Персоны и персонажи

Максим Горький не советовал молодым писателям начинать произведение с прямой речи. Ярослав Гашек этого не знал и поэтому начал роман так:

«— Убили, значит, Фердинанда-то нашего, — сказала Швейку его служанка…».

Неизбежным следствием этих слов стало вступление Йозефа Швейка в мировую войну. С ним и автор шагнул в мировую литературу.

Гашек не дописал «Похождения бравого солдата Швейка». Он никогда не перечитывал и не правил текста. Может быть, в этой недосказанности, в легкой небрежности — особая прелесть книги. Писатель прервал диктовку романа тоже на прямой речи — речи подпоручика Дуба, исполненной имперского идиотизма:

«…Патриотизм, верность долгу, самосовершенствование — вот настоящее оружие на войне. Напоминаю вам об этом именно сегодня, когда наши войска в непродолжительном времени перейдут через границы……

Из-за смерти автора Швейк так и не переступил границы Австро-Венгрии. Это его создатель забрался вглубь России, аж до Иркутска. Зато Швейк с легкостью перемахнул рубежи чешской национальной культуры и стал достоянием читателей всего мира.

Бродяга и кутила

Гашеки издавна крестьянствовали в Южной Чехии. Отец писателя, Йозеф Гашек, первым из всей родни выучился и стал преподавателем в пражской гимназии. Ему было уже за тридцать, когда у пани Катаржины Гашековой родился первый сын, Богуслав. А через три года, 30 апреля 1883-го, появился на свет Ярослав Гашек. С ними жила еще и племянница-сирота. Семья едва сводила концы с концами. Гашек-отец постепенно ожесточался, начал пить и умер, не дожив до пятидесяти лет.

Ярославу было тогда тринадцать. Начались скитания по квартирам, пришла настоящая нужда. Впечатлительный и темпераментный по натуре, Ярослав долго был подавлен тяжелыми условиями жизни. В гимназии он был поначалу на хорошем счету, но постепенно утрачивал интерес к учебе. Возможно, его, как и его сверстников, перекормили «любовью к большой родине» (к Австро-Венгрии), которой правил «Его Апостольское Величество император»… В 1898 году Ярослав бросил гимназию, некоторое время работал в аптеке и в магазине. А потом поступил в коммерческое училище, где в 1902 году завершил свое образование.

Ярослав Гашек — служащий банка «Славия», 1902

Летом 1900 года, во время каникул, Ярослав впервые отправился в путешествие по Чехии и Словакии. Наверное, крестьянские корни давали о себе знать, он чувствовал себя своим в деревне, с простыми людьми. Уже во время первого путешествия он познакомился со словацкими будителями — так называли чешских и словацких патриотов-просветителей. Особенно запомнилась Гашеку встреча с доктором Душаном Маковицким, позднее ставшим личным врачом Льва Толстого. С тех пор «охота к перемене мест» стала частью натуры и образа жизни Гашека — он часто срывался с места и пускался в странствия. Когда у него заканчивались деньги, столичный путешественник превращался в форменного бродягу. Местные жители никогда не отказывали веселому и общительному парню в еде и ночлеге, но случалось ему и в стогу сена ночевать. Иногда с Гашеком отправлялись его друзья, и всякий раз не выдерживали испытаний бродяжничеством, возвращались в Прагу.

Гашека манили дальние страны, куда он пока не мог добраться, он мечтал о карьере дипломата. Однако, консульская академия в Вене была кастовым учебным заведением, и чеху из бедной семьи вход туда был закрыт.

После окончания коммерческого училища Ярослав получил место служащего в столичном банке «Славия». Все бы хорошо, но «дух бродяжий» не давал покоя. Однажды Гашек встретился с другом и вдохновенно рассказывал ему о последнем путешествии. Вдруг запрокинул голову, посмотрел на небо и звезды и сказал: «Сегодня я получил за сверхурочные, деньги у меня есть, махну-ка ночью в Словакию!» И, действительно, уехал. Следовали гневные послания из банка, Гашека разыскивали, он, вернувшись, каялся и… снова исчезал. Рассказывают, что он будто бы ездил в Африку помогать бурам в борьбе с англичанами, как Капитан Сорвиголова, а перед этим устроил в банке сбор пожертвований и исчез, оставив лаконичную записку: «Бастую!» Это, конечно, одна из легенд, окружающих имя Гашека, но легенда правдоподобная — Ярослав мог так поступить. Ведь отправился же он на самом деле на Балканы волонтером — помогать восставшим против Турции македонцам и болгарам.

Через чнтыфн месяца Гашек кружным путем вернулся в Прагу. Его ожидало письмо из банка: «…вследствие грубого нарушения служебных обязанностей с сего дня мы увольняем Вас и сим извещаем, что более на Ваши услуги не рассчитываем».

Итогом странствий Гашека стали его путевые очерки, фельетоны и юморески, публиковавшиеся в различных журналах, а потом выходившие в сборниках. В эту пору Гашек шокировал добропорядочных пражан грубыми манерами и речью, он пристрастился к сливовице и много курил. В застольных беседах он рассказывал невероятные истории о своих похождениях. Он сочинял свою жизнь, мистифицировал публику, и сам пребывал в каком-то по-граничье между реальностью и вымыслом.

Сначала образ бродяги был для Гашека романтической позой, затем стал своего рода социальным протестом, символической фигурой, вроде горьковских босяков, и только позднее он стал относиться с юмором и к себе самому. Надо сказать, самоирония — редкое качество даже для сатирика. Она свидетельствует о предельной искренности автора.

