Остров, куда не вернулся мир

В ТЕНИ ЧЕРЕПИЧНЫХ КРЫШ

Самых красивых девушек Окинавы вы увидите у Ворот вежливости в Сюри. Берите аппарат и не жалейте цветной пленки, так как рассказать об их чудесных нарядах будет нелегко. Я видел двоих. У первой на строгое черное кимоно с незатейливыми белыми ромбиками и крестиками была накинута отделанная пурпурной каймой просторная хаори (что-то вроде куртки) с широкими рукавами. Сколько же красок уместил тут художник! Зелень листвы и какие-то сказочные лепестки: красные, розовые, фиолетовые, голубые, а над ними порхали не то стрекозы, не то птицы из райских садов с оперением всех тонов радуги. Другая надела кимоно и хаори из одного материала: от высокой стройной шеи до золоченых сандалий — фантастическая феерия цветов и оттенков. В руках девушки держали роскошные шляпы, походившие на огромные распустившиеся бутоны. Нигде на улицах, конечно, такой красоты не встретишь. Для повседневной жизни у женщин Окинавы есть платья попроще. В других районах Японии кимоно также надевают лишь по особым случаям. Правда, не такие широкие и с непременным поясом-бантом (оби). Свободное рюкюское платье, очевидно, как нельзя лучше подходит для крайнего юга, где бывает жарко даже зимой.

Может быть, возле ворот назначают свидания? Не исключено. Но обладательницы несравненных нарядов приходят сюда каждый день зарабатывать деньги. Хотите сняться с любой из них — кладите на маленький столик три стоиеновые монеты. Редко кто откажется увезти домой такую редкую фотографию. Ведь и сами девушки как на подбор: с правильным овалом смуглого лица и большими черными, вовсе не раскосыми, как у японок или китаянок, глазами. У тех, кого я видел, были немножко приплюснутые носы с широковатыми ноздрями. Эта черта характерна как для мужского, так и для женского населения островов. Многое успел подметить И. А. Гончаров во время своего недолгого пребывания здесь, но красивых женщин не видел и прекрасным полом назвал рюкюских мужчин. Это произошло, вероятно, потому, что он делал свои зарисовки на базарах, куда молодые девушки не ходили. Многие мужчины Рюкю действительно красивы лицом, плотно сложены, но низкорослы, даже по японским меркам. Когда в 1898 году их стали впервые призывать на военную службу, большинство оказалось ниже минимально допустимых норм.

Мне довелось ездить по городам Японии, но только на Окинаве я увидел настоящие кудри — и у мужчин, и у женщин. Часть ученых считает возможным говорить о прямом родстве рюкюсцев с айнами — коренными жителями Японии. Другие же видят существенные различия между ними. У айнов, например, более светлая кожа, глубоко посаженные глаза и выдающиеся вперед брови. На Окинаве таких лиц не встретишь. И еще: у населения юга Японских островов, в том числе и Рюкю, согласно выкладкам У. Лебры, преобладает вторая группа крови, а на севере, где живут айны, — первая.

Откуда же пришли рюкюсцы, не похожие ни на один из соседних народов? Наука предполагает, что в течение тысячелетий острова Рюкю принимали волны миграции из различных мест. В пределах видимости от входящего в архипелаг острова йонагуни находится Тайвань, да и берег континентального Китая всего в трехстах милях к западу. Если плыть к Окинаве с Кюсю, на горизонте всегда будет виден следующий остров. Более значительные пространства открытого моря разделяют острова Рюкю с Филиппинами.

Когда я писал эти строки, из Манилы пришло сообщение о подготовке экспедиции с целью доказать влияние Юга на формирование японской культуры. Шесть ученых предполагали отправиться из филиппинской столицы в Японию на бамбуковом плоту и примитивной лодке. Исследователи полагали, что и мореплаватели древности, пользуясь течением Куросио, точно таким способом преодолевали сотни миль, разделявшие Филиппины и острова Рюкю.

Экспедиция планировала остановку на острове Батан в проливе Лусон между Лусоном и Тайванем для исследования районов распространения сельскохозяйственных культур — ямса и таро. Некоторые специалисты считают эти клубни главной пищей древнего населения Японских островов. По их мнению, лишь позднее оно стало выращивать рис. Возле священных пещер Сээфа Утаки на юге острова Окинава расположилось первое, по преданию, рисовое поле. И сейчас в него бегут два прозрачных ручья Укиндзю и Хайндзю («королевская вода» и «бегущая вода»), С трех сторон поле окружают крутые утесы, с четвертой — плоский, но достаточно широкий берег ограждает его от нашествия морских волн. Полю уже много веков. Однако рис укрепил свое ведущее место в пище рюкюсцев лишь после того, как острова Рюкю стали японской префектурой. Но и сейчас его первенство оспаривает батат — сладкий картофель, а в некоторых районах Филиппин и кое-где на островах Рюкю основой ежедневного рациона остаются ямс и таро.

Утром на маленьких деревенских базарах, которые обычно гнездятся возле пестрых торговых рядов, можно увидеть женщин, несущих в корзинах дары окинавской земли — не слишком щедрой, требующей трудоемкой обработки. На севере Окинавы, особенно в глухих деревнях и на островах Амами, груз несут с помощью прочной ленты, обвязанной вокруг головы и пропущенной под мышками, чтобы нижняя петля надежно его поддерживала. Такой способ ношения тяжестей сохранился и у гаошань — коренного населения северной части Тайваня. На юге же к базару спешат с тяжелыми корзинами на голове, умело балансируя ими.

Базар городка Тогутн был всего в десяти минутах ходьбы от небольшого поселка типовых коттеджей, где жила основная часть работников советского павильона «Экспо-75». В свободное от работы время мы спускались туда по извилистой горной дороге, которая бежала сперва через небольшое кладбище, затем углублялась в заросли сахарного тростника, а минуя школу, ныряла в густой кустарник. Тут, в горах, примерно в километре от моря дорогу нередко перебегали крабы.

Тогути открывался за последним крутым поворотом ровными рядами домиков, гладью бухты с уткнувшимися в невысокий длинный причал рыбацкими суденышками. В бухту впадала не то речка, не то сточная канава, украшенная двумя каменными мостиками. Высокая арка нового автомоста сторожила выход в открытое море.

Городок вытянулся километра на два вдоль шоссе № 58. Расти вширь мешала гора Яэ — одна из самых высоких на Окинаве. Правда, Тогути сделал попытку наступления на море. Прочный мол ограждал ровную, как стол, площадь, отвоеванную у волн. На ней выросли аккуратные, похожие друг на друга домики для японских работников выставки, приземистая сауна и небольшой плавательный бассейн. Главная улица уходила вдаль к новому порту. Она, подобно Кокусай-дори в Нахе, была оправлена в нескончаемый ряд витрин и прилавков. Но торговля тут, конечно, не отличалась столичным размахом.

Некогда через главную улицу проходил весь поток транспорта. Теперь новая дорога через отнятый у моря участок бежала к дуге стального моста. Две дороги встречались у отеля «Океан» на выставочной стороне бухты и на южной окраине городка, где прибрежные скалы как будто сливались с крутыми берегами острова Сесоко, отделенного от Тогути узким проливом. Каждые двадцать минут от берега отчаливал крошечный паром с откидывающейся, как у десантной баржи, аппарелью. Он, почти не снижая скорости, приближался к берегу и выбрасывал нос на песок.

Кроме Тогути, в уезде Мотобу есть еще несколько деревень. Они тянутся вдоль дороги № 58 или убегают вверх по склонам высокого холма. Пространство между проезжей частью и берегом заполняют магазинчики и хижины рыбаков, возле которых лежат длинные рыбацкие пироги. Давным-давно их выдалбливали из стволов многолетних деревьев, как это делали на протяжении столетий аборигены Тайваня. Но пригодных корабельных стволов на Окинаве уже давно нет. Лишь форма лодок напоминает о тех временах. За северной границей выставки, в тени бамбука, шелковиц и мирт виднеются красные черепичные крыши другой деревни. Вдоль нее можно было пройти до мыса Бисэ с возвышавшейся на нем белоснежной башней маяка.

На улицах Тогути в дневное время немноголюдно, особенно летом и ранней осенью, когда жара и сильная влажность доставляют пешеходу только неприятные ощущения. От зноя можно укрыться в автобусе, где обязательно есть кондиционер, или в такси, которых, несмотря на небольшие размеры городка, всегда в изобилии. Они скапливаются возле базара и торговых рядов. Эти ряды собрали под одной крышей множество лавчонок, где приобретают всевозможную, как правило, не самую изысканную одежду, предметы домашнего обихода, пластинки и записи популярной музыки. Двигаться там приходилось по узеньким коридорчикам между столбов, подпиравших крышу здания. Хозяйки в ожидании покупателя переговаривались друг с другом. Они всегда были рады, когда их приветствовали по-рюкюски: «Хайсай» (здравствуйте!).

П. Ю. Шмидт в своей книге «На островах Лиу-Киу» писал:

Остров Амамиосима находится к северу от Окинавы. Он был отторгнут от королевства Рюкю еще в 1609 году, но его население — рюкюсцы — продолжало сохранять свой язык и обычаи. Сегодня вряд ли на островах Рюкю можно найти такой глухой уголок, где не понимали бы японского. Разве только пожилые люди говорят на нем с трудом. На японском языке ведут передачи телевидение, радио, выходят газеты. В учебных заведениях и административных учреждениях также принят только один язык — японский. И все же в кругу семьи рюкюсцы предпочитают говорить на своем языке, и первые слова ребенок произносит по-рюкюски.

Для японцев этот язык совершенно непонятен и, напротив, для жителей Окинавы, никогда не ходивших в школу, непонятен японский. У лингвистов существует метод определения степени родства различных языков по двумстам наиболее употребнмым словам. По этому методу выведен показатель родства японского и рюкюского. Он составляет 64,5 процента. Аналогичный способ сравнения немецкого и английского дал почти такие же результаты — 58,5 процента.

В настоящее время в Японии используется термин «японо-рюкюская языковая семья». Однако единой классификации всех ее составных компонентов пока нет. Приведу лишь схему, разработанную японским лингвистом Юкио Уэмурой, которая была опубликована в материалах по истории и этнографии островов Рюкю, изданных Гавайским университетом (США).

Амами-окинавский диалект он делит в свою очередь на несколько поддиалектов, а диалект Сакисимы — на два. На одном говорят жители островов Мияко, на втором — Яэямы. Разница между ними столь существенна, что они не понимают друг друга. На Окинаве не поймут ни тех, ни других. И здесь существуют несколько четко различимых говоров. Большинство жителей острова сразу определяет, откуда их собеседник: из Нахи, Сюри, Итомана или Ороку. Такую разобщенность можно отчасти объяснить географическими факторами — удаленностью островов друг от друга, плохим сообщением между отдельными районами. Но это не главная причина. За 270 лет ига Сацумы королевство Рюкю оставалось отсталой феодальной страной, где почти не развивались межрайонные экономические связи, а в деревнях господствовало натуральное хозяйство. Различие между местными говорами не только не стиралось, но и продолжало увеличиваться. Сейчас все больше окинавцев говорит на наречии Нахи, крупнейшего города префектуры.

В своей публикации Ю. Уэмура высказал также интересное предположение о существовании в прошлом на островах Рюкю другого языка, вытесненного постепенно рюкюским. В доказательство он приводит слова, совершенно несвойственные японским диалектам, например, «тиида» — «солнце», «викига»-«мужчина», «кууга» — «яйцо». В подтверждение этой мысли говорят еще некоторые фонетические нормы, встречаемые только на Рюкю, а также и то обстоятельство, что далеко не все местные географические названия удалось объяснить.

Американские этнографы Уильям Лебра, Дуглас Херинг и Томас Марецки считают, что на островах Рюкю сохраняются четыре родственных, но самостоятельных языка: амами, окинавский, мияко и яэяма.

Так описывает И. А. Гончаров рюкюские жилища. Вот уже больше ста лет этому рассказу, а дома на Окинаве остались такими же.

У подошвы холма, на котором стояли наши коттеджи, примостилась деревенька, точь в точь соответствующая описаниям Гончарова. Коралловые заборы возвышаются по обе стороны ее узеньких улочек. Напротив каждого дома — широкий проем, а за ним в глубине дворика — такой же забор, чуть пошире проема. Он лишь скрывает вход в жилище от постороннего глаза. Всякий, кто хочет войти туда, может обогнуть его с любой стороны. Ни ворот с засовами, ни калиток. Не от недобрых людей воздвигли окинавцы свои крепости: высокие прочные стены спасают постройки от сильных тайфунов, а конструкция проемов позволяет дневному бризу приносить в дом прохладу, столь желанную знойным летом.

Иногда дома стоят без ограды, но в этом случае они должны выдерживать порывы ветра скоростью до ста метров в секунду. Тихоокеанские тайфуны действительно достигают такой силы. Все же порой и на открытом месте можно увидеть легкое строение с бамбуковыми стенами и соломенной крышей. Здесь тоже есть логика. Налетит тайфун, и жилище покорно ложится на бок, а крышу иногда просто не найдешь. Потеря невелика, а на ремонт уходит мало времени и средств. Рюкюсцы могут позволить себе такую беззаботность. Терять им нечего: внутри дом почти лишен какой-либо мебели. Вся жизнь его обитателей проходит на полу, довольно чистом, так как обувь в комнатах носить не принято. Спят они, как и японцы, на татами.

Кое-где в уезде Мотобу сохранились старинные амбары для хранения зерна, напоминающие «избушки на курьих ножках». Ножек, правда, не две, а четыре, иногда шесть. Снизу они скреплены прочными перекладинами. Вверху, на дощатом настиле, — домик без окон с единственной дверью, куда можно попасть по приставной лестнице. По высоким деревянным столбам к зерну не пробраться ни мышам, ни змеям. Туда не проникнет и вода даже во время самых сильных дождей.

Окинава живет как бы в двух мирах. Двадцатый век проносится над черепичными и соломенными крышами в реактивных истребителях и бомбардировщиках ВВС США, тремястами тысячами автомобилей гудит по асфальтовым дорогам, обдает утлые рыбацкие пироги водяной пылью из-под воздушной подушки «ховеркрафтов». За колючей проволокой американских баз — новейшая электронная аппаратура для наблюдения за самолетами и кораблями, мощные радиостанции. Кабели огромной пропускной способности соединили Окинаву с Гавайями и далее прямо с Пентагоном. Рядом с собакольвами, охраняющими дома от злых духов, выросли телеантенны. С раннего утра до позднего вечера обрушивается на местных обитателей поток американских и японских боевиков, реклам, фильмов ужасов и секса. Злые духи врываются через антенны каждый день. Трудно подсчитать, сколько убивают, грабят, насилуют по всем пяти местным программам в течение часа. Сиси не в силах оградить дома от этого теле-зала двадцатого века.

Мне так ни разу и не довелось побывать в гостях у кого-нибудь из местных жителей: в Японии вообще край» не редко приглашают иностранцев к себе. Однако кое-какое представление о внутреннем облике рюкюского жилища у меня сложилось. Те, кто побогаче, строят дома с двумя спальнями, а спереди отгораживают две-три комнаты, крайняя правая считается лучшей и служит гостиной. Там ставят низенький столик, за которым принимают гостей. У стенки, отделяющей комнату от спальни, обычно располагается ниша — утуку, где рядом с картинами-свитками какэмоно висят талисманы, защищающие дом от несчастий. Здесь, согласно поверью, живет домовой. В другой комнате (если она есть, а если нет, в этой же самой) располагается буддийское святилище предков — бутиданг. Он состоит из трех секций, сделанных в углублении стены, примерно в метре от пола. На самом верху висят таблички с именами предков (по линии старшего сына) — женские под мужскими. Ниже находятся полки, куда ставят вазы с цветами, кадильницы, чашки с чаем и с сакэ и другие подношения. Под всем этим находится выдвижной ящик, где хранятся записи генеалогической линии, а также награды, полученные тем или иным предком на правительственной службе.

Рюкюский бутиданг в общем ничем не отличается от японского буддийского алтаря. Однако в обращении с духами предков рюкюсцы остались верны своим верованиям и традициям: в качестве подношений на полках алтаря нередко появляются мясные блюда, что полностью противоречит буддийскому ритуалу; делами бутиданга, как и всеми религиозными обрядами, ведает хозяйка дома. Она следит за календарем церемоний и объявляет о них другим членам семьи, готовит подношения, руководит общесемейными церемониями.

