Олонецкий край. Путевые очерки

X

У Повенецкой пристани стоял и пыхтел небольшой, винтовой пароходик, кажется, в шутку названный «Геркулесом» очень бойкий на ходу. Он делает рейсы: из Петрозаводска в Повенец, из Повенца в Петрозаводск, отсюда чрез озеро в реку Шалу, в село Подпорожье, оттуда в с. Вознесенье у устья Свири. Пассажиров на таком пароходике всегда много, третий класс в особенности битком набит. Палуба загромождена пожитками, тут же стоят телята.

Мы выехали к ночи. В общих каютах стояла духота и теснота, я вышел на палубу.

Пароходик бойко шел серединой озера, близко к берегам подойти страшно, там камни. Весь этот берег Онежского озера удивительно красив: он весь изрезан заливами — губами, изобилует островами, косами, то заселенными, то совершенно пустынными; здесь по этому берегу расположились главные центры Обонежья: Шуньга, Толвуя, Великая Губа, Кижи. На каждой станции пассажиры слезают, прибывают новые. На пароходе становится тесно, гул от голосов точно на ярмарке.

Стоя на верхней палубе, я созерцал ночную картину озера, когда вдруг услышал рядом голос, жалобный, пискливый... В голосе слышались слезы.

— Шаничка... Жалко мне тебя, одна ты у меня... Люблю тебя я... Шаничка... Не забывай ты меня... Пиши... Учись, Шаничка... Несчастный я человек, твой отец... Шаничка! Нет мне счастья никакого на свете... Нет душе покою... Шаничка...

То был дьячок, выехавший со мной из Повенца. Откуда-то из далека он ехал со своей маленькой дочкой, он вез ее в школу в Петрозаводск. Он сидел на палубе и гладил ее голову, которую она положила ему на колени. У меня защемило сердце от этой картины. Дьячок был немножко пьян, но мне было жалко его. Он плакал как ребенок, расставаясь со своей единственной дочерью.

— Кто утешать меня будет... — раздавалось на палубе, средь плеска волн, — один я, Шаничка, драгоценное ты мое сокровище!..

Пароход остановился у Шуньги, вернее — у прежней бывшей Шуньги. Находясь за сотни верст от берега, я как-то слышал разговор:

— Слышали, Шуньга сгорела.

— Когда?

— Вчера.

Я удивился, с какой быстротой передаются вести в этой стране, где деревни отдалены одна от другой иногда на 30-40 верст. Ни письма, ни газеты не действуют, здесь просто — народная молва бежит с быстротой молнии и в один — два дня приносит из-за сотен верст самые свежие новости. А о пожаре Шуньги знали уже на второй день. Да как и не знать. Шуньга известна каждому олончанину. Это деревня, вернее 7-8 деревень, имеющих каждая свое название, но объединенных общим именем Шуньги. В Олонецком крае часты такие общие названия, относящиеся к целой местности. Тулмозеро — десять деревень с разными названиями, Сямозеро — пять деревень. Пудожская гора — 7 деревень, Купецкое — 7 деревень и мн. др. Шуньга известна своей ярмаркой, бывающей летом, на которую привозят товар с далеких стран, даже с Архангельской и Вологодской губернии. Здесь продаются все изделия края, и Даниловский монастырь когда-то превратил Шуньгу в главный рынок для сбыта своих произведений. На ярмарке и теперь можно найти интересные вещи: известные вязаные кружева вологодских кружевниц, полотенца с древнерусскими вышивками, изделия Соловецкого монастыря, льяла для отливки металлических круглых пуговиц, кресты местной работы, деревянные и металлические, разные кустарные изделия: точила ручные мельницы и пр., а изделий из лубка и бересты привозят целые горы. Торгуют также хлебом и скотом.

И вот, «великолепная» (как ее называют) Шуньга сгорела. Перед нами торчали одни дымовые трубы. Уцелела только школа, церкви сгорели. Но значения своего Шуньга не потеряла и до сих пор.

После Шуньги пароход останавливался у больших торговых сел: Великой Нивы, Великой Губы, Толвуи и в погосте Кижах. Погост Кижи, находящийся недалеко от Петрозаводска, известен своей 22-главой церковью. Это чрезвычайно интересная, единственная в России постройка. Она немного тяжеловата и неуклюжа, но в ней много простой красоты и оригинальности. На самом берегу озера белеется она. отражая в воде свои 22 купола, кругом кладбище, обнесенное каменной стеной. Колокольня не менее тяжела, но тоже оригинальна. Это очень древние постройки.

Прибыв в Петрозаводск, я немедленно собрался в дальнейший путь, желая, пока дозволяла погода, объездить Обонежье, присмотреться к обонежскому крестьянину. Опять я приехал в Шую, но вместо того, чтобы отсюда свернуть на Кивачскую дорогу, я взял правее, ближе к берегу озера и выехал к самому устью Суны, в деревню Суны, или Андреев Наволок. Устье Суны широко разливается здесь в целое озеро, деревня промышляет, главным образом, рыбной ловлей. Отсюда идет проселочная дорога вдоль берега озера. Едешь по этой дороге и постоянно видишь справа озеро: то оно белеется сквозь лес, то спрячется за лесом, чтобы чрез версту-две, показаться снова. Этот берег Онежского озера, как я уже говорил, весь изрезан заливами: Кондопожский, Великогубский и Толвуйский заливы самые большие. Береговая линия делает причудливые повороты, полуострова и узкие косы вдаются в озеро иной раз на десятки верст, и часто приходится их объезжать.

Деревня Кондопога стоит на самом берегу озера, а старинная, темная церковь с большой колокольней поместилась на островке: кругом вода. Не слезая с телеги, я послал своего возницу купить какой-нибудь еды. Был праздник, и мальчишке удалось купить калачей и рыбников. Мы ели их, сидя на телеге, которую с трудом тащила по каменистой дороге старая кляча. Калач — ржаной хлебец, начиненный просом, — любимое праздничное кушанье олончанина. Горячий калач довольно вкусен. Другое дело — рыбник. Это кушанье путешественников, охотников, рыболовов, вообще людей, в пути сущих. Берут свежего сига, потрошат его и с чешуей залепляют ржаным тестом. Так его и запекают. Получается плоский хлебец, внутри сиг. Рыба сохраняет весь вой аромат и, кроме того, пропитывается ароматом свежего хлеба; это необыкновенно вкусное блюдо.

Приехав в одну из деревушек, я сел в лодку, чтобы перебраться на другой берег залива. Большая земская лодка с парусом быстро помчала нас вперед. На пути встречались там крохотные островки, из нескольких скал, вросших кустами. На мирно спавшей воде, отлившей всеми красками северного заката, эта зелень деревьев казалась подымающейся прямо из воды, купалась в жемчужно-опаловом лоне вод. Направо зеленые островки, налево коса, заваленная громадными скалами, которые северное солнце залило пурпуром заката, кругом тихая, то опаловая, то красная, то нежно-изумрудная вода, сливающаяся с предвечерним, густым воздухом, — удивительно красивая, торжественно-спокойная картина.

Навстречу шла лодка. Ближе и ближе подвигалась она, пока, наконец, не превратилась в большое, рогатое, черное пятно на перламутре воды.

— Куда едете?

— К вам везем учительницу...

— А мы к вам везем господина...

— Пересаживайте!

Посреди озера происходит пересадка. Лодки сцепляются, учительница пересаживается в мою лодку, я в её, лодки возвращаются домой. Вот и берег, высокий, скалистый. На берегу у самой воды стоит наклонившись, деревянный крест: отсюда отъезжают лодки и соймы. Взберитесь по тропинке на высокий кряж, из которого состоит весь полуостров и там, по другую сторону кряжа увидите деревушку, спрятавшуюся за скалами, рассыпавшуюся по заливу.

Это интересная деревушка. Называется она не по-русски: «Вегорукса», но население русское. За деревушкой озеро, впереди — тоже; стоит она на длинной косе, поросшей лесом и уходящей верст на десяток в озеро: тут даже медведь водится; а соединяется она с материком узким перешейком. Здесь громадные деревянные, дома, целые дворцы. Вокруг такого дома идет на высоте второго этажа резная галерея, по которой можно обойти кругом весь дом, окна резные, балкон вверху (3-й этаж) узорчатый и крашеный, а крыльцо — целая архитектура, с резными колоннами, с навесом и пр. Из таких домов состоит почти вся деревня, живут здесь, в этой долине не бедно, а главное — красиво.

Дальше за Вегоруксой по берегу идут большие. торговые села: Великая Губа, Великая Нива, Толвуя, но они уже потеряли свой древнерусский характер, это — безвкусные, громадные дома, обшитые тесом. Может быть так и теплее, но мне почему-то нравится изба бревенчатая.

В Толвуе я прожил несколько дней, в ожидании парохода, который должен был перевезти меня на другой, противоположный, Пудожский берег озера. Толвуя — старое село, основанное русскими насельниками. Когда-то в смутное время здесь была обитель, в которой жила инокиня Марфа. С избранием в цари Михаила Феодоровича Романова, толвуйские крестьяне, за хорошую службу царице, получили так наз. обельные грамоты, по которым они освобождались от платежа податей, от разных повинностей и между прочим — воинской. Они так и назывались обельными крестьянами, и потеряли свои права лишь не так давно. Толвуя — место историческое. Здесь нередко происходили схватки с Литвой и со шведами. Поля толвуйские усеяны камнями, в таком громадном количестве, что пахать очень трудно. Все поле состоит из куч мелкого камня: 2-3 сажени, и куча. Разумеется, хлеб здесь родится плохо. Здесь же на полях лежат большие камни, обточенные водой, имеющие разные причудливые фигуры. Эти камни, находящиеся далеко от озера, — немые свидетели того, что озеро когда-то было здесь и покрывало громадные пространства.

Перевозка соломы, сена, даже жердей здесь часто производится на санях, потому что ездить по камню тряско. Покойников всегда возят на санях.

Интересен обычай погребения. Крестьянин привозит гроб к церкви и сразу же распрягает лошадь. Потом он поворачивает лошадь головой к дому, поднимает оглоблю и отбрасывает ее назад, от церкви к дому. Это чтобы больше покойников не возить — как верит крестьянин. Потом уже он тащит гроб в церковь. Эта церемония — откидывание оглобли в обратную сторону исполняется при всяких похоронах, никто ее не нарушает, таков вековой обычай.

Переплыть через озеро на пароходе не удалось: на тот берег сообщения нет. Пришлось переезжать Онежское озеро на лодке. Для этого я переехал сначала на небольшой остров Лебещинский, откуда уже меня должны были перевезти в Чолмужу, находящуюся на том берегу. Кстати и попутчик туда нашелся. Но на этом острове пришлось просидеть мне почти целую неделю.

Была уже осень. Дождь лил ежедневно, поднялся сильный ветер и настолько взволновал озеро, что пускаться в лодке было немыслимо. Я в буквальном смысле слова сидел у моря и ждал погоды. Жизнь на острове мне порядочно надоела, я исходил его всего, побывал во всех трех его деревнях: Рубцах, Лебещино и Шутки. Дорог здесь нет, и местный житель не нуждается в экипаже: телеги здесь нет. Но если крестьянину нужно привезти лес, навоз и т. п., он употребляет для этого сани. Иногда под сани он ставит большие, деревянные колеса, получается экипаж, должно быть имеющий сходство с древней фараоновой колесницей, но только для перевозки, а не для езды. Так приспособляется человек к местности.

Одна из деревень острова населена исключительно брюнетами. В ней живут Багаи, большая, богатая семья. Крепкие, рослые, широкие в плечах, черные, Багаи напомнили мне древних русских богатырей. Из таких людей должна была составиться вольница Стеньки Разина и дружина Ермака Тимофеевича. У Багаев сохранился варяжский тип. Они резко отличаются от мягкого, иногда несколько скулистого олончанина, всегда блондина. Можно с уверенностью сказать, что Багаи — единственные, притом, — сильные брюнеты в олонецком крае.

Онего продолжал бесноваться, ветер не унимался. По нескольку раз на день выходил я на озеро и смотрел: волны также сильно плескались, разбивались о камни, от которых сажени на две вверх подымались брызги. Ехать было немыслимо. Я исколесил весь остров, добывал во всех деревнях, со всеми перезнакомился и знал, чем кто занимается. А громадные, высокие флюгера, стоящие почти у каждой избы, все показывали на упорный северо-восточный ветер.

— Нельзя ехать, — говорили старики, — или лодку зальет, или не справиться с ветром и вынесет тебя в открытое озеро... А там ветер почище этого будет.

— Да долго ли ждать-то? — восклицал я в нетерпении.

— Бывает — и две-три недели ждешь, — ответили мне.

Положение было самое неудобное: назад в Толвую нельзя было ехать, вперед, в Чолмужу — тоже: ни туда, ни сюда ветер не пускает. Мне надо было торопиться, уже начиналась осень, а между тем здесь я бездействовал. В довершение всего — через два дня кончились мои съестные припасы, я вынужден был есть гороховую похлебку и суп из соленого малька. К счастью, уже вызрел картофель; он и лепешки из свежей ржи составляли мой обед в течение недели.

Мельниц на острове нет; чтобы смолоть рожь, надо было ехать в Толвую. А между тем ехать туда нет возможности. На такие случаи у крестьян имеются свои, домашние мельницы. Это — два пня, плоских, но широких, тяжелых. В этот пень по торцу набиты осколки чугунного горшка, — получается два деревянных жернова, усаженные чугунными осколками. В верхнем жернове — дырка, в которую сыплют рожь; к нему же прикрепляется палка, верхний конец которой привязан аршина на два к стене. Стоя в темном углу сарая, баба вертит нижним концом палки верхний жернов, рожь попадает меж чугунных осколок и размалывается. Мука получается довольно грубая, но вкусная. Такие мельницы распространены во всем Обонежье и главным образом в Пудожском уезде, они же встречаются далеко по всему северу России, доходят даже до Сибири.

Народ был на работе, — шел последний сев, — и я подолгу оставался один. Тут-то я и познакомился с маленькой девочкой Фимкой. Ей было лет 5-6. Она была очень красива, льняные волосы её как пух разлетались на ветру, голубые глазки и ямки у рта смотрели на меня с настоящим кокетством, она так забавно надувала губки, когда была мной недовольна! Но в общем мы вскоре сделались с ней большими друзьями и были безотлучны. Держась за руку, она ходила со мной всюду: и в чужие деревни, где бегали мальчишки в одних длинных рубашках без штанишек, но в жилетах, и в кусты вереска, обсыпанного черными ягодами, и в поле, и в лес, и даже в гумно. Там, подолгу лежа на соломе, спрятавшись от холодного ветра, мы рассказывали друг другу сказки. Она все время лепетала, ни на минуту не уставая говорить, её нежные пушистые волосы были белее соломы.

Если б не маленькая Фимка, я кажется, умер бы с тоски. И когда на седьмой день ветер стих, волны начали успокаиваться, и мы сели в лодку, чтобы ехать на тот берег, мне стало жалко моей маленькой Фимки, как родной... А она, стояла на берегу, посреди мальчишек, одетых в длинные, ниже колен рубашки, без штанишек, но в жилетах, и громко, навзрыд плакала. Для неё опять настала серая, будничная жизнь, никто её не приласкает, не расскажет сказок, и, может быть, всю жизнь проведет она на этом глухом острову, не увидев заезжего человека...

Волна постепенно унималась, и мы скоро плыли вперед. Посреди озера — стаи диких уток, которыми так богат Онего. Но вот поперек нашего пути стала длинная коса. Чтобы не объезжать ее, здесь чрез косу прорыт канал. При въезде в него и выезде канал мелок, засорился, лодку надо тащить на вальках. Гребец срубает несколько деревьев, делает из них вальки и катит по ним лодку. Посреди канала он едет на веслах, а в конце его — опять волоком. Потом он садится на бережку отдохнуть и выкурить после трудов трубочку.

— Вот такая же история была год тому назад — говорил мой спутник, — из Повенца ехал к нам в Чолмужу учитель. Ехал н со всем семейством, с детьми и кладью. Известно, по берегу на лошадях ехать — дорого, вот он и поехал на лодке. Поехал, да на атом островку и застрял. Ветер задержал: нет ходу, не пускает, да и шабаш. Вот и стал он выжидать погоды. Ночь подошла, детишки зябнут, нечем прикрыться. Развели огонь, да где ж тут! Согреешься, как же, если ветер гуляет. Взяли они лодку, втащили ее на берег и перевернули ее; под лодкой спрятались. Провел день, пришла опять ночь, а ходу все нет: ветер не пускает. Уже и есть нечего стало. Никого на озере не видно, ни лодки, ни парохода. Так прожили они на острову четыре сутки... голодные, холодные... вересковые ягоды ели... Намучились до смерти... А на пятый день, как успокоилось немножко, так и поехали. Еле живые приехали в Чолмужу.

Канал тянется чрез косу на четверть версты, а кончился — перед вами открывается прекраснейший вид на Чолмужский залив. Он виден весь, окруженный лесами, кустами и чокой. На противоположном берегу деревня: Чолмужа, устья речек, направо — открытый съезд в озеро, а налево лесистые берега, у вторых кой-где плавают лебеди. Более красивого, цельного залива трудно найти. К тому здесь полнейшее затишье.

Чолмужский залив считается самым рыбным, здесь водятся сорта самых ценных олонецких рыб. Здесь живут рыбопромышленники.

— Что-то с моими сетями сталося, — горевал мой гребец, — уже восемь дней, как закинуты: вынуть некому было... Один я...

— А вот посмотрим, я тебе помогу, — успокаивал я его.

И едва только мы приехали на берег и стащили в дом свою кладь, мы немедленно побежали на озеро. Я держал лодку на веслах, а рыбак вытаскивал сеть за сетью. Их было три. Все они оказались полны рыбой. Я видел когда-то петербургские неводные тони, но они были просто смешны в сравнении с этими маленькими тремя сетками, переполненными рыбой. Рыбак то и дело задерживал сеть, вытаскивал оттуда рыбу и бросал на дно лодки то лосося, то сига, то щуку или окуня. Работа происходила молча: в разговоре, чего доброго, скажешь неурочное слово, только повредишь. И лишь поздно вечером, когда уже совсем стемнело мы причалили к берегу со своей добычей. В награду рыбаку досталось десяток громадных лососей, несколько десятков крупных чолмужских сигов, а щук и окуней и другой рыбы не перечесть. Все это он сразу и продал. А мне досталась на ужин вкусная, душистая уха из лосося и самая свежая сиговая икра.