Образом жизни Гашека стали и странствия по «ближнему кругу» — миру пражских кофеен, трактиров, пивных и винных погребков, от центра «златой Праги» до нищих окраин. Каждое заведение имело свою «физиономию» — напитки, блюда, круг посетителей. В пивных, например, подавался только один сорт пива, считалось, что кабатчик не может гарантировать высокое качество нескольких сортов. За один вечер можно было посидеть в чинном буржуазном кафе, в богемном кабачке и в простой пивнушке. И везде своя компания, свои излюбленные темы, истории и шутки — словно побываешь в гостях в нескольких разных семьях. Большинство заведений работали и ночью. Недаром Швейк потом говорил: «Я раз за одну ночь побывал в двадцати восьми местах, но, к чести моей будь сказано, нигде больше трех кружек пива не пил». В этих своих скитаниях Гашек заглядывал и глубже — в мир пражских притонов и ночлежек, где собирались бродяги, воры и проститутки.

С тех пор имя Гашека замелькало в полицейских протоколах: «вышеозначенный в нетрезвом состоянии справлял малую нужду перед зданием полицейского управления»; «в состоянии легкого алкогольного опьянения повредил две железные загородки»; «недалеко от полицейского участка зажег три уличных фонаря, которые уже были погашены»; «стрелял из детского пугача» и, наконец, просто скандалил. Дело обычно оканчивалось кутузкой до утра и штрафом. Но взыскать штраф с Гашека было практически невозможно: даже если полиции удавалось обнаружить место жительства бродяги, то уж денег или имущества у него не было никогда.

Анархист, мистификатор и жених

В период русско-японской войны и первой русской революции 1905 года стихийная оппозиционность Гашека приняла более радикальную форму — он стал анархистом. В Чехии именно анархисты заняли в революционном движении позиции на левом фланги, которые в России занимали большевики. Чешский анархисты видели врага не только в имперской власти, но и в собственной буржуазности, в чешском обывателе. Поэтому на первое место они выдвигали задачу освобождения личности. Такой личностью и был Гашек, свободный от собственности, условностей, правил и даже закона. Он начал сотрудничать в анархистских журналах, отрастил усы и отпустил длинные волосы, носил черную сербскую папаху и дымил огромной изогнутой трубкой. Анархисты принимали участии во всех митингах и демонстрациях и вели себя весьма буйно. Надо заметить, что анархизм по-чешски был вси-таки довольно миролюбивым, не запятнал себя ни бомбами, ни «эксами». Драка с полицейскими уже была отчаянным подвигом. Во время одного митинга, как свидетельствует полицейский протокол, Гашек закричал «Бей!» и огрел полицейского палкой по голове. На допросе он утверждал, что кричал не «Бей!», а «Гей!», и что бил не он, а кто-то другой, скрывшийся в толпе. Но отбояриться Гашеку не удалось, и он отсидел месяц в тюрьме. И если уголовная полиция смотрела на его «подвиги» снисходительно, то политический сыск с тех пор не выпускал его из виду, досье на Гашека пухло, а клеймо «Politisch verdachtig» в имперский период и «политически неблагонадежен» в годы Первой республики — сопровождало его всю жизнь.

Одновременно с «хождением в революцию» Гашек затеял такую мистификацию: вместе с друзьями придумал несуществующую «Партию умеренного прогресса в рамках закона». Уже в самом названии крылась издевка: умеренность, ограниченность во всем — так же умеренны и благоразумны были все легальные партии. Гашек начал описывать историю этой партии, сочинил «апостольское хождение трех членов партии умеренного прогресса» в Вену и Триест (на самом деле, это была обычная поездка автора, художника Кубина и артиста Вагнера). Пустячные события превращались в «деяния», исполненные глубокого общественного значения. Партия-призрак в воображении наивной публики представлялась такой же реальной, как, например, национал- или социал-демократическая.

Кстати, «апостольское хождение» окончилось так же, как и другие путешествия, в которых принимали участие друзья Гашека: Кубин и Вагнер бросили Ярослава, а он еще долго бродяжничал, пока не дошел до полного нищенства. Странный человек! Он вечно тянулся к людям — и был при этом абсолютно одинок. Но даже волку-одиночке нужна пара.

Несколькими годами раньше, во время одного из странствий, Гашек нашел приют в семье сельского учителя. Там Ярослав познакомился с дочерью учителя — Славкой. И вот через несколько лет он случайно встретил ее в Праге, куда девушка приехала учиться в коммерческом училище. Славка в свою очередь познакомила Ярослава с тремя своими подругами. Девушек заинтриговал молодой писатель и журналист. Он держался лениво-небрежно и вечно прищуривался, словно сдерживал рвущийся наружу смех. Впрочем, как писала о первой встрече его будущая избранница, «выглядел как настоящий бродяга». Его рассказы и грубоватая речь несколько смущали барышень, но даже эта вульгарность манила, как запретный плод. В эти годы женская эмансипация сделалась навязчивой идеей, и знакомство с представителем богемы, да к тому же анархистом, представлялось экзотическим приключением. И все-таки двум девушкам родителя запретили встречаться с Гашеком. Как писал он в шутливом стишке;

Постепенно он сблизился с Ярмилой Майеронок, умной, интеллигентной девушкой из довольно состоятельной семья. Ярмила и в самом деле была тонкой натурой, способной понять Гашека, как никто другой. Сближало их и то, что Ярмила тоже пробовала сочинять.

Семья Ярмилы, естественно, была иaстроеиа против Гашека. Но препятствия в любви только разжигают чувства. Молодые люди встречались тайно. Однажды, во время загородной прогулки, Ярмила вывихнула ногу, я Гашек нес ее на руках несколько километров до железнодорожной станция. Родители Ярмилы начали было смягчаться, но… Во время анархистской демонстрации Гашек был арестован, об этом написали в газетах, и любовь опять надолго перешла в эпистолярный жанр. В конце концов, отец девушки предъявил Гашеку условия: порвать с анархистами я найти постоянную службу.

Чего не сделает любовь! Гашек ушел из редакции анархистского журнала и начал искать место в редакциях порядочных изданий. Выполнить второе условие, в отличие от первого, было не так-то просто. Репутация у Гашека была незавидная. Да и вел он себя по-детски неосмотрительно. Как-то заполночь, возвращаясь из кафе, он вдруг надумал посетить дом невесты. Правда, дальше дворницкой не проник, но дворничиха утром рассказала хозяевам:

— Ночью приходил пан писатель.

— Зачем?!

— Просить руки вашей дочери!

Кому понравятся такой зять?

Наконец, счастье улыбнулось бедняге, он начал работать помощником редактора в журнале «Мир животных» — его издавал владелец собачьего питомника. Из этой редакции Гашек вынес глубокое знание «собачьей темы», благодаря чему Швейк стал торговцем крадеными собаками, а другой персонаж романа, вольноопределяющийся Марек, тоже оказался редактором журнала о животных. Гашек привнес в журнал много свежих идей, но, конечно, не мог удержаться от озорных фантазий: чего стоит хотя бы сообщение об «открытии» неизвестного доселе древнего ящера под названием «идиотозавр»! Собственно, за эти выдумки его вскоре и вышибли из редакции.

В то же время Гашек писал фельетоны и юморески для самых разных изданий, не обращая внимания на их политические программы. Когда его упрекали в беспринципности и неразборчивости, он охотно соглашался и с простодушием Швейка объяснял:

— Из «Мира животных» я пpecпокoйно скатился в «Ческе слово»… Просто поменял бульдогов на новую партию с той только разницей, что бульдогов кормил я, а новая партия кормит меня.

На самом деле, Гишек уже слишком хорошо знал, «как варится предвыборный гуляш», и в эти годы с недоверием относился к любой партии.

Но его литературным успехи были замечены, сопротивление пана Майера сломлено, и 15 мая 1910 годи Ярмила стала-таки пани Гашековой.

Пробуждение «идиотозавров»

Внешне Гашек вел легкомысленный образ жизни. Он известный писатель, король богемы, его вечно окружают художники и поэты (правда, их стихов Гашек никогда не читал, но ценил кик друзей и собутыльников). Он непревзойденный рассказчик и мастер мистификаций, способный расшевелить даже покойники. И только самые близкие люди могли заметить, кик он порой впадает в меланхолию, как сам «вытаскивает» себя из уныния какой-нибудь шутовской выходкой. Беззаботность не была его врожденной чертой, Гашеку были свойственны застенчивость, чуткость и замкнутость. Таким людям трудно живется ни свете, они ищут какой-то защиты, опоры, и часто находят ее в многолюдных компаниях, в скитаниях, в кутежах и беспутстве… Ярмила Гашекова глубже других проникла в сокровенные тайны души Гашека и написала правду о нем, уже после смерти мужа: «Он уже не возлагал больших надежд на будущее и был в отчаянии от того, что, несмотря на все свое усердие, на свой талант, успех и обнадеживающие обещания со всех сторон, не может заработать на жизнь… Он страдал. Вы не можете представить, как страдал. И пил. Вы не можете представить, как пил. Это вовсе не клевета, и я могу об этом написать, поскольку это до меня писали и другие. Только они не писали, что он страдал».

После изгнания из «Мира животных» Гашек решил сам торговать собаками и открыл «Кинологический институт». Его помощником был настоящий плут по фамилии Чижек, он мастерски перекрашивал собак и вообще придавал им какой угодно облик. Эти проделки отразились в юмореске «Как я торговал собаками» и на многих страницах «Швейка». В конце концов, обманутые покупатели обратились в суд. К несчастью, совладелицей предприятия была и Ярмила, так что перед судом предстала семейная порт Гашеков. Их обвиняли в «нечестной торговле» (что соответствовало действительности), разбирательство длились около года, и только по счастливой случайности суд второй инстанции не нашел достаточных доказательств вины супругов.

Но к тому времени брак Гашеков практически распался. Поначалу Ярмила оказывала на мужа благотворное влияние. Она первая оценила силу его таланта, старалась создать ему условия для творчества, часто писала под диктовку, а иногда даже дописывала начатое Гашеком. Однако, привязать его к семейному гнезду Ярмила не смогла. Беда в том, что Гашек не был создан для семейной жизни, удержать его дома никто бы не смог. У большого таланта, у национального гения другие масштабы, для него семья — вся Чехословакия, а может быть, и шире — человечество. Так и чувство ответственности у него избирательное — Гашек часто подводил близких людей, случалось, и предавал. Но почему-то беззаветно, последовательно и жертвенно служил идеалам, которые считал справедливыми.

Ярмила была в отчаянии, родители настояли на ее возвращении домой. Гашек тоже мучился. 10 февраля газета «Ческе слово» сообщила: «Этой ночью собирался прыгнуть с парапета Карлова моста во Влтаву 30-летний Ярослав Г. Театральный парикмахер Эдуард Бройер удержал его. Полицейский врач обнаружил сильный невроз. Вышеназванный был доставлен в Институт для душевнобольных». Гашек сначала признавался в попытке самоубийства: «хотел утопиться, ибо ему опротивел свет», — гласит протокол. Но уже в сумасшедшем доме заявил:

— Я посетил множество питейных заведений, а потом хотел попугать прохожих и посмотреть, как они будут реагировать.

Что это было? Настоящий акт отчаяния или новая мистификация, инсценировка, исполненная Гашеком с целью вернуть себе Ярмилу? Во всяком случае, она действительно вернулось, но ненадолго. Так они сходились и расходились несколько раз, под конец встречались тайно, кок до свадьбы. Так и сына зачали. А потом расстались окончательно.

Европа уже дышала войной. «Идиотозавры» пробудились и требовали крови. В Германии и Австро-Венгрии шли грандиозные военные приготовления. В условиях милитаристского угара у Гашека родился замысел цикла сатирических рассказов «Идиот на действительной службе», в котором впервые появляется Швейк. Этот сюжет Гашек записал но клочке бумаги где-то в кафе. Наутро долго искал набросок и очень обрадовался, когда нашел его в корзине для бумаг. Кроме названия, можно было разобрать единственную фразу: «Он сам потребовал, чтобы его осмотрели и убедились, какой из него исправный солдат».

Незадолго до этого Гашек зашел в трактир «У чаши», в котором начинается действие романа (на самом деле это был скорее ресторан, притом с нумерами и барышнями наверху). Здесь Гашек слушал рассказы ветеранов, воевавших в Боснии и Герцеговине. Они толковали, что и теперь чехов, поляков и венгров погонят воевать с сербами, о за сербов вступится Россия, и пойдет молотьба!..

«Идиотская затея! — подумал, должно быть, Гашек. — И только дурак ввяжется в нее добровольно!» И тут он встретил давнего знакомого — пана Швейка, служившего дворником в этом же доме. Швейк пригласил Гашека к себе, отлично угостил и рассказал множество забавных историй.

Так появились сюжет и герой, а у героя — имя. Рассказы из этого цикла печатались в разных журналах, а полностью были опубликованы в книжке «Бравый солдат Швейк и другие рассказы» в 1912 году. Довоенный Швейк не во всем похож на Швейка из романа, он пока еще действительно туповатый простак и напоминает Ивана-дурака из русских сказок. Лукавым мудрецом и ловким плутом Швейк станет уже после войны. А пока он попадает в разные переделки по недоразумению. Ему говорят: купи церковного вина из Австрии, — так он, вместо ближайшей лавки, едет за вином в Австрию. А главное, целый консилиум врачей не сможет доказать ему, что он идиот, неспособный к воинской службе, потому что Швейк вбил себе в голову: «Я совсем здоров и желаю служить государю императору до последнего вздоха!».

В предвоенные годы Гашек и бравый солдат Швейк противостояли европейским «монстрам-идиотозаврам». Писатель участвовал в антивоенных митингах и демонстрациях, у него даже производили обыск. Но силы были слишком неравными, «идиотозавры» добились своего.

Гашек в шкуре Швейка

28 июня 1914 года в Сараево был убит наследник австрийского престола эрцгерцог Фердинанд. Стрелял в него сербский студент Гаврило Принцип. В ответ Австрия и Германия объявили войну Сербии. Сразу вмешались другие европейские державы, и началась Первая мировая война.

В ноябре, когда русские войска прорвали фронт в Галиции, Ярослав Гашек решил испытать бдительность австрийской контрразведки. Вселяясь «в нумера», он записал в регистрационной книге: «Ярослав Гашек, купец, родился в Киеве, приехал из Москвы». В ту же ночь он был арестован, его личность и биографию устанавливали почти неделю. После чего он был отправлен домой и… тут же призван в армию. Он мог бы сказать словами Швейка: «У Австрии дела очень плохи… Всыпали нам в хвост и в гриву, куда ни погляди. Ввиду всего этого меня призывают на войну… Еще вчера я читал вам в газете, что “дорогую родину заволокли тучи"».

Гашек валял дурака и в призывной комиссии, и с друзьями, которых он обзывал «задрипаными шпаками» («шпак» на офицерском жаргоне — штатский, ничтожество). Так же вел он себя на прощальной вечеринке в трактире «На насесте». Пил только содовую, но почему-то захмелел и затянул солдатскую песню. А к полуночи заявил, что «всех перестреляет и пешком отправится в Будейовицы», в расположение своего полка.

— Как он умудрился так нализаться? — недоумевали друзья.

— Очень просто, — объяснил официант. — Пан писатель велел мне спрятать бутылку сливовицы в коридоре, на пути к уборной. А сейчас, смотрю, бутылка пуста…

Утром Гашек выехал в Чешские Будейовицы. Он явился в полк в военной форме, но в цилиндре, потому что армия испытывала недостаток в обмундировании. И тут Гашека, как впоследствии Швейка, скрутил ревматизм, и он оказался в госпитале. После недолгого лечения поступил в школу вольноопределяющихся для подготовки младших офицеров, оттуда его исключили за нарушения дисциплины, совсем как другого персонажа романа — интеллигента Марека. Наконец, он наблюдал страшную неразбериху при отправке маршевых батальонов на фронт. Недоразумения в имперской армии были неизбежны еще и потому, что в ней служили люди многих национальностей, но армейским языком был только немецкий. Кто-то недопонял, недослышал, исковеркал на свой лад, и выходило, как у того польского часового в «Швейке»: он искажал слово «schießen» (стрелять) до неприличия, поэтому его грозный окрик «Стой! Буду с… ть!» — наводил ужас.

Часть пути на фронт Гашек проделал в арестантском вагоне: его обвинили в попытке дезертировать и присудили три года тюрьмы с отбыванием срока после войны. Но вот он, наконец, оказался в 11-й роте 3-го батальона 91-го полка. Здесь он познакомился с офицерами и нижними чинами, которые впоследствии стали героями его романа. Батальоном действительно командовал капитан Сандлер, ротой — обер-лейтенант Лукаш, одним из взводов — кадет Биглер. Только поручика по фамилии Дуб не было, на самом деле этого злобного тупицу звали Мехалек, и он действительно любил грозить солдатам: «Вы меня не знаете, но когда вы меня узнаете, то заплачете». Реальным человеком оказался и военный священник — фельдкурат Эйбл (в романе его зовут Ибл). Канцелярией на самом деле заведовал старший писарь Ванек, благодаря его записям удалось установить некоторые подробности службы Гашека. Все эти личности и вправду были наделены чертами, изображенными в «Швейке», конечно, в сатирическом преувеличении. Справедливости ради надо заметить, что поручик Лукаш, к которому автор и так относился с симпатией, в жизни не был столь любвеобильным.

Но больше всех сдружился писатель с ординарцем обер-лейтенанта Лукаша — Франтишеком Страшлипкой. Этот голубоглазый парень был большой шутник, на любой случай у пего была готова какая-нибудь забавная история.

— Знавал а одного… — начинал он, и все махали на него руками, мол, достал уже своими байками! Индивидуальные черты характера Страшлипки обогатили образ довоенного Швейка неиссякаемой говорливостью, народным юмором и лукавством.

И все-таки, веселой войны не бывает. Уже в тылу проявлялись ее прелести: болезни, вши, эшелоны с ранеными, гробы. Даже смех на войне зловещий. Вот по перрону офицер тащит на веревке православного священника, дергает за веревку, священник падает. Все смеются. Как непохоже это ржание на добродушный смех, звучавший в пражских пивных! Нужен был другой, гашековский смех, очищающий душу, побеждающий смерть. Писатель старался не поддаваться унынию, поддерживал друзей забавными рассказами. Но никто не видел, как он, уединившись, писал письма и стихи своей Ярмиле. Писал и не отсылал. Эти письма и стихи попали к ней только после смерти Гашека…

Рисунок художника Йозефа Лады, первого и самого известного иллюстратора «Швейка», начиная с 1921 г.

В прифронтовой полосе Гашек, можно сказать, впрягся в военную колесницу. Его назначили погонщиком скота, потом квартирмейстером, затем ординарцем и связным взвода. В июле 1915 года третий батальон оказался на передовой в районе Соколя. Русские непрерывно атаковали. За неделю боев рота оберлейтенанта Лукаша потеряла больше половины солдат. Уцелевших отправили в резерв. Там Гашека произвели в ефрейторы и даже представили к награде серебряной медалью за мужество, обещали снять наказание за дезертирство. Отличился Гашек так: группа русских то ли попала в окружение, то ли они сами пришли сдаваться, а поскольку Гашек хорошо говорил по-русски, он и условился с русским офицером, мобилизованным учителем из Петербурга, об условиях сдачи. Когда Гашек во главе группы русских солдат подошел к штабу, командир полка майор Венцель решил, что русские прорвали фронт, и пустился наутек, за ним и все штабные.

Гораздо чаще бежали к русским чехи и словаки, не желавшие воевать за австрийского императора против братьев-славян. Планы сдаться в плен, не таясь, обсуждали в эшелонах, идущих на фронт. А на передовой дожидались только удобного случая…

После недолгого отдыха в резерве 3-й батальон снова выдвинулся на передовые позиции. 24 сентября русские пошли в наступление как раз на участке 91-го полка. Обер-лейтенант Лукаш приказал своему взводу отступать. Обернувшись, он увидел, как Гашек и Стиашлрпка нехотя вылезают из окопа, на ходу обуваясь и заправляя обмотки…

В тот день полк потерял 135 человек убитыми, 285 ранеными и 509 (!) пропали без вести. Среди последних — ефрейтор Гашек и ординарец Страшлипка.

Товарищ Гашек из Сибири

В «Швейке» Гашек писал о чешских перебежчиках: «…встречаясь в Киеве и других местах, на вопрос: “Чем ты здесь занимаешься? ” — весело отвечали: “Я предал государя императора "».

На самом деле, не так уж весело было чехам на русской стороне. Многие прошли через лагеря за колючей проволокой, где содержались также немцы и австрийцы. Конечно, захваченные в плен с оружием в руках оставались здесь надолго, сдавшиеся добровольно — временно. Но русское «временно» — понятие растяжимое.

Гашек «застрял» в лагере под Бузулуком, где содержалось 18 тысяч военнопленных. Зимой 1915 года здесь началась эпидемия тифа, две трети заключенных погибли. Заболел и Гашек, но чудом выжил. Вскоре лагерь перешел в ведение русского Красного Креста, и положение пленных улучшилось. А вскоре в лагере появились чешские офицеры, предлагавшие соотечественникам вступать в войско, которое будет воевать на стороне России против Австро-Венгрии. Многие соглашались, для них это была борьба за свободную, независимую Чехию. Делая такой драматический выбор, легионеры понимали, что смогут вернуться на родину только в случае победы. Такой выбор сделал и Гашек. В его тогдашних взглядах было много наивно-анархистского, он видел в чешском легионе будущую революционную армию. Гашек горячо агитировал своих соотечественников на собраниях и митингах, а затем переехал в Киев и начал работать в редакции журнала «Чехослован» («Чешский славянин»). Там был напечатан и фельетон Гашека «Рассказ о портрете Франца-Иосифа I», который затем нашел отражение в первой главе «Швейка» — владелец трактира «У чаши» был арестован за государственную измену, суть которой тайный агент объяснил так: «…вы сказали, будто на государя императора гадили мухи. Вам этого государя императора вышибут из головы». Между прочим, этот фельетон был замечен в Австрии, и его автору заочно предъявили обвинение в государственной измени.

Воевал Гашик не только пером, но и винтовкой. Весной 1917 года, ужи при Временном правительстве, чешский полк имени Яна Гуса, в котором служил Ярослав Гашек, нанес поражение хорошо вооруженным немецким и австрийским частям. Гашек был награжден Георгиевским крестом четвертой степени. Но это наступление, на котором настоял Керенский, захлебнулось.

В конце концов, «идиотозавры» пожрали друг друга. Первая мировая война разрушила четыре империи: Австро-Венгерскую, Российскую, Османскую и кайзеровскую Германию. На обломках Австро-Венгрии родились чешско-словацкое, венгерское и польское независимые государства. Казалось, «идиотозавры» вымерли. Увы, они просто переродились в другой, еще более хищный вид.

После прихода к власти большевиков командование легиона объявило о нейтралитете во внутренней политике России. Советской правительство согласилось на вывод легионеров и военнопленных чехов за границу. Но большевики опасались, что эти части могут в будущем участвовать в интервенции стран Антанты. Поэтому было решено эвакуировать чехов через восточные границы. Пока они доберутся до Европы, глядишь, и мировая революция грянет!

На восток отправился т Гашек. Он уже был членом организации левых социал-демократов, вскоре ставшей секцией РКП(б). В условиях Гражданской войны и интервенции нейтралитет чехов был относительным. Одни вступали в Красную Армию, а другие… Руководство легиона выступило против Советской власти, белочехи — так их называли — вешали соотечественников-красноармейцев. Полевой суд чехословацкого войска выдал ордер на арест Гашека. Он едва не попался «братьям» во время внезапного штурма Самары, затем тайком пробирался до Симбирска, выдавая себя за слабоумного сына немецкого колониста. (Может быть, он говорил совсем по-швейковски: «я слабоумный, особенно к вечеру!»). В Уфе Гашек чуть не попался колчаковцам, когда вывозил у них из-под носа оборудование типографии.

В 1919 году Гашек был уже сотрудником красноармейской газеты «Наш путь» (позднее «Красный стрелок»), в политотделе 5-й армии руководил иностранной секцией: работал не только с чехами и словаками, но и с немцами, венграми, даже с турками, а в Иркутске — и с китайцами. Как всегда и везде, он тянулся к людям, а люди — к нему. И тут уж гашековский юмор преображал тяжелую действительность. Да и сама жизнь, какая ни есть, лучший комедиограф. Однажды Гашек захотел угостить друзей гуляшом. Мяса не было, но удалось добыть гуся. Дело было в пути, и, чтобы гусь не испортился, Гашек подвесил его под полом вагона. Свистнули! Подумать только, из-под идущего состава, на диких просторах Сибири!..

«Русский период» в жизни и творчестве Гашека — это тема не на одну книгу. Некоторые поступки писателя сегодня вызывают вопросы, сомнения и, возможно, осуждение. Но что бы он ни делал, он поступал искренне, в соответствии со своими убеждениями. Они, кстати, не были неизменными. К 1920 году он, навряд ли, верил в мировую революцию, но вот в революционность своих соотечественников теперь уже точно не верил: «…у чехов голубиный характер, — говорил он, — каждый из них привык думать только о себе…» Другое дело — русские, они могут идти до конца. Россия потрясла Гашека. Может быть, так же ошеломила эта фантастическая страна юного поручика фон Мюнхгаузена в XVIII веке, и в результате появились знаменитые рассказы о приключениях барона. И, как знать, не будь «похождений» Гашека в России, возможно, и не родился бы роман о Швейке.

Еще в Уфе Ярослав Гашек познакомился с Александрой Львовой, работницей типографии. 15 мая 1920 года в Красноярске они поженились. Ровно десять лет назад, день в день, Гашек женился на Ярмиле. Нарочно, что ли, так подгадал? А ведь некоторые считают, что «майским новобрачным — маяться»! При регистрации в горсовете Гашек заявил, что он холост. Вообще многое указывает на то, что Гашек решил надолго обосноваться в России и возвращаться на родину в обозримом будущем не планировал. Он уже несколько лет не пил, много работал я, как знать, может быть, был в эту пору счастлив?

Но в ноябре 1920 года Коминтерн направил Ярослава Гашека в Чехословакию. В это время там разразился политический кризис, началась всеобщая забастовка, а в городе Кладно рабочие организовали самоуправление, провозгласив «советскую республику». Гашек с женой Шурой выехал в Прагу.

Как Швейк спас Гашека

Уже на другой день после возвращения Гашека утренние газеты сообщали: «Вчера посетителей кафе “Унион” ожидал большой сюрприз; откуда ни возьмись, как гром среди ясного неба, после пятилетнего пребывания в России сюда заявился Ярослав Гашек». Сюрприз заключался еще и в том, что за время отсутствия Гашека газеты несколько раз хоронили его, описывая бесславный конец писателя: будто его казнили легионеры или убили пьяные матросы в одесском кабаке.

Гашек не рассчитывал на теплую встречу, но вряд ли ожидал такого приема. Многие друзья отвернулись от него. Кто-то не подал руки, кто-то демонстративно выходил вон, когда появлялся Гашек. Однажды вечером его окружили бывшие легионеры и чуть не избили.

А главное — он опоздал. Коммунисты, к которым он «шел на связь» уже сидели в тюрьмах. В газетах писали: «“Комиссарство” так глубоко проникло в его плоть я кровь, что он уже не в состояния обойтись без армия. Увы, его кладненская армия разбежалась». На самом деле, восстание в Кладно было подавлено, а его организаторы арестованы, их обвиняли в государственной измене.

Общественность ждала от «таинственного большевистского комиссара» рассказов о зверствах. Одна журналистка спросила, на самом ли деле он питался в Красной Армии мясом убитых китайцев? «Да, милостивая пани, — подтвердил Гашек, и пожаловался на неприятный привкус. — Но, по-моему, его можно было бы устранить, завернув мясо в страницы газеты “Народная политика” с рубрикой “События в России”».

Да, он имел право сказать: «Меня здесь ненавидят». Он снова начал пить. «Пил нервно, без перерыва, без удовольствия, — писал один из немногих друзей. — До войны я никогда не видел Гашека в таком состоянии».

Другая беда состояла в том, что Гашек потерял своего читателя. Поначалу он только огрызался, но постепенно язвительные ответы на клевету превратились в хлесткие фельетоны. Он медленно возвращал утраченное положение известного сатирика.

Тем не менее, Гашек чувствовал себя на родине совершенно одиноким. Может быть, поэтому он так упорно добивался встречи с первой женой Ярмилой, хотел увидеть сына Рихарда — Ришу, как его звали дома. Медальон с его фотографией Гашек всегда носил на груди. Писатель писал Ярмиле письма, просил прощения. Наконец, они начали встречаться тайно, как перед войной. Гашек был к ней так внимателен, сам носил в редакции ее рассказы. Любовь вспыхнула вновь, Гашек называл их отношения «прекрасным маем на склоне лет». Однажды Ярмила пришла с сыном. Гашек робко гладил мальчика по голове и обращался к нему на «вы». Только через месяц мальчик узнал, что «пан редактор» — его отец. Раньше ему говорили, что его отец погиб в России. Яр-мила и теперь взяла с сына слово, что он никому не скажет об этой встрече. В следующий раз Гашек держался с сыном свободнее, шутил, рассказывал смешные истории, подарил книжку своих рассказов с надписью: «Дорогому сыну. Ярослав Гашек». Но эта встреча стала последней… И все же Ярмила ни разу не сказала о Гашеке худого слова. А когда горечь обиды утихла, именно она сказала о муже главное: «Гашек был гений, и его произведения рождались из внезапных наитий… Сердце у него было горячее, душа чистая, а если он что и растоптал, то по неведению…» А как же «русская жена» Шура? Можно представить, что она переживала в это время — в чужой стране, без средств к существованию, с вечно где-то пропадающим мужем…

Все так запуталось в личной, общественной и творческой жизни Гашека!.. Спас его бравый солдат Швейк. Раньше этот герой был отделен от автора, писатель смотрел на него со стороны да посмеивался. Теперь Гашек вдруг увидел: «Швейк — это я, это все мы — добрые люди, вынужденные как-то выживать в условиях всемирного абсурда». И теперь уже ГАШВЕЙК смотрел на мир своими голубыми глазами с ироническим прищуром и смеялся над настоящими идиотами.

Гашек и его давний друг, бывший анархист Франта Сауэр, обсудили этот замысел и взялись за дело. Решили сами издавать роман небольшими выпусками с продолжением. Первую часть Гашек написал быстро. Затем друзья сочинили рекламную афишу и отправились по кафе и пивным Праги. В рекламе сообщалось:

«"Да здравствует император Франц Иосиф!» — воскликнул бравый солдат Швейк, похождения которого во время мировой войны описывает. Ярослав Гашек в своей книге "Похождения бравого солдата Швейка во время мировой и гражданской войны здесь и в России”. Одновременно с чешским изданием роман выйдет во Франции, Англии и Америке’ Первая чешская книга, переведенная на основные языки мира».

Так компаньоны предсказали всемирную славу «Швейка». Известный тогда художник Йозеф Лада нарисовал обложку, создал самый узнаваемый образ Швейка, ему обещали щедрый гонорар, но, конечно, не заплатили. Дела шли плохо, тонкие книжицы первого выпуска распространяли друзья писателя за 20 % комиссионных. На последующие выпуски денег просто не было. Но потихоньку тираж раскупался. Особенно нравился «Швейк» ветеранам, тем же легионерам, — они узнавали собственные «похождения». Так Швейк примирил еще вчера непримиримых врагов — красного комиссара и белочеков. Но у «Швейка» сразу нашлись и высокоинтеллектуальные противники. Роман обвиняли в грубости, вульгарности, даже цинизме: «Такого рода творения рассчитаны только на коммунистов, но не годятся для порядочных чехов»; книга «крайне неприлична и может вызвать возмущение читательской публики», «ставит своей целью воспитывать не интеллигентный людей, и хулиганов». На эти упреки Гашек ответил в «Послесловии к первой чисти “В тылу”»: «Жизнь — это не школа для обучения светским манерам. Каждый говорит как умеет… Люди, которых коробит от сильных выражений, просто трусы, пугающиеся настоящей жизни, и такие слабые люди наносят наибольший вред культуре и общественной морали… Такие типы на людях страшно негодуют, но ходят по общественным уборным читать непристойные надписи на стенках». Ну а сегодня язык Гашека вообще представляет собой изящную слрвксоость!

Условия жизни Гашеки были по-прежнему тяжелые — он с Шурой жил у Сауэра, денег не было, зарабатывал на газетных фельетонах. До романа ли тут? Сауэр рассказал об этом общему другу, художнику Панушке. Тот как риз собирался на этюды в небольшое местечко Липницу и позвал Гашека с собой. Писатель охотно согласился. 25 августа 1921 годи они прибыли на место.

Липница очень понравилась Гашеку. Городишко раскинулся у подножия горы, и на горе стоял заброшенный замок. Гишек поселился в комнате над трактиром «У чешской короны» и хвассился: «Я живу теперь прямо в трактире, ни о чем лучшем я и не помышлял». Как всегда, Гишек моментально оброс многочисленными друзьями. Все любили ходить в замок, разумеется, прихватив с собой выпивку и закуску. Однажды «забыли» в замке местного учителя, заперли двери и ушли в трактир. Вскоре прибежали люди и рассказали:

— В окнах замка мечется какая-то фигура и кричит страшным голосом!

— Это Болая Пани! — с видом знaтока заявил Гашек. — Надо выстрелить в нее, чтобы освободить от злого духа!

Когда учителя, наконец, вывели из замки, он дрожал и долго не мог говорить.

Художник Панушка вернулся в Прагу, а Гашек остался. Он писал роман и отсылал написанные главы по почте. Иногда переключался на рассказы и фельетоны. Однажды вечером спьяну написал Шуре открытку со своим адресом, звал приехать. К утру проспался и пожалел об этом, бросился на почту, но открытка уже ушла. Приехала жена, стали жить вместе — впроголодь и в долг.

Собственное издательское дело Гашека и Сауэро провалилось. Право на издание «Швейка» перекупил предприимчивый издатель Сынек. С тех пор выпуски «Швейка» начали выходить регулярно, а Гашек получал постоянный гонорар. «Швейка» поставили на сцене. Наступил если не самый счастливый, то самый спокойный период в жизни писателя. Он купил домик около липницкого замка и даже нанял писаря. Гашек ошпарил руку и долго не мог сам писать, пришлось искать помощника. Безработный сын местного полицейского Клемент Штепанек писал под его диктовку. Гашеку понравилось так работать. После окончания работы Штепанек сразу запечатывал рукопись в конверт и отправлял издателю. Удивительно, но «Похождения бравого солдата Швейка», возможно, единственный роман, который автор не читал ни по частям, ни в целом, ни в рукописи, ни в книжном издании! Воистину, «не читатель, а писатель»…

Когда у Гошека завелись деньги, он никому не отказывал в помощи, ему доставляло удовольствие помогать, делать людям приятное. По сельским меркам, он вообще швырял деньги на ветер. Охотно стол попечителем местной школы.

Но силы оставляли его. Незалеченные с юности болезни, беспорядочный образ жизни, алкоголь и табак окончательно сгубили Гашека. Ноги отекли, мучили рези в животе. Он подозревал у себя рак. В то же время не хотел, просто не мог ограничить себя в любимой еде и — почти до последних дней — в вышивке. Незадолго до Рождества 1922 года он слег и уже не вставал с постели. 3 января 1923 года Гашек умер от паралича сердца.

В Праге никто не поверил в смерть Гашека — его так часто хоронили. Поэтому на похоронах были только свои, местные, да художник Панушка, остaвивший нам посмертный портрет Ярослава Гашека.

После его смерти остался запечатанный конверт. Его вскрыли. Это было письмо в окружной школьный комитет. Гашек извещал, что тяжело болен. «Учитывая мою неспособность выполнять возложенные на меня обязанности, прошу окружной школьный комитет подыскать мне на этот период заместителя, дабы интересы школы не пострадали». Это были последние строки, ради которых писатель не поленился обмакнуть перо в чернильницу.

«Похождения бравого солдата Швейка» — это, кроме всего прочего, последний раблезианский роман, продолжающий в XX веке традиции «Гаргантюа и Пантагрюэля». Он воспевает простые радости бытия, особенно когда герои вспоминают их на войне. И в этом книга верно отражает жизнелюбивый чешский характер.

Сегодня в Праге турист не услышит рассказа о Гашеке и Швейке. Разве что станет специально искать связанные с ними памятные места. Сейчас охотнее вспоминают другого великого пражанина, Франца Кафку. Возможно, Гашек и Кафка даже были знакомы. Как ни странно, этих столь разных авторов объединяет осознание абсурдности мира. Но Гашек не упивался абсурдом, а преодолевал его смехом. Кафка только ужасался и заставлял читателя трепетать.

Если бы об этом спросили мнение Швейка, он бы попыхтел своей трубкой и сказал бы что-нибудь вроде:

— У нас в сумасшедшем доме: тоже был один господин, воображавший себя пауком… И что вы думаете? Научился плести паутину и есть мух!