вверх. Скоро река очистилась, и я вышел на берег. Устье Тулоксы чрезвычайно красиво. Справа на высоком берегу растет сосновый лес, а слева песчаная дюна, такая высокая, что без передышки взлезть на нее трудно. Это самая высокая и самая интересная дюна на всем северо-западном берегу Ладожского озера, который весь покрыт песчаными холмами. Сверху дюны видно безбрежное озеро, а внизу река, вся покрытая сплавляемым лесом. Отсюда берут дрова в кошели и везут на завод, здесь стоит целая артель сплавщиков. Но решив заехать на обратном пути сюда за дровами, мы тронулись дальше.

Разыгрался редко хороший день на озере. Я видал Ладожское озеро много раз, мне приходилось плыть и в бурю, и в совершенно непрозрачном тумане, и в обыкновенное волнение, но ни разу не видел я на озере такого штиля. Вода не колыхалась, нежно-бирюзовая, подчас жемчужная поверхность озера сливалась вдали с горизонтом, воздух был чист и прозрачен. Вдали мелькали паруса угрюмых, но стройных гальотов, берег слева был виден до мельчайших подробностей. Видны были лачужки рыбаков, сложенные из чурок, которые озеро выбрасывает на берег, или из хвороста; тут же у лачужки стоят вороты, которыми тянут невода. Но людей невидно. Усиленный лов рыбы на этом берегу происходит весной. Тогда население прибрежных деревень высыпает на ловлю «малька». Здесь его ловят, здесь сортируют, чистят и сушат на больших рогожах или на хворосте, которым покрыты крыши шалашей. Грубую работу исполняют женщины, работу почище выбирают себе мужчины. Мальком прибрежный житель питается круглый год, избыток продает в более отдаленные места. Высушенный обыкновенный малек невкусен, и сваренная из него грязноватая похлебка даже противна: в ней много песку, который хрустит на зубах; но это излюбленная пища корела.

Знойный воздух умерялся холодком воды, а воздуху и света кругом была бездна. В этой бездне тонул глаз. Куда ни взглянешь, кругом свет, нежные, переливающиеся краски, всюду немое, величественное спокойствие. На пароходике тоже спокойствие. Только штурман бдительным оком всматривается вдаль, да где-то внизу, в недрах парохода сидит лишенный света, словно заточенный в тюрьму машинист; остальные матросы растянулись на нижней палубе и играют в шашки, а мы с капитаном расположились на верхней палубе. Сюда принесли самовар, такой большой в сравнении с маленьким пароходиком, что он напоминал собой паровую машину, двигавшую пароход. Капитан принес громадную связку больших кренделей, — излюбленное лакомство олонецкого крестьянина. Они оказались крепкими как камень, словно им было сто лет. Их можно было только грызть. Мы принялись за чаепитие.

И с любопытством посматривал на нашего капитана. Он сидел в рубахе и жилете, и пил чай с таким усердием, словно делал самое серьезное дело на свете. С него градом лил пот, он громко дул на блюдечко, держа его на всех десяти пальцах. Капитаны таких пароходиков обыкновенно здешние олонецкие крестьяне, хорошо знакомые с краем, с местными озерами и реками; он плавал и по Северной Двине, и по Мариинской системе каналов, и по Онежскому озеру, а Ладожское озеро знает, как пять своих пальцев. Такие капитаны зарабатывают за лето рублей 300. Это опытный и интересный народ.

Чрез несколько часов мы вошли в плоское устье Олонки. Эта река судоходна на протяжении 15 верст от устья. Берега её большей частью ровные, плоские. Она не так красива, как Тулокса, но это важный сплавной путь. Наш пароходик медленно плыл по целому морю леса: поленья и чурки то и дело попадали в колеса парохода; то и дело слышится с кормы «стоп» и пароход останавливается. На бортах матросы. Вооруженные длинными баграми, они отталкивают встречные бревна и поленья, иначе пароходу пришлось бы останавливаться на каждом шагу. Но вот показалась вдоль берега бесконечная флотилия плотов; на плотах целые жилища — будки сплавщиков, столы для еды, скамейки, канаты. Сплавщики ходили по бревнам точно посуху, а в иных местах, где бревна разъезжались и образовывали широкие полыньи, — прыгали с бревна на бревно с замечательной ловкостью. Здесь легко было выйти на берег, и мы остановились.

На берегу раскинулся целый лагерь сплавщиков. Ряд землянок, прикрытых рогожами, дерном или хворостом, напоминал маленький городок, в котором люди жили в земле, точно кроты. Я отдернул рогожную дверь одной такой землянки и заглянул внутрь. Там было темно и тесно. По обеим сторонам — постели, грязные, вонючие; под постелью сундук, над постелью в углу темная икона. В таких землянках живут сплавщики целое лето. Приезжают они весной с лесом, который в течении лета отправляют то на гальоты, то с пароходами на заводы, а осенью уезжают на далекую родину (в Архангельскую, Вологодскую губернии, или на самый север Олонецкой). Землянки всю зиму остаются пустыми, а в следующую весну заселяются новыми пришельцами.

Впереди поселенья, на самом берегу, на высоких громадных рогатках вялится на солнце мясо; тут же рядом устроен большой очаг. На длинных перекладинах висят громадные котлы; в них варится обед. Кашевар с громадной деревянной чумичкой переходит от котла к котлу, что-то помешивает, подкладывает дрова. А на полянке бегают полунагие дети и сладко дремлют собаки.

Мы проплыли по Олонке еще верст семь, доехали до ближайшей деревни, в которой и закупили провизию. Нам удалось купить здесь свежего лосося, из которого мы на обратном пути на пароходе сварили роскошную уху. В этой деревне я уже бывал раньше: отсюда было всего две — три версты до села, в котором я так недавно видел гулянье; дальше этого пароходы не ходят, а потому мы и поплыли обратно. Надо было торопиться в Тулоксу, чтобы захватить кошель с дровами и возможно раньше привезти его на завод.

Часам к пяти вечера мы уже были в Тулоксе. Кошель только устраивали. Кошелем называется загородка из бревен, крепко связанных друг с другом лыком или хворостом. Кошель — длиной сажень в 30-40, в нем помещается много дров. Прикрепляется он к пароходу канатами. Доставка леса кошелями — самая простая и дешевая, но она возможна лишь вблизи берегов; посреди озера, в особенности в волнение весь лес может выйти из кошеля и пароход придет ни с чем. Волна раскидает лес, а потом собирай его по берегам. Но и над такой простой работой, как заполнение кошеля, трудится не мало народу. Кошелем обвели большое место на воде и начали загонять в него бревна, чурки и дрова. Сплавщики обходятся без всяких лодок. Держа в руках багор, сплавщик перепрыгивает с бревна на бревно и проталкивает их в кошель. Своим оружием (багром) он пользуется очень ловко; то он плывет на одном бревне, воткнув багор в это бревно, то бежит по бревну, которое вертится под его ногами; при этом багор ему служить для равновесия. Сделав 2-3 быстрых шага по колыхающемуся бревну, сплавщик на мгновение останавливается, чтобы поймать равновесие, опять два-три шага, опять остановка. Вдруг, кажется, он падает на правый бок. Но это только кажется. Он быстро ударяет багром по воде слева, и в этом размахе, в этом ударе находит утерянное равновесие... и опять бежит вперед. Потом прыжок, и он уже на другом бревне, а первое уже протолкнул багром вперед, в кошель, когда спрыгивал на второе бревно. Ловкость у них поразительная: они не только не проваливаются в воду, но окончив работу, выходят на берег совершенно сухие.

Однако, набить большой кошель — дело далеко не легкое: для этого нужно не меньше 2-3-х часов. Наскучив ждать окончания работы, я пошел бродить по живописному берегу Тулоксы.

— А, здравствуй! — услышал вдруг я с проезжавшей лодки, наполненной дровами. То был вчерашний корел, везший меня по сыпучим пескам. Теперь он правил рулем в лодке, а гребли две бабы. Лодка, тяжело нагруженная дровами, медленно подвигалась среди плававших чурок.

— Здравствуй! Ты что делаешь? Как попал сюда?

— Дрова отвожу — вон туда на озеро, — указал он головой на стоявший вдали гальот... — Зарабатываю... Мы так каждый день...

И лодка скрылась на повороте.

Дрова, и дрова. Всюду дрова. Вся река запружена ими; отвозят их на лодках, на гальотах, на пароходах; сплавляют плотами, а их все много. Куда их так много идет! Часть их увозят в Петербург и часть идет на здешние заводы, которые топятся древесным углем.

Пройдя версты две, когда наш пароход, озеро и крутые дюны совсем скрылись из виду, я набрел на целый город углежогов. Самих углежогов было немного, человек десять, но тут был целый город из громадных угольных куч. Кучей называются дрова, сложенные для обжигания их на уголь. Одни кучи только складывались еще, другие уже дымились, третьи потухали. Законченная укладкой куча, обыкновенно круглой формы, имеет в диаметре около 15 саж. и вся состоит из нескольких тысяч чурок, плотно приставленных друг к другу. Когда куча готова, ее зажигают с нескольких сторон и в середине, но вся задача углежога состоит в том, чтобы не выпустить огня наружу, чтобы дрова тлели и превращались не в золу, а в крепкий древесный уголь. Для этого куча обсыпается со всех сторон землей, которая не пускает огня наружу, и под которой дрова тихо тлеют. Куча вся дымится и вблизи её можно угореть. Если, где прорвется огонь, углежог немедленно засыпает землей. Куча горит так несколько дней, даже недель и когда дрова обуглятся, тогда углежог наглухо засыпает ее землей, она потухает. Выжженный уголь отвозят на заводы.

Углежжением занимаются как местные корелы, так и приезжие мастера. В особенности славятся новоладожские углежоги. Промысел этот, хотя и простой, требует не мало усилий и труда. Бывают случаи, что углежог, взлезший на кучу, чтобы засыпать землей прорывающийся огонь, сам проваливается в кучу и живьем сгорает. Но, с другой стороны, он все лето проводит на солнце, на воздухе, и. сидя с своей женой тут же у дровяной кучи, занимается какой-нибудь подделкой. Для защиты от непогоды и для ночлега у него есть шалаш, сделанный из хвороста; в таком шалаше, состоящем обыкновенно из двух соломенных или хворостяных крыш, поставленных на землю и соединенных верхними концами, жить можно с большим удобством.

На самом берегу, у воды, на бревнах расположилась кучка углежогов, мужчин и женщин. Они обедали. Вблизи висел на рогатке таганок, в котором дымилась душистая гречневая каша. Углежоги угостили меня кашей своего изготовления, и я должен был признаться, что она здесь, на берегу этой северной речки, на открытом воздухе, показалась мне самым вкусным в мире блюдом.

Скоро издали послышался свист парохода. Это означало — кошель набит, пора ехать. Он действительно был битком набит чурками, и привязан крепкими канатами к пароходу. В нем было несколько тысяч чурок. Пароход свистнул, натужился и тихо потащил за собой всю эту массу леса, опоясанную толстыми, связанными друг с другом бревнами.

Было еще светло, когда мы тронулись обратно, но день видимо начал портиться. Потянул свежий ветер с северо-востока, озеро начало волноваться. Ветер погнал тучи, они обложили все небо. К вечеру ветер усилился, пошел дождь, по озеру заходили громадные волны. Так непостоянно и капризно Ладожское озеро: сейчас оно тихо, спокойно, и нельзя себе представить, что через два-три часа поднимутся такие волны, от которых суднам приходится плохо. Случилась и с нами беда. Пароходик бойко справлялся с волнением, но кошель с с дровами сильно пострадал: волна выполоскала из него почти все его содержимое, он тащился сзади почти пустой. Чурки то и дело показывались среди волн и взлетали на их верхушки.

— Беда! — сказал капитан, всматриваясь в серую, дождливую даль, — раскидает весь лес.

Действительно, спустя два часа, мы приехали домой с совершенно пустым кошелем.