Персоны и персонажи

Похоже, так было всегда и везде: его обвиняли в «экономических преступлениях», а на самом деле преследовали за инакомыслие.

Самое начало нового века, но нравы еще дикие. Законов много, а правды нет, и все в руках судейских. А судьи — кто?..

И он написал письмо на самый верх. Уверял, что его не так поняли, а он ничего дурного не замышлял. Теперь же, осознав свои ошибки, он может с новыми силами послужить отечеству.

Ответа не последовало. Да он и не ждал прямого ответа. Но знал, что его письмом заинтересуются…

Знакомая история, не правда ли?

Уединение, даже и насильственное, располагает к глубоким размышлениям. Монашеская келья, подполье, тюрьма… Или, может быть, островок в океане? Да, пожалуй, тюрьма сродни острову посреди моря житейского! Правда, остров этот обитаемый, даже перенаселенный. Но времени для размышлений и воспоминаний предостаточно.

Семья Фо

Его предки были фламандцы, носившие фамилию Де Фо. Они приехали с континента еще во времена «старой доброй Англии» (англичане всегда относят «старые добрые времена» лет на сто-двести назад). В Европе католики бились с протестантами, и тысячи европейцев устремились через Ла-Манш. Англия вела себя расчетливо: всех принимала и никого не выдавала. Благодаря объявленной «веротерпимости» она привлекла тысячи волевых и предприимчивых людей, готовых начать жить заново. Неудивительно, что Британия быстро стала лидером Европы и «владычицей морей».

В Англии Де Фо стали зваться просто Фо. Зато никто не покушался на их веру, не обирал, не притеснял. Поэтому даже «великий бунт», как называли коренные англичане свою революцию и республиканское правление, «новые англичане» Фо пережили без больших потерь и потрясений. Старший Фо завел в Лондоне мясную торговлю, был принят в цех лондонских мясников. Его сыновья обзавелись собственными мастерскими и лавками. В 1660 году в семье Джеймса Фо родился сын Даниель.

В тот памятный год на берег Англии ступил король Карл И. Парламент и люди на улицах Лондона восторженно встречали монарха. Это означало, что смута окончилась, началась Реставрация, появились надежды на лучшее…

Но в 1662 году был издан «Акт о церковном единообразии». Истинно христианской объявлялась только англиканская церковь. А протестанты «европейского образца» и пуританского толка назывались раскольниками.

Это на словах, а на деле любой поступок раскольника могли расценить как «умысел против короля».

Даниэль Дефо. Гравированный портрет! 1701.

Так маленький Даниель Фо, крещенный в приходе Святого Джайлса, что у Кривых Ворот в лондонском Сити, в возрасте двух лет был от этой церкви отлучен. Многих добрых христиан-протестантов осудили безвинно, бросили в тюрьмы или продали в рабство — даже такой приговор был в арсенале английского правосудия.

И словно наказание Божье, беды обрушились на Англию. Через три года, в 1665-м, случилась страшная эпидемия чумы. Она выкосила пятую часть населения Лондона, больше всего пострадал центр, Сити, где и жили Фо. Но уже в следующем, 1666-м (число-то какое зловещее!), случился тот самый «большой лондонский пожар», превративший город в руины… А потом войны, одна за другой слившиеся в большую войну за передел мира.

Приходские школы и оба университета — Кембридж и Оксфорд — были закрыты для Даниеля. Он учился в семинарии протестанта Чарльза Мортона, талантливого проповедника и педагога. Про своих однокашников Даниель впоследствии говорил:

— Они могли бы составить славу своего учителя, но сделались мучениками.

Среди его друзей в «академии Мортона» был и Тимоти Крузо. Запомним эту фамилию.

Неспокойный юноша

Отец записал сына в лондонский цех мясников. Он хотел, чтобы, сын пошел по дедовским или отцовским стопам. Ну а если торговля ему не по сердцу — пусть станет «учителем духовным».

Раскольник, естественно, не мог получить сана, но мог стать проповедником. Даниель сразу после семинарии действительно проповедовал «истинное благочестие», и потом всю жизнь участвовал в религиозных спорах (а, следовательно, в общественной и политической жизни страны!). Он выступал открыто против католиков, скрыто — против англиканской церкви, а однажды — даже против своих единоверцев (об этом речь впереди). Но, в сущности, он выступал за прекращение распрей между всеми христианами. И в этой примиренческой деятельности молодой проповедник был совершенно одинок!