Старики утверждают, что дом вполне может обойтись без табличек с именами предков. Бутиданг лишь второстепенное святилище, главное — домашний очаг. Он представляет собой три больших необработанных камня, на которые ставят сосуды для приготовления пищи. Двадцатый век принес в дома электроплиты и электропечи. Радио, свет, водопровод пришли во многие дома. Даже в деревнях некоторые семьи имеют теперь стиральные машины, пылесосы и кондиционеры. В некоторых двориках можно увидеть газовые баллоны. Когда газ кончается, маленький юркий грузовичок компании, обслуживающей район, доставит новый баллон. Но даже там, где женщины готовят по-современному, всегда есть ящичек с тремя традиционными камнями и толстым слоем пепла. Полагают, что самый старый очаг находится на острове Кудака. Между тремя его камнями лежит закопченный металлический котел с то ли прогоревшим, то ли проржавевшим насквозь дном. Отсюда, по поверью рюкюсцев, берет свое начало человечество, а пепел этого очага люди брали с собой на другие острова. Хозяйка дома молится у домашнего очага в первый и пятнадцатый день каждого месяца лунного календаря, а также по другим особым случаям. Богиня домашнего очага считается посредницей при ее общении с более могущественными божествами.

План простейшего рюкюского жилища

1. Домашний очаг. 2. Земляной пол. 3. Кухня. 4. Приподнятый пол. 5. Задняя комната. 6. Бутиданг. 7. Шкаф для постельных принадлежностей. 8. Кладовка. 9. Передняя комната. 10. Съемные раздвижные двери. 11. Подпорки крыши

Рюкюсцы — язычники-анимисты. Они верят в существование души и духов, которые живут во всех одушевленных и неодушевленных предметах. Самые главные духи — это боги. Этнографы находят некоторое сходство между синтоистскими богами (ками) и рюкюскими, однако образы и функции последних еще более неопределенны. Полагают лишь, что они могут говорить, даровать милость и посылать наказания.

На Окинаве нет даже самых примитивных идолов, не говоря уж о чем-нибудь похожем на Зевса Олимпийского, Артемиду Эфесскую или Венеру Милосскую. Здесь не встретишь и великолепных храмов, таких, например, как Кёмидзу и Рёандзи в Киото. Обычный рюкюский храм ками-асаги — это открытый со всех сторон соломенный навес на каменных или деревянных столбах. Он находится или во дворе жрицы-нуру, или на небольшой расчищенной площадке, где собираются сельские или поселковые сходки. Пол храма — голая земля. Единственная «мебель» — массивное бревно, на котором во время церемоний восседает жрица со своими помощницами. После молитв и распития церемониального вина раздаются звуки барабана. Присутствующие начинают петь и танцевать. Они верят, что' в их веселье участвуют боги.

Во многих населенных пунктах сохранились небольшие храмы — тунти-яа. Внешне это обыкновенный дом под черепичной или соломенной крышей. Внутри находится главный очаг прихода. Перед важной церемонией жрица приглашает богов принять в ней участие. Специальное вино готовится здесь за три дня до начала молебна, что служит своего рода весточкой богам. В некоторых населенных пунктах есть два, а то и три тунти-яа. Они расположены либо во дворах основателей ветви рода, либо где-нибудь неподалеку.

Самое главное место богослужений — священная роща, небольшой густо заросший деревьями и кустарником участок с поляной посредине. Здесь стоят большой камень и курильница благовоний. Камень олицетворяет богиню — основательницу деревни, но почести отдаются не ей. Она служит лишь посредницей при общении с божеством рощи. Тут никогда не поют и не танцуют. Напротив, толоса молящихся жриц приглушенны, торжественны.

Неискушенный турист, путешествуя по окинавским деревням, вряд ли отличит местные храмы от простых жилищ, священные рощи от обычных, камни на пересечении тропинок и дорог с начертанными на них таинственными иероглифами, которые предназначены для отвода злых духов, от придорожных столбов. Рюкюская религия невидима для постороннего глаза.

Боги Рюкю имеют свою иерархию. Верховной группой в пантеоне считаются божества природы во главе с богом небес. Он руководит богами моря, солнца и воды. На второй ступени находятся так называемые божества места: богиня домашнего очага, бог колодца, бог свинарника, бог рисового поля и т. п. Затем еле дуют боги — покровители отдельных профессий. Существуют свои покровители у плотников, кораблестроителей, ткачей. Жрица-нуру также имеет своего бога. Некоторые божества этой категории уже забыты, так как исчезли сами ремесла. Например, покровитель маете ров по плетению рыболовных сетей «исчез», когда на Окинаву стали завозить орудия лова фабричного производства.

Духи предков считаются божествами более низкой категории. Они обеспечивают семье связь со сверхъестественными силами. Наконец, жречество, которое на Окинаве почти полностью состоит из женщин, также обладает божественным духом. Их так и называют — каминтю (боголюди).

Рюкюсцы верят в возможность заставлять богов выполнять человеческие желания, управляя ими через молитвы и ритуалы. Недостаточное внимание к богам может вызвать их гнев и стать причиной несчастий. Так ведут себя и духи предков.

По канонам рюкюской религии, у каждого человека есть душа (мабуй), потеря которой ведет к смерти. Отлетевшая от тела душа сама направляется к склепу, откуда ее не может вызвать даже самая искусная шаманка.

Как рассказывают окинавцы, шаманка (юта) рождается с божественным предначертанием. Ребенком она может беззаботно играть с другими детьми, ходить в школу. Но, говорят, рано или поздно боги посылают ей знамение: недомогание, болезнь, страшные сны, галлюцинации, необычайные происшествия. Почуяв недоброе, женщина рано или поздно обращается к практикующей шаманке. Узнав от нее о своем долге перед богами, очень немногие сразу смиряются с судьбой, большинство продолжает сопротивляться. Тогда на них обрушивается божественный гнев (камидаари), другими словами, психическое расстройство. Боги будут гневаться до тех пор, пока жертва не встанет на путь истинный. Создается впечатление, что старые шаманки нарочно выбирают себе преемниц среди лиц, склонных к болезням, психически неустойчивых. Если учесть, что шаманок на Окинаве до сих пор в три раза больше, чем профессиональны., врачей, то вполне понятно, почему юные пациентки в конце концов оказываются в их руках. Окинавцы, имевшие дело с шаманками, рассказывали, что даже в детстве те отличались от своих сверстниц плохим здоровьем, впечатлительностью, припадками истерии. Во время камидаари другие шаманки под видом лечения убеждают избранницу принять их сан.

Все несчастья рюкюская религия объясняет действием сверхъестественных сил, шаманке же даны-де способности не только разглядеть причины бед, но и найти способ исправить положение. Поэтому «услуги» шаманки щедро вознаграждаются: за один час она зарабатывает больше, чем средний окинавец за весь рабочий день. Помимо денег, нередко преподносят подарки и угощения. Особенно много ей платят за визит домой. Большинство советов шаманки заключаются в усиленных молитвах богам и духам предков. Наказаний за ошибки не существует, кроме потери популярности и соответственно клиентуры.

Проработавший здесь семь лет учителем американец Клейтон Хогг в своей книге «Окинава» рассказывает об исцелении шаманкой Якэны больного ребенка: «После разговора с матерью шаманка положила руку на голову ребенка и, закрыв глаза, помолилась про себя. Затем два-три раза нежно подула на маленького пациента. Повторив эту операцию несколько раз, она заверила женщину, что все теперь будет в порядке. Та заплатила положенную сумму и ушла полностью успокоенная».

В четырех случаях из пяти к шаманкам обращаются по поводу различных заболеваний, а так как эффект внушения действительно имеет значение, часть пациентов выздоравливает. Можно предположить также, что шаманки недаром подбирают себе преемниц по определенным признакам. Вероятно, они ищут девушек, способных видеть биополя других людей и воздействовать на них своим биополем, то есть экстрасенсов.

Шаманки решают разные проблемы: толкование странных снов, совместимость с будущим супругом (супругой), усыновление, разорение и даже политические дела. Чтобы не узнали соседи, принято обращаться к шаманкам из другого поселка, города или деревни, но все они прекрасно осведомлены о положении дел клиента и поэтому нередко могут дать полезный совет. Среди посетителей встречаются преподаватели университетов и школ, префектуральные и муниципальные чиновники, бизнесмены.

В настоящее время религия рюкюсцев не имеет никакой централизованной организации. Верховная жрица потеряла реальную власть еще в начале XX века. Она умерла в 1942 году, не оставив после себя преемницы. Исчезли и предводительницы культа отдельных районов. Самой значительной фигурой остается теперь жрица общины. В общину, помимо родной деревни жрицы, входят обычно еще две, основанные выходцами из первой (некоторые полагают, что это, скорее всего, лишь предание). В больших городах может быть несколько жриц.

В отличие от шаманок, жрицы обретают свою профессию без приключений. Новой жрицей становится родственница прежней, как правило, старшая дочь старшего брата.

На острове Кудака существует особая система посвящения в жрицы. Как пишет в своей книге «Народ и боги Окинавы» американский этнограф Джеймс Робинсон, один раз в двенадцать лет, в год лошади по китайскому календарю, там происходит церемония, которая называется идзайхо. Крошечный остров с населением около шестисот человек имеет свою духовную иерархию. Имеется одна верховная жрица. Женщины в возрасте от 61 до 70 лет считаются старшими жрицами и ее советницами. На третьей ступени находятся островитянки от 54 до 60 лет, на четвертой — те, кому от 42 до 53. В пятую — самую младшую — категорию принимают всех женщин, кому к моменту церемонии исполнилось от 30 лет до 41 года.

В первый день этого религиозного праздника все кандидатки в жрицы проходят по узкому и короткому (чуть более метра) бревну, установленному возле ками-асаги, пол которого покрывают листьями деревьев. Считается несомненным, что неверная жена или нецеломудренная женщина обязательно потеряет равновесие. Затем кандидатки всю ночь молятся в священной роще. Завершается церемония соревнованием по перетягиванию каната и распитием специально приготовленного вина.

Окинавские жрицы председательствуют на всех важнейших религиозных церемониях общины. Раньше они разъезжали по деревням на белых лошадях. В последнее время — в автомобилях или на мотоциклах. Однако в дни религиозных праздников в некоторых местах, например в деревне Сиоя, жриц доставляют в специальных крытых паланкинах. Носят они главным образом белые кимоно. На голову надевают фиолетовую повязку, а на шею — нитку с одной или тремя похожими на когти бусинами.

Жрица служит всей общине и, в отличие от шаманок, не имеет клиентуры. Она, правда, может помолиться за успешное возвращение рыбаков из плавания, за поступление ребенка в университет и т. п., но никакого вознаграждения при этом не возьмет, так как последнее слово остается за богами. Но полагают, что отдельные жрицы могут повышать плодородие почвы, вызывать дождь и способствовать лучшему урожаю.

На первый взгляд религия рюкюсцев сдает свои позиции. Забыты многие табу, например на полевые работы или заготовку хвороста в лесу в определенные дни года. Сама жрица во время церемоний теперь посещает далеко не все святые места, которые никогда не оставляли без внимания ее предшественницы. В священные рощи свободно заходят мужчины. Религиозные праздники постепенно превращаются в веселые карнавалы и состязания.

Однако большинство населения продолжает верить в своих богов, домашний очаг и почитать духов предков. Массовая культура, мощными волнами накатывающаяся с других Японских островов и из США, не предлагает окинавцам подлинных духовных ценностей. Безработица, безысходность, рискованный промысел в море, постоянная зависимость земледельца от тайфунов и засух заставляет их искать причины своих бед и выход из положения в мире богов и духов.

Рюкюсцы по-прежнему верят, что чем больше детей, особенно сыновей, дадут им боги, тем большим вниманием будут окружены их духи после смерти. Поэтому в окинавских семьях нередко трое-пятеро детей. На декабрь 1974 года население префектуры составило 1 034 104 человека. Из них 87 процентов проживало на архипелаге Окинава, 7 — на Мияко, 5 — на Яэяме. Около 60 процентов окинавцев сосредоточилось в немногих городах: Нахе, Кодзе, Наго, Урасоэ, Исикаве, Итомане, Исигаки, Хнраре и других. Многие живут в поселках городского типа, таких, как Тогути. А на удаленных островах префектуры Минамидайто, Китадай-то, Дзамами, Агуни, Ионагуни население сокращается ежегодно примерно на 8 процентов. Почти каждый год в префектуре появляется новый необитаемый остров с остатками хижин, загонов для скота, полями, заросшими сорной травой. Суровые природные условия, частые тайфуны, удаленность от рынков сбыта делают жизнь на маленьких островах все менее привлекательной. Покидая родные места, люди перебираются на остров Окинава, где и так трудно найти работу и крышу над головой. В некоторых районах Нахи, например, стоимость жилья с 1972 по 1977 год возросла в 16 раз.

Ежегодно население префектуры увеличивается примерно на 30 тысяч человек. Это самые высокие темпы прироста во всей Японии. Рождаются новые окинавцы. В семьях большая радость. Но малышам нужна пища, кров, а лет через восемнадцать — работа. Пока на этом, одном из самых тесных уголков планеты свое место в жизни находят далеко не все.

Окинавские дети появляются на свет, как и во всех цивилизованных странах, в медицинских учреждениях. Однако во многих деревнях женщины еще рожают дома в присутствии акушерки и нескольких помощниц. Послед обычно закапывают во дворе позади дома, а сверху сажают какой-нибудь куст, чтобы туда никто не наступил. Пуповину высушивают и аккуратно кладут в пакет. Говорят, что ее хранят на протяжении всей жизни, а после смерти кладут в могилу. Во многих местах рождение ребенка отмечают большой стиркой на берегу моря. Помимо практической стороны дела, эта церемония имеет и ритуальное значение, так как соль, по мнению верующих, избавляет от всякой скверны. Вот почему там, где море далеко, все равно стирают в соленой воде. О прибавлении семья сразу же возглашает у домашнего очага и у алтаря с табличками предков, чтобы и боги, и предки знали о маленьком человеке и встали на его защиту.

Через шесть дней после родов семья отмечает так называемое полное рождение (мансанг). С этого дня ребенок может получить имя. Первенцу мальчику обычно дают имя деда по отцовской линии, но до 15 лет, к нему добавляют уменьшительный суффикс «гва». Например, Обумото — Обумотогва. Для младших сыновей строгих предписании не существует, хотя часто второй сын получает имя деда по материнской линии, а третий — брата деда по отцовской В некоторых семьях всех младших сыновей нарекали именами братьев деда по отцовской линии. Старшая дочь обычно наследует имя одной из бабушек. Эта система сохранилась еще во многих деревнях Окинавы, но горожане почти повсеместно дают детям имена, не согласуясь с традицией.

Ребенка на шестой день после рождения представляют предкам и домашнему очагу. Полагают, что у непредставленного младенца шансы на выживание ничтожны. Мать незаконнорожденного всегда просит разрешения родного отца ребенка помолиться у его очага. Согласие в этом случае приравнивается к признанию отцовства. Лишь в редких случаях мужчина осмеливается отказать. Тогда, по поверью, привидение умершего ребенка не оставит в покое дом отца и принесет ему несчастье. В Итомане, городе на юго-западе Окинавы, где живут главным образом рыбаки, ребенка на сотый день после рождения приносят к жрице, которая просит покровительствующее ей божество защитить его.

Непосвященному иностранцу имена и фамилии рюкюсцев кажутся японскими. Иногда на Окинаве действительно дают японские имена. А вот фамилии… Работая некоторое время в токийском отделении ТАСС, я был свидетелем полной растерянности переводчиц-японок, когда те пытались прочесть рюкюские имена и фамилии. Без специального словаря сделать это можно, лишь посмотрев соответствующее сочетание иероглифов… на географической карте.

Сто лет назад фамилии были только у аристократов. В 1689 году король учредил контору генеалогических записей и даровал каждому знатному роду по китайскому иероглифу для фамилии. Определенный иероглиф всегда входил и в имена знати. Например, мужчины рода Бу носили фамилию Бу. а к имени добавляли иероглиф Ки. Соответственно их имена звучали так: Кидзо, Киэ, Киё, Кидзэн.

После ликвидации королевства каждая семья по указу японских властей была обязана взять себе фамилию. Почти все остановили свой выбор на названии какого-нибудь населенного пункта, речки, замка, долины, горы и т. п. Вот почему прочитать окинавские имена помогает подробная географическая карта, где рядом с иероглифическим написанием есть латинская транскрипция. Бывают, правда, случаи, когда даже самую простую фамилию правильно не может прочесть никто, кроме ее носителей. Дело в том, что все названия на Окинаве читаются по-рюкюски, а часть фамилий, образованных теми же иероглифами, по-японски. Например, фамилия Тамагусуку (по-рюкюски «королевский замок») у другого человека может читаться по-японски Осиро. В таких случаях окинавские газеты приходят на помощь читателям и мелким, еле различимым шрифтом дают транскрипцию нелегкой фамилии. Впрочем, так поступают и газеты на других японских островах.

При короле простые люди вместо фамилий пользовались названиями дворов. Взрослые сыновья, кроме старшего, создавая свои семьи, всегда селились неподалеку от отчего дома, старший же становился наследником. Каждый новый двор получал свое название, куда обязательно входило название родительского. Как это осуществлялось на практике, записали в своей книге «Окинавская деревня Тайра» американские супруги-этнографы Томас и Хацуми Марецки. Одну из генеалогических схем этой деревни, прослеженную на протяжении шести поколений, вы можете посмотреть на с. 92.

Как видно, часть названий дворов происходит от географического положения по отношению к родительскому дому, другие же показывают лишь последовательность отделения от него. Иримиагарифукудзигва, согласитесь, выглядит несколько громоздко. Однако в общении односельчан друг с другом они нередко удобнее фамилий и содержат полную информацию о степени родства и даже адрес. К тому же многие ветви, в которых состоят десятки человек, взяли себе общую фамилию. Неизвестно, что проще: объяснить, кого вы имеете в виду, или выговорить длинное слово.

Употребление подобных названий — не просто дань традиции. По местным понятиям, общество состоит не из отдельных людей, а из дворов-семей. Ответственность перед семьей и предками за свои поступки, как и ответственность семьи за деяния предков, — основа психологии рюкюсцев. Человек, бросающий вызов этой морали, встретит всеобщее осуждение и будет вынужден либо исправиться, либо покинуть деревню. С раннего детства и до глубокой старости проносит рюкюсец чувство принадлежности к семье, ветви рода, роду и уважение к предкам.

Окинавские женщины носят младенцев за спиной. На выставке я часто видел, как они разгуливали по павильонам, а уставшие от многочасовой прогулки дети спали. Головка малыша свешивалась и моталась из стороны в сторону к ужасу наших женщин. Считается, что уже за спиной матери японские ребятишки постигают азы национального этикета. Окинавские дети этого этикета, скорее всего, не узнают. Церемониальные поклоны, расшаркивания и супервежливость на островах Рюкю не в ходу. Рюкюсцы более просты в обращении, общительны и, кажется, больше любят шутки и смех. Может быть, поэтому и назвали Окинаву «островом улыбок».

Никакое веселье здесь не обходится без крепких напитков, и окинавцы потребляют их в большом количестве. Однако мне так и не довелось быть свидетелем какого-либо хулиганства или потасовки. Умение пить, сохраняя человеческое достоинство, ценится не ниже прочих мужских добродетелей. Схема окинавской вечеринки довольно необычна. Женщины сидят в отдельной комнате и обсуждают свои дела, а всех собравшихся мужчин обходят дочери хозяина дома, предлагая им стаканчики с виски, сакэ и пивом. Сидят все на полу вокруг небольшого низенького стола, куда ставят лишь часть закусок, состоящих, как правило, из консервированных овощей, продуктов моря и типичных рюкюских кушаний: жареной свинины, сладкого картофеля вперемешку с овощами и густым соусом. Пропустив несколько стаканчиков, гости закусывают. Это пока разминка, тосты будут впереди.

Начинает их хозяин дома, но обращается он не ко всем собравшимся, а к самому почетному гостю, который сидит рядом. Хозяин приподнимается со своей подушки и с бутылкой в руке направляется к гостю. Налив стаканчик, он протягивает его со словами приветствия. Гость выпивает все до дна, снова наливает виски и подает хозяину с ответным тостом. Выпив содержимое, хозяин идет к следующему гостю и так далее, пока не обойдет всех. Он еще находится в начале своего нелегкого пути, когда вслед за ним по кругу отправляется с бутылкой в руке самый почетный гость, затем третий, четвертый… Этот процесс на некоторое время прерывается звуками джамисэна. Кто-нибудь исполняет народный танец. Танцоры сменяют друг друга. Затем тосты возобновляются. За семь лет жизни на Окинаве уже упомянутый мной американец Клейтон Хогг, по книге которого я составил эту схему, не раз присутствовал на местных вечеринках, но был не в силах досидеть до конца.

Я и сам неоднократно убеждался в том, что окинавцы не прочь выпить. Маленькие продовольственные магазины имеют у входа широкий навес, под которым стоят столики. Радостное событие можно отметить с друзьями тут же, купив сакэ (японскую рисовую водку) или авамори (местную рисовую водку), которая в два раза дешевле, но вдвое крепче. Два-три окинавца берут одну бутылку емкостью 1,8 литра и легко с ней справляются. Один из таких магазинчиков, которым владела госпожа Сирома, добродушная курчавая женщина лет пятидесяти, располагался рядом с нашими домиками, и мы нередко покупали там продукты. Однажды меня и еще двух работников павильона мужчины, жившие по соседству, пригласили разделить с ними небольшое торжество: сын одного из них за час до того победил в беге на сто метров с неплохим временем. Одна бутылка низкосортного виски «Никка» была уже пуста, вторая наполнена наполовину. Мы выпили по рюмке за успехи их детей. Окинавцы, которые запивали все кока-колой и почти не закусывали, как будто не пьянели. «Чего тут пить», — ответил отец виновника торжества, сделав пренебрежительный жест в сторону пустых бутылок, когда кто-то из нас выразил на этот счет свое удивление.

Еще недавно наиболее значительным торжеством в семье было тринадцатилетие сына или дочери, на него приглашались и родственники, и соседи. С этого времени мальчик мог носить мужскую прическу — пучок с большой заколкой, девушкам же делали татуировки на тыльной стороне ладони. Этот обычай был запрещен японскими властями, и П. Ю. Шмидт наблюдал татуировки только у женщин старше 40 лет. Спустя полвека я увидел лишь одну татуировку — на руках Мадзуру Кокэн, когда она разрезала ножницами ленту в день открытия «Экспо-75». Это был самый простой из известных этнографам рисунков: несколько овальных пятен, каждое величиной с боб, покрывали суставы пальцев, и три виднелись на тыльной стороне ладони. П. Ю. Шмидт сумел запечатлеть два традиционных узора на бумаге во время посещения острова Амамиосима.

Татуировки на руках женщин.

По рисункам П. Ю. Шмидта

Правый рисунок называется «цветок», левый, напоминающий разводы черепахового панциря, так и именуют «черепаха». Наносились они «индийскими чернилами», разбавленными ава-мори.

Существуют несколько объяснений этому вымершему обычаю. Согласно первому, жители островов Рюкю надеялись таким образом обезопасить своих дочерей от пиратов, поставлявших живой товар в публичные дома Японии и других стран. Татуировки же делали местных женщин совершенно непривлекательными для иноземцев. Вторая версия толкует обычай делать татуировки как часть обряда инициации, знаменовавшего конец детства. Действительно, регистрационные записи шестидесятилетней давности говорят, что замужество в четырнадцатилетием возрасте было в те времена обычным явлением. На острове Мияко, издавна славившемся своими искусными ткачихами, татуировки на руках женщин отражали достигнутое ими мастерство. Таканоя, автор упомянутой ранее публикации в журнале «Фудзоку гахо», утверждает, что татуировки жительниц Мияко точно соответствовали освоенным ими на ткацком станке узорам. У пожилых мастериц, по его словам, они доходили до локтей. Американский этнограф Клэренс Глэкен в своей книге «Великий Лучу» (так тоже в прошлом называли острова Рюкю) высказывает предположение о связи татуировок с семейно-родовыми отношениями и системой названий дворов. К сожалению, его версия пока не исследована, да и трудно приступать к изучению этого вопроса сейчас, когда самым «юным» носительницам татуировок 90 —100 лет и осталось их совсем немного.

Каждому, наверное, приходилось хоть раз в жизни ездить на экскурсионном автобусе. За сравнительно короткое время из его окна можно увидеть многое. Но длительные поездки, несмотря на прекрасную погоду, захватывающие пейзажи и волнующие встречи с седой стариной, могут через несколько часов утомить путешественников, притупить их внимание. Глядишь, один-другой уже дремлет, не замечает окружающую его красоту. На Окинаве я лишний раз убедился, что во время путешествия многое зависит от хорошего экскурсовода.

14 ноября — день поездки по острову — выдался мрачным, в дороге нас застал дождь. В ноябре и декабре он льет почти ежедневно. Капли струйками стекали по окнам автобуса, навевая тоску.

Цветные фотопленки, заранее приготовленные для окинавских достопримечательностей, лежали в карманах мертвым грузом. В такую погоду невозможно отличить метелки тростника от ковыля. Унылое серое море сливалось с таким же свинцово-дымчатым небом, ярко-зеленые островки превратились в невыразительные темные нагромождения. Поездка наша закончилась бы так же скучно, как и началась, если бы к нам не присоединилась девушка-экскурсовод из окинавского экскурсионного бюро. Ее звали Кадзуко. Она впорхнула в автобус сразу после Наго, у морского парка.

Чтобы поднять наш дух, она спела окинавскую песенку про двух влюбленных и перевела ее на японский язык. У нее был прекрасный высокий голос, профессиональный слух и очаровательная улыбка. Чтобы не ударить в грязь лицом, мы хором запели «Ой, полна-полна моя коробушка». Любители спеть достали гитары, и песня заполнила автобус, вырвалась из окон и, казалось, заставила звенеть колючую проволоку американской базы, тянувшуюся вдоль дороги.

Кадзуко научила нас нескольким рюкюским фразам, в том числе и объяснению в любви. Но я не записал их, напрасно понадеявшись на память.

— По вашему мнению, осенний дождь — скверная штука, — затронула она, наконец, погоду, — но мы, окинавцы, так не считаем. Поздняя осень на Окинаве — сезон свадеб. По обычаю, жених должен посадить в. день свадьбы дерево семейного счастья, а лучшего времени, чем дождливая осень, для этого не придумаешь. Дереву ведь нужно много влаги.

Дождь по-прежнему хлестал по стеклу, но он уже «не делал погоды».

— Окинавская свадьба отличается от свадеб на других островах Японии, — продолжала Кадзуко. — Она намного веселее. Гостей обычно более ста человек, иногда гуляет почти вся деревня. Конечно, ни у молодых, ни у их родителей средств на такое пиршество никогда не хватит, поэтому гости приносят деньги в конвертах. И эта сумма перекрывает расходы, в остальных же районах страны молодым приходится добавлять.

Существуют и другие особенности окинавских свадебных обрядов. Свадьба здесь начинается только во время прилива. Молодые сидят на почетном месте. Жених в строгом костюме, невеста в нарядном кимоно со сложной прической или в высоком парике. Нередко на официальной части церемонии лицо невесты покрывает густой слой белил и помады. После пышных речей в честь новобрачных невеста появляется уже в обычном платье и без белил. С этого момента тамада начинает рассказывать анекдоты и задавать жениху с невестой весьма щекотливые вопросы об их интимной жизни. По местным понятиям, все это в порядке вещей, как и то, что невеста уже носит под сердцем ребенка. Во многих районах Окинавы после достижения согласия между родителями жениху разрешается ночевать у невесты. Будущих супругов так и называют «ночная пара». При этом жених до двух лет безвозмездно работает на будущих тестя и тещу.

Как бы далеко ни заходили отношения юноши и девушки в окинавской деревне, никто в них не вмешивается. Куда строже были местные нравы, когда Ромео жил в другой деревне. Девушке тогда устраивали хорошую взбучку. Доставалось и кавалеру, если его заставали с ней наедине. Влюбленных сажали на доску или бревно и катали по деревне. Правда, брак с чужаком мог состояться, если жених заплатит крупный штраф всем холостякам — односельчанам невесты. Штраф этот назывался нма-дима (лошадиный штраф) — по аналогии с катанием на бревне — и принимался как деньгами, так и спиртным. Но, судя по рассказам пожилых окинавцев, междеревенский брак был очень редким явлением. От них я узнал, что невесту обычно искали среди родственников, за исключением дочерей брата отца. В таких случаях жениху не приходилось отрабатывать выкуп. И сейчас в окинавских деревнях около половины свадеб происходит внутри одной ветви рода. Особенно чтут эту традицию в глухих северных районах. В прошлом многие браки заключались по сговору. Большое значение придавалось мнению шаманки или гадателя относительно совместимости жениха и невесты. При этом она, как правило, обращалась к китайскому гороскопу.

Межсословные браки в королевстве Рюкю были также крайне редки. Девушкам из знатных семей женихов всегда подбирали родители. Выкупа, отработок и обязательного проживания в доме родителей невесты не практиковалось. Более того, невесту почти никогда не выбирали среди родственников. К началу второй мировой войны от сословных различий остались лишь воспоминания. Были забыты и особые брачные обычаи знати.

Наиболее быстро прощается с традициями городская молодежь. Остался незыблемым лишь денежный выкуп. Сумма его довольно велика — несколько месячных зарплат, но, как правило, деньги возвращаются молодым в виде мебели и других необходимых по хозяйству вещей.

Окинавцы обычно женятся в возрасте 24–25 лет, а женщины выходят замуж в 22–23 года. Возможность самостоятельно обеспечивать семью — непременное условие для мужчины. Я встречал окинавцев, которые и в 30 лет оставались холостяками. «Нам не на что содержать семью», — повторяли они одну и ту же фразу, Некоторые из этих людей не имели постоянной работы, а один числился диспетчером в американском военном гараже. У него не было твердого заработка. Когда нечего было делать, его отправляли домой без гроша в кармане. Вынужденные простои администрация не оплачивала. Так обходятся почти со всеми окинавцами, работающими на американских базах.

В окинавской семье больше всего забот у старшего сына. На его попечении не только жена и дети, НО' и престарелые родители. Недаром в крестьянских хозяйствах ему выделяют большую часть земельного надела. Младшие сыновья после свадьбы имеют отдельные жилища, которые тем не менее считаются ответвлениями отцовского дома. Когда они уже построены, из родительского очага берут горсть пепла и рассыпают на новых очагах, как это делают при переезде всей семьи. Преемственность очага сохраняется на протяжении столетий. Пепел из родительского очага кладут также в небольшую коробочку возле плиты, на которой готовят. Перед переселением в новый дом младший сын просит у предков родительского дома защиты и поддержки. Мать молится очагу, чтобы и боги знали о переселении сына. Так создается новая ветвь рода.

В любой окинавской деревне можно по цепочке найти самый древний, всеми почитаемый дом. В некоторых деревнях почти все жители — потомки овеянной легендами первой семьи, которая обитала в этом доме. Окинавские роды объединяют всех родственников по мужской линии, многие так разрослись, что не умещаются в одной деревне.

Каждый род делится на ветви. Ветвь дома основателя рода считается старшей. Часто ее называют ветвью старшего сына. Другие могут называться ветвями второго сына, третьего сына и т. д. Уильям Лебра в книге «Окинавская религия» приводит в качестве примера род Ханья, дом основателя которого находится в деревне Тэруя, ветвь второго сына — в деревне Канэгусуку, а ветвь третьего сына — в Какадзу. Нетрудно догадаться, что название каждой ветви означает не основание ее родными братьями, а лишь последовательность отделения. Часто отделение происходило так давно, что дом основателя рода уже никто не помнит и его роль переходит к дому основателя ветви. Ветвь в свою очередь делится на новые ветви, и у каждой появляется свой старший дом.

До замужества женщина остается членом отцовского рода, а затем переходит в род мужа. Исключение составляют Жрицы общин и жрицы родов (кудии). Они служат роду своего отца. В прошлом им даже запрещалось выходить замуж.

Если семья остается без сына — горе всему роду. Согласно поверью, дух человека, оставшегося без наследника, будет маяться и приносить людям несчастье. Когда в семье одни дочери, родители обязаны кого-нибудь усыновить. Усыновленный должен быть непременно из второго поколения, например сын старшего или младшего брата главы семьи. Если это невозможно, усыновляется ребенок из дома других близких родственников и, как правило, из старшей ветви. Принятый в семью сын имеет все права родного и наследует дом вместе с реликвиями предков.

Во время войны многие семьи были либо полностью истреблены, либо остались без наследников. Таблички с именами их предков перекочевали в дома ближайших родственников и хранились до тех пор, пока там не женился младший сын. Он забирал их с собой на старое место и принимал название двора вымершей семьи. Теперь предки той семьи становились его предками. Так даже исчезнувшая семья не оставалась без продолжателя рода.

Основа основ рюкюской системы почитания предков состоит в том, что ни один человек, особенно мужчина, не должен умереть, не оставив потомков, которые могли бы за него молиться.

Если средний сын умирает до свадьбы, его табличка остается в отцовском доме до свадьбы младшего сына. Она переносится в жилище новобрачных и почитается как реликвия основателя дома. Но такой церемонии удостаиваются лишь умершие юноши или мальчики старше шести лет. До этого возраста детей как бы еще не считают людьми.

Когда Кадзуко рассказала об окинавских свадебных традициях, ее тут же спросили, есть ли у нее жених.

— Есть, — ответила она, нисколько не смутившись, и быстро перевела разговор на другую тему.

Дождь то переставал, то вновь обрушивался на автобус. Лишь однажды, когда мы были в ботаническом саду, сквозь нагромождение темных туч блеснуло солнце. Словно бриллианты заиграли в его лучах капли на листьях кокосовых пальм. Хорошо будут расти деревья, посаженные этой осенью молодыми окинавскими семьями.

Мы попрощались с Кадзуко возле ее дома на окраине Нахи. Тайком от нее во время остановки на одной из центральных улиц города мы купили большой букет роз. Девушка стояла в дверях автобуса и, прощаясь, еле заметным движением смахнула набежавшую слезинку.

Ее называют сказкой в камне, но ни одна сказка не захватывает так, как пещера Гёкусэндо, и ни одно творение зодчих не может поспорить с ней по красоте. Ее ведь создавала сама Природа, а заняла эта работа 300–400 тысяч лет.

Десятки поколений окинавцев наблюдали, как вырывается из земных глубин мощный поток. Но никто не отважился заглянуть в его истоки, открыть тайну. Лишь в 1968 году группа спелеологов японского университета Эхиме достигла сердца пещеры. Свет фонарей блуждал по каменным сводам с необыкновенными по размерам и формам сталактитами и сталагмитами. Прошло всего четыре года, и пещера приняла первых экскурсантов. Сегодня уже нет необходимости обвязывать друг друга веревками и надевать непромокаемые комбинезоны.

Вдоль ряда стройных, как будто причесанных под одну гребенку кокосовых пальм автобус въезжает на территорию заповедника. Две минуты ходьбы по усыпанной красноватым гравием аллее с шеренгой таких же пальм — и перед вами бетонный куб с дверью посредине. Здесь вы на полчаса расстанетесь с солнцем.

Длина пещеры 4,1 километра. В отдельных ее залах высота потолка достигает 25 метров. В Японии — она третья по величине, а по количеству сталактитов (их 460 тысяч — двадцати пяти видов) с ней не может сравниться ни одна пещера Азии.

У крутой каменной лестницы надпись: «Фотографировать запрещается! Вспышки вредно действуют на сталактиты!» С верхней площадки вход в пещеру кажется маленьким черным пятнышком на фоне белых сводов, через каждые 20 метров освещенных яркими неоновыми лампами. Они бросают свет только по обе стороны свода, и от этого уходящий вглубь тоннель кажется сотканным из темных и светлых колец, сходящихся далеко внизу. Там путь, проложенный недавно человеком, кончается, и начинается тот, что был проделан в грунте подземными водами. Это — не что иное, как спрессованные веками ракушки. Поток воды, встречая толщу известняка, растворяет его и прорывает причудливые подземные тоннели. Просачиваясь через своды пещеры, капли падают на дно, почти полностью насыщенные известью. На месте отрыва капли медленно, по миллиметру за несколько лет, вырастают каменные сосульки — сталактиты. Тысячелетия превращают их в колонны с заостренной нижней частью, где капли воды продолжают свою работу. Падая на дно пещеры, они образуют сталагмиты, направленные острием вверх. Долгое время сталактит и сталагмит составляют как бы колонну с базой и с капителью, но без середины. Проходят тысячелетия, и колонна, наконец, готова целиком.

Одна такая колонна — Подпорка небес — поджидает туристов в самом начале пути. Она словно десятки стволов мангровых зарослей вырастает из пола и устремляется к потолку пещеры, а вокруг спускается белая бахрома из маленьких сталактитов. Не менее сотни таких же сталактитов сплелись в одну занавеску, край которой почти достает до перил мостика. Это скопление так и названо Отутюженной занавеской.

Перебравшись по мостику через бегущий поток, экскурсанты вступают в Подземные джунгли. Река здесь прорывается через массивные зубчатые ворота, похожие на те, что опускались в старинных замках. Далее пол пещеры образует чашу цвета золота высокой пробы. В изумрудно-зеленой воде отражаются нависшие над ней золотые «сосульки». Своим цветом берега чаши обязаны особому виду известняка, который здесь называют нанкуваси, а вот причину такой окраски воды до сих пор объяснить не могут.

Следующий зал — Жаркий туман. Но ничего похожего на туман здесь нет. Наоборот, видимость — четкая, и вода на дне зала прозрачна, как стекло. Зато возникают ассоциации с жаром. Подобные стены мне приходилось видеть там, где в годы войны поработали струи огнеметов. Повсюду висят мелкие черные сталактиты, напоминающие оплавленный кирпич.

Далее пешеходный мостик бежит к Пасти дракона. В этом зале есть действительно довольно широкий и глубокий грот, ощетинившийся массивными острыми зубьями — сталактитами. Из чрева грота в круглый водоем с трехметровой высоты низвергается водопад.

Пройти через зал Копий и остаться сухим невозможно. На каждый квадратный метр потолка приходится десятка четыре маленьких острых сталактитов. То от одного, то от другого отрывается капля и шлепается на мокрый и скользкий настил.

Пройдя мимо белых, как верхушки ромовых баб, сталагмитов Колокола и Пагоды, вы попадаете в последний — самый большой (длина 80 метров, ширина 20 метров) и самый красивый зал Тоёдо. Мостик делает петлю вдоль его стен двадцатиметровой высоты, переходящих в свод-шатер, усыпанный маленькими тоненькими сталактитами. Навстречу им поднимаются сталагмиты гораздо больших размеров. Их тут особенно много, так как в Тоёдо почти нет воды: подземная речка минует этот гигантский зал. Дальний конец его освещен так, что кажется, будто сквозь толщу потолка пробивается солнечный свет. Впрочем, до поверхности недалеко — такая же лестница, что и у входа в пещеру, и вы выбрались из подземного царства.

На территории заповедника в одном из гротов примостилось небольшое старинное кладбище. Оно словно нарочно подчеркивает здесь мимолетность человеческой жизни рядом с вечностью камня.

Изъеденный ветром и дождями, свод хранит скопление погребальных урн — глиняных горшков высотой около 70 сантиметров и диаметром около полуметра. Стенки гладкие, без всякого рисунка. Некоторые урны накрыты простыми глиняными крышками. Из других прямо на экскурсантов пустыми глазницами смотрят черепа. В глубине — груды человеческих костей.

Здесь хоронили с начала нашего тысячелетия и до конца XVIII века. Это так называемый открытый способ захоронения. Сначала покойника оставляют в деревянном гробу без крышки на берегу моря у грота. Когда процесс разложения завершится, родственники умершего устраивают вторые похороны. Они очищают кости от всего, что на них осталось, отмывают их рисовой водкой и складывают в урну, которую здесь называют дзисигаами. Урну ставят в грот, рядом с другими. П. Ю. Шмидт видел еще свежие захоронения такого рода неподалеку от поселка Накидзин. Сейчас так хоронят только на острове Кулака.

Еще один тип рюкюских погребений — это древняя могила адзиси, вырытая в склоне холма небольшая пещера с дверцей. Там лежат кости предков — основателей рода. В таких могилах уже несколько лет никого не хоронят, однако возле них периодически появляются цветы и подношения.

У простых крестьян могила основателя рода может быть найдена в той деревне, где живет старшая ветвь рода. Адзиси аристократов находятся в деревнях, где их предки правили во времена феодальной раздробленности Известно, что адзиси знатного рода Бу около четырех столетий назад появилась в деревне Тэруя, где его основатель был местным князем. В настоящее время ни один член рода не живет уже в той деревне, однако раз в год все Бу собираются, чтобы оказать почести старинной могиле.

Последним пристанищем большинству окинавцев служат каменные или бетонные склепы. На Окинаве их более сорока тысяч, а в одном месте сосредоточено обычно не более двух-трех десятков. Склепы бывают двух видов. Один из них — «панцирь черепахи». Эти могилы имеют три стены: четвертая — склон холма. Крыша либо выгнута, как спина черепахи, либо ее единственный скат напоминает гигантскую подкову, внешняя сторона которой упирается в землю. Чаще встречается другой вид склепов — с двухскатными крышами. Их нередко ставят вдоль дорог. Размеры бывают разные. Продолговатые с двумя дверями склепы величиной с крестьянскую хижину можно было увидеть прямо за оградой «Экспо-75». Их ряды тянулись между шоссе № 58 и линией автоматической дороги КРТ. Меньшие, с одним входом, стояли вдоль узкой ленты асфальта, соединявшей коттеджи советских работников выставки с шоссе.

«Панцири черепахи», как правило. — родовые могилы, то есть там хоронят всех членов рода. Многие имеют две камеры: левую и правую. В правую вносят гроб с телом, и там он находится от одного года до трех лет или до следующих похорон. После обработки останков урну с костями ставят в левую камеру. Она будет находиться там, пока жив хотя бы один человек, знавший покойного. Самая высокая честь, которой может быть посмертно удостоен член рода, — погребение в левой камере склепа. Туда кладут, например, останки жриц. Их никогда не отмывают, потому что они считаются чистыми. Почетным правом захоронения в левой камере пользуются и долгожители — люди, достигшие 88 лет.

Права быть похороненным в родовом склепе не имеют преступники, опозорившие себя и близких, а также самоубийцы и люди, умершие насильственной смертью. Все они, согласно поверью, превращаются в привидения или в злых духов. В небольшой отдельной могиле хоронят детей, не достигших семилетнего возраста.

В уезде Мотобу, где, по данным переписи, на 1 октября 1973 года проживало 17152 человека, имеется не менее сотни склепов. Лишь немногие из них родовые, большинство принадлежит отдельным семьям. Ранее привилегией иметь отдельный склеп пользовалась лишь знать, сейчас в деревнях и поселках, не говоря уже о городах, живут переселенцы из других, часто весьма удаленных районов префектуры. Когда кто-нибудь из них умирает, его останки либо перевозятся на родину, либо семья строит новый склеп.

В ноябре умер семидесятипятилетний старик, которого мы часто встречали в магазине г-жи Сиромы. Его маленькую хижину у подножия горы почти полностью скрывали стебли цветущего уже в то время тростника. Небольшой клочок земли — соток пятнадцать — не давал возможности собрать достаточно средств на ремонт дома. Темные некрашеные доски рассохлись и разошлись от проливных дождей и беспощадных лучей тропического солнца. Но вскоре после смерти старика на кладбище привезли бетонные плиты, и каменщики принялись ставить стены нового довольно большого склепа. Через несколько дней перед ним возник тесный дворик с аккуратной бетонной оградой высотой около полуметра.

Некоторых окинавцев, похоже, не пугают расходы, связанные с сооружением семейных гробниц. Они залезают в долги и даже разоряются. Но рост цен на стройматериалы и дороговизна работ привязывают многие семьи к родовым захоронениям, поддержание которых обходится дешевле, чем устройство новых.

В Мотобу, как и во многих других районах префектуры, традиционные похороны вытесняются кремацией. К дому покойного подъезжает машина, у которой вместо кузова золоченый, обитый красным бархатом паланкин, увенчанный резной деревянной крышей. Гроб ставят на паланкин и отвозят в крематорий. Оттуда прах в маленькой урне переносят в склеп, вход в который закрывают каменной плитой, а ту в свою очередь закладывают массивным камнем. На него ставят маленькую вазочку с цветами, бутылочку с каким-то питьем, светильник, две чашки с едой, бумажный зонтик. На деревянный поднос кладут две глиняные плитки с бумажными цветами. Между ними помещают табличку с посмертным именем усопшего. Слева к стене склепа прислоняют деревянные сандалии. Все это якобы пригодится покойному в загробной жизни. По обе стороны склепа к длинным бамбуковым шестам прикрепляют знамена — белые полотнища с черными иероглифами. Концы шестов веревочкой привязывают к вбитым в землю крючкам.

Эти реликвии остаются у склепа в течение сорока девяти дней традиционного траура, а у домашнего алтаря каждый день появляется чашка сакэ и миска с едой. В определенные дни родственники покойного приходят во дворик склепа, чтобы положить у его дверцы свежую еду и питье. На сорок девятый день могилу и дворик убирают, а все похоронные принадлежности тут же сжигают.

Семья отмечает первую, третью, седьмую, тринадцатую, двадцать пятую и тридцать третью годовщину смерти, оказывая покойному те почести, что и во время траура. После тридцати трех лет его уже никак не выделяют среди других погребенных в склепе родственников.

23 июля 1978 года вся Окинава справляла последние поминки по погибшим в годы войны. Но люди всегда будут приходить в этот день в Парк мира в Итомане.

Пирамидообразные крыши рюкюских домов можно увидеть сегодня в странах Южной Америки, на Филиппинах, во многих районах США. Готовясь к захвату островов Рюкю, американское командование тщательно изучало обычаи и нравы их жителей по данным полицейского управления Гонолулу, где было, очевидно, немало сведений о всех иммигрантах, как потенциальных смутьянах и преступниках. В префектуре Окинава проживает лишь сотая часть населения Японии, но три пятых эмигрантов из этой страны — окинавцы. Сопоставьте эти цифры. В Японии немало густонаселенных районов, но нигде нет такой острой нехватки земли и рабочих мест, как на Окинаве. Проблему лишних людей вполне можно было решить, создав и на этой далекой окраине местную промышленную базу. Но японские монополии не желали вкладывать средства в южные районы, бедные природными ресурсами и квалифицированными рабочими. Не могло успешно развиваться на крошечных наделах и сельское хозяйство. Вот почему правительство развернуло в префектуре кампанию за эмиграцию. Здесь даже были созданы специальные центры, где обучали, как выжить на чужбине.

До того как империя вступила во вторую мировую войну, более ста тысяч (практически каждый пятый) окинавцев жили в эмиграции. В 1944 году их число достигло 331 927, а население префектуры в то время не превышало 600 тысяч. Так рюкюсцы, которые за столетие до этого почти не покидали своих деревень, стали одним из самых расселенных по Земному шару народов. К 1946 году 180 тысяч человек были репатриированы из бывших японских владений на разоренные и выжженные войной родные острова.

Те из эмигрантов, кому удается «выйти в люди» на чужбине, помогают родным, оставшимся на Окинаве. Многие приезжают навестить своих во время праздника поминовения предков. Никогда дороги Окинавы не бывают так забиты транспортом, как в эти дни.

На выставке мне неоднократно приходилось встречать пожилых рюкюсцев, приехавших посетить родные края. Сначала я был удивлен, когда старик-рюкюсец заговорил со мной на чистом английском. Он прибыл с Гавайских островов, где у него есть небольшая плантация. Привыкший на Окинаве трудиться на своем крошечном участке до седьмого пота, на чужбине он смог стать на ноги, приобрести гораздо больший надел и даже сколотить кое-какое состояние. Другой эмигрант приехал погостить из Бразилии. В канадском павильоне, где ему вручили памятные подарки по случаю отмечаемого повсеместно в Японии Дня почета престарелых, на его белую рубашку прикрепили красный бантик. Такие носят в этот день все, кому перевалило за семьдесят.

Популярной фигурой у работников нашего павильона был хозяин сауны: нашлись любители легкого пара. На выставке его принимали как почетного гостя. Было ему лет сорок. Долгое время он жил в Аргентине, скопил там небольшой капитал и перед открытием «Экспо» распахнул двери своего заведения.

Однако погостить, а тем более вернуться могут далеко не все. Тут и без того десятки тысяч не имеют работы. Время идет, другие префектуры испытали экономический подъем, но Окинава под властью американцев оставалась отсталой окраиной. Не принесли каких-либо существенных перемен к лучшему и последние годы.

С самолетов, прибывающих в аэропорт Нахи, нередко выносят дзисигаами. Их отвозят потом в различные районы Окинавы, чтобы захоронить в старинных родовых склепах. Рюкюсцы, проживающие за рубежом, совершают там лишь первые похороны и делают временные могилы. Вторые, похороны должны состояться на родине. Они считают, что на чужбине можно найти свое место в жизни, но души обретают вечный покой только на родной земле. Все они когда-нибудь должны туда вернуться.