Он был деятельным по натуре, предпринимательство было у него в крови. Но не в пыльной конторе, не за торговым прилавком видел он себя.

Словом, Даниель не выбрал ни того ни другого. Он ушел в море.

В то время редкий юноша не стремился поднять паруса. И дело тут вовсе не в романтике дальних странствий. За морем каждый пенс превращался в полновесный фунт. Половина богатств Англии приплывала морским путем. Правда, и сами искатели заморских богатств частенько находили вечный покой под волнами. Но какой юнец принимает это обстоятельство в расчет!

И вот Даниель с контрабандным грузом вина отправляется в первое плавание. Он изведал все и сразу: океанские волны, мучительную морскую болезнь, нападение алжирских пиратов, отбитое лишь благодаря появлению английского сторожевого судна. Натерпелся он страху и оттого, что контрабандный груз в трюме мог быть обнаружен. Пришлось вскрыть несколько бочек и хорошенько угостить спасителей, чтобы усыпить их бдительность. В дальнейшем Даниель избегал морских путешествий.

Но с коммерческой точки зрения предприятие было удачным. Даниель посетил Францию, Италию, Испанию и Португалию. Ему предлагали место постоянного торгового агента в Кадиксе, но он отказался. И вернулся в Англию — по суше через всю Европу (пролив Ла-Манш не в счет).

Предприниматель и не только…

Уехал юношей, вернулся мужчиной. Появились опыт и уверенность в себе, завелись деньги. В 1684 году Даниель женился на дочери купца-виноторговца, получил в приданое целое состояние — 3 700 фунтов! Взял в компаньоны брата жены и мужа сестры и открыл торговлю галантерейными товарами, притом с европейским размахом. Но и вином, бывало, приторговывал. Правда, в «пьяном» бизнесе придерживался пуританских принципов: выступал против джина, буквально залившего тогда города Англии, и вообще крепких напитков.

Политическая ситуация в Англии накалялась. Умер Карл II, скрытый католик, симпатизировавший Франции, и трон унаследовал его сын, Джеймс I (Яков), католик явный и французский протеже. Протестанты всех исповеданий временно объединились против «католической угрозы». Среди знатных оппозиционеров был лишь один человек, способный возглавить сопротивление, — герцог Монмут, незаконнорожденный сын Карла И. Протестант, лихой наездник и спортсмен, денди того времени — он умел нравиться людям. Но за яркой внешностью и приятным обхождением герцога, как выяснилось, скрывались беспечность и нерешительность. Повстанческое войско было не обучено и скверно вооружено, им командовали только два кадровых офицера, притом один убил другого на дуэли! В решающем сражении с королевскими войсками повстанцы были разгромлены, герцог Монмут бежал с поля боя, затем — взят в плен. В конце концов, он взошел на эшафот вместе с сотнями своих сторонников. Среди них были и товарищи Даниеля по академии Мортона, которых он вспоминал как мучеников. Еще сотни бунтовщиков были по приговору суда отправлены в рабство в заморские колонии. «Никто не был помилован», — писал современник.

Самого Даниеля видели среди бунтовщиков, в седле и с оружием в руках, но он каким-то чудом избежал кары. Хотя его участие в бунте было хорошо известно властям, спустя несколько лет суд постановил «добавить его имя к списку амнистированных». В чем тут дело? Может быть, уже тогда в судьбе Даниеля появилась вторая, тайная жизнь?

Но Джеймс-католик недолго продержался на троне. В 1688 году его сверг собственный зять, голландский принц Вильгельм Оранский. Король Вильям и королева Мэри вновь заявили о веротерпимости, нашли компромисс с парламентом. Либералы той поры заговорили о «славной революции» — пожалуй, рано и преувеличенно!

Тем не менее, Даниель считал, что настали «золотые дни» его карьеры. Преуспевающий бизнесмен из Сити, образованный и религиозный, патриот и гражданин — он был замечен при дворе, ему предлагали государственные должности, для него открылся путь в высшие сферы. Правда, в ничтожном пока качестве — чиновника по сбору «оконного налога» (подобный русскому налогу «с дыму») и казначея королевской лотереи (которую сам же и придумал). Но Даниель рассчитывал на большее — на должность мэра Лондона, например, а по влиянию мог стать доверенным лицом короля!

Но не стал, не получил, не оправдал… Потому что именно тогда деловая репутация Даниеля была, мягко говоря, подмочена.

Банкрот

«Тринадцать раз становился богат и снова беден», — написал он о себе.

Но этот, первый крах был сокрушительным и навсегда изменил его жизнь.

— Время такое! — мог бы сказать Даниель, как и многие тогда, да и теперь.

Ему всегда и всего было мело, не от жадности, и от неуемной жажды деятельности. Не окончив одного деле, он уже хватался за другое; не получив прибыли по одной сделке, уже вкладывал средстве в следующий проект, брал кредиты. Производство кирпичей — отлично! Лондон отстраивается заново, кирпичей можно продеть без счету. Но ведь кирпичный завод еще построить надо. А что вы скажете о разведении мускусных кошек для парфюмеров? Или о строительстве подводного колоколе для подъеме товаров с затонувших кораблей? Ну, допустим, кирпичный заводик через несколько лет заработал и стел приносить твердый доход. Но кошек, купленных по случаю и задешево, горе-предприниматель не знал, как сбыть с рук. Подводный колокол занимал его так долго и высосал столько денег! Но возникали все новые технические неполадки, устранить которые так и не удалось…

Главный же удар нанесла война. Даниель потерял несколько кораблей с товарами — французы топили английских купцов, так же как англичане — французов, испанцев, голландцев… Он подал прошение в парламент, и нижняя палата признала, что торговец Даниель Фо «потерпел значительные материальные убытки из-за войны с Францией». Несколько позднее такие потери возмещались из государственной казны. А тогда Даниель просил парламент вступиться за него перед кредиторами.

«Обманутых вкладчиков» было восемь. Среди них собственная теща. Они предъявили иски на 17 тысяч фунтов! Даниель клялся и божился вернуть долги (и вернул, правда, в течение десяти лет и не все — около двух третей).

Тогда с должниками и банкротами не церемонились. Если должник пускался в бега — при поимке казнили. Если сдавался сам — тюрьма. А после тюрьмы — кто тебе поверит, кто решится вести с тобой дела?

А был ли он честен в делах, этот проповедник благочестия и моралист? Увы, не всегда. Он отвечал своим обвинителям публично: «Так вы горды своей честностью? А позвольте спросить, случалось ли вам подвергать свою совесть истинному искушению?..» Похоже, самооправдание — излюбленный жанр тех, кто поддался искушению.

В тот, первый раз его оставили на свободе — в интересах кредиторов. Но отныне Даниель навсегда утратил личную независимость. Он то и дело «ложился на дно», и собственная семья не знала, где он скрывается. А содержание его кошелька было ведомо только ему самому.

Публицист

Как и многие юноши той поры, Даниель сочинял стихи. Он и позднее мечтал о славе стихотворца. Но стал не поэтом, а известным журналистом. Владение стихом тоже пригодилось — для стихотворных памфлетов.

«Введение в журналистику» Даниель изучал, как будто забавляясь. Его друг Джон Дантон, предприимчивый издатель, придумал газету «вопросов и ответов»: читатели спрашивают, газета отвечает. Друзья назвали ее «Афинский Меркурий» (дескать, Афины — колыбель мудрости, Меркурий — курьер богов). Сейчас уже трудно установить, какие вопросы действительно задавали читатели, а какие придумывали сами журналисты. По крайней мере, на первых порах авторы сами спрашивали и сами себе отвечали. Например: как мужья должны обращаться с женами? Можно ли называть королеву «мадам»? Могут ли чернокожие надеяться, что и они восстанут из мертвых в день страшного суда? Какие именно муки ждут грешников в аду, и какие блаженства — праведников в раю? На такие темы с удовольствием и с видом знатока рассуждал Даниель Фо. Уже тогда он играл с читателями по своим правилам «правдоподобного вымысла».

В это время Даниель вернул фамилию предков и стал подписываться — Де Фо. Но раздельное написание сохранилось недолго, англичане снова переделали фамилию на свой лад — Дефо. Будем и мы его так называть.

Постепенно «Афинский Меркурий» превратился в солидную газету, количество писем и число подписчиков росли, теперь уже авторам приходилось серьезно и вдумчиво отвечать на любые вопросы. Они перерывали целые библиотеки и становились энциклопедистами. В газете сотрудничали, по словам Дантона, «ведущие умы века». Двое из «Афинского Меркурия» пережили века — Дефо и Джонатан Свифт.

В 1697 году Даниель Дефо написал первую публицистическую книгу «Опыт о проектах». Тогда многие составляли «прожекты». Тот же Свифт зло высмеял прожектеров в «Путешествиях Гулливера»: в просвещенном государстве Лапута целая академия прожектов день за днем решала вздорные вопросы: как добывать свет из огурцов, например.

А какие проекты предлагал Дефо? Он смотрел на столетия вперед: надо проложить дороги, давать образование женщинам наравне с мужчинами, открыть государственные больницы, выплачивать пенсии, ввести социальное страхование. И это в то время, когда дороги в Англии были только местные, когда женщин за людей-то не считали, а кое-где по удаленным графствам жили как ведьм, когда города кишели нищими, больными и калеками…

Имя Дефо прогремело в 1701 году, когда вышел его стихотворный памфлет «Чистопородный англичанин». Поводом для памфлета послужили нападки на «иноземцев» вообще, а метили авторы в короля-иностранца Вильяма III (Вильгельма Оранского). Но защищал Даниель, в конечном счете, не короля, а «славную революцию», либеральные реформы. «Это вы-mo чистопородные англичане? — вопрошал он аристократов. — Ваши титулы, должности, места в палате пэров оплачены золотом». Действительно, древние роды англосаксов давно оттеснили оборотистые «новые сэры». Например, всем известный герцог Мальборо получил и титул, и земли, и замки «на глазах» у Дефо и его современников.

Памфлет был принят публикой восторженно. Тогда и появился гравированный портрет с подписью: «Даниель Де Фо, автор “Чистопородного англичанина”». Но слава имеет и оборотную сторону — тогда же появилось у автора множество могущественных врагов, в том числе среди судей. О них Дефо писал так: «В паутине закона запутываются мелкие мошки, а большие легко прорывают его… И кто судит? Такие же преступники, как те, кого судят».

Но года не прошло — и нелепо погиб Вильям III. Вдовствующая королева передала трон своей сестре Анне. Молодая королева Анна, хотя и была протестанткой поддерживала только англиканскую церковь. Раскольники снова стали если не врагами, то уж точно не друзьями королевы и церкви. В таких условиях очень удобно валить все беды на «пятую колонну» — пуритан, диссентеров, пресвитериан.

И хотя, как говорится, земля горела под ногами Дефо, он не мог удержаться и написал новый памфлет — «Простейший способ разделаться с раскольниками». Памфлет в жанре басни и, если понимать его в прямом смысле, — против себя самого и своих сторонников. Петух попал на конюшню, там его чуть не затоптали. «Братцы, давайте жить дружно — места всем хватит!». А кони ржут: «Вон ты как заговорил! А еще недавно (при Вильяме, то есть) какую песенку пел? Топчи его, ребята!» Мораль сей басни такова: чего мудрить-то, надо извести раскольников, и дело с концом.

Памфлет наделал столько шуму, что и поныне некоторые исследователи считают его «самым громким литературным событием века». Противники не сразу поняли, над кем издевается автор, горячо соглашались с «простейшим способом», и этим явно обнаружили себя. Лишь спустя некоторое время до них дошло, и поднялся крик: да как он смеет, это провокация!.. Но и сторонники Дефо посчитали автора чуть ли не предателем. Даниель опять оказался в одиночестве и был вынужден скрываться.

Ему припомнили все, в том числе неоплаченные долги. Дефо объявили в розыск, его приметы напечатали в «Лондонской газете», ничего не упустили: среднего роста, смугл, волосы торчком, нос крючком. А враги расстарались и добавили от себя: «Совесть у него, разумеется, темней, чем рожа».

Дефо скрывался полгода. Но однажды вынужден был отправиться в Лондон, чтобы подписать важные бумаги. Там его и арестовали «волей ее величества!».

Тайный агент

Даниеля Дефо допрашивал лично государственный секретарь лорд Ноттингем. Этот вельможа прекрасно понимал, что сам по себе Дефо не опасен, а вот «заговор раскольников» пришелся бы очень кстати. Ноттингем долго бился над упрямцем, действовал и кнутом (угрозами) и пряником (временно отпустил на поруки). Но так ничего не добился, и Дефо снова бросили в тюрьму.

Суд над ним продолжался три дня. Наконец судья огласил приговор: позорный столб, крупный денежный штраф и «примерное поведение» в течение семи лет (иначе говоря, семь лет условно).

Три дня подряд по нескольку часов Дефо стоял у позорного столба на трех площадях Лондона. Его шея и руки были зажаты колодками, как ярмом. В осужденного разрешалось кидать камни (случалось, что несчастного забивали насмерть), плевать и поносить какими угодно словами. Но не только камни и грязь полетели в Дефо, но и цветы тоже. А мальчишки-разносчики бойко торговали листками с новым памфлетом Дефо «Гимн позорному столбу».

Гражданская казнь Дефо стала если не победой, то и не поражением. Но и после позорного столба он оставался в тюрьме. Платить штраф было нечем. Как известно, предприниматель сидит — дело стоит, долги растут.

За положением осужденного внимательно наблюдал другой королевский вельможа — Роберт Гарлей, будущий государственный секретарь. Он, конечно, читал письмо Дефо, хотя и адресованное Ноттингему, но обращенное к королеве Анне. Гарлей видел немалые выгоды от сотрудничества с известным публицистом и предпринимателем. И сделал ему «предложение, от которого невозможно отказаться». Подробностей сделки мы никогда не узнаем, но условия и последствия известны. В начале ноября 1703 года Дефо был помилован, штраф за него выплачен из королевской казны. «Вспомоществование» получила и семья Дефо, а было у него шестеро детей: четыре дочери и двое сыновей. Но и цена за свободу была высока.

Во-первых, отныне свободный журналист становился «агентом влияния»: он должен был представлять в печати политику правительства в выгодном свете. В 1704 году начинает выходить собственная газета Даниеля Дефо «Обозреватель» — с солидной дотацией правительства.

А во-вторых, Дефо становился тайным агентом правительства Англии в Шотландии. Королевство Шотландия давно стало частью Великобритании. Но у шотландцев оставался свой независимый парламент, не всегда одобрявший решения Лондона. Слияние двух парламентов должно было стать вторым шагом к полному присоединению Шотландии. Поэтому Гарлею нужен был «свой человек в Эдинбурге», который и сообщал бы о мнениях упрямых шотландцев, и мог бы тактично влиять на их умонастроения. Дефо, с его репутацией задиры, подходил по всем статьям.

К чести Дефо надо сказать, что на «секретной службе ее величества» он не запятнал себя явной подлостью. Как «агент влияния» он, действительно, поддерживал законы и решения правительства, но только те, которые разделял и сам. А его письма из Шотландии к Гарлею даже отдаленно не напоминают ни отчетов, ни рапортов, ни тем более — доносов. Хотя по сути это, конечно, агентурная переписка. «Я буду ждать от вас вестей на имя Александра Голдсмита», — на всякий случай напоминал Дефо свое явочное имя. Известны и другие его псевдонимы — Андре Моретон и Клод Гийо. Но в агентурных письмах Дефо нет других имен и должностей. От его секретной деятельности, как говорится, ни одного шотландца не пострадало. Стоит ли говорить, насколько его миссия была непростой и опасной. Характер шотландцев известен! «Если бы только стало известно, что он шпионит, его бы разорвали на куски», — писал современник, посвященный в тайную жизнь Дефо.

В 1706 году Дефо потерпел новое банкротство, и это еще больше закабалило его. Только заступничество и дотации правительства спасали от нового суда и тюрьмы. Друзей становилось все меньше, а врагов — явных и скрытых — все больше. В сохранившемся доносе 1707 года, названном благозвучия ради «Доклад относительно Даниеля Де Фо» говорится: «Человек он крайне несдержанный и опрометчивый, жалкий продажный потаскун, присяжный фигляр, наемное оружие в чужих руках, скандальный писака, грязный крикливый ублюдок, сочинитель, пишущий ради куска хлеба, а питающийся бесчестием».

Друг писал иное: «Он обладает честью, достойной писателя, и мужеством, достойным подвижника». Ну, на то он и друг. Мы все тоже друзья Дефо. Однако, отбросив явные поношения из «Доклада», согласимся с тем, что поступал он часто весьма опрометчиво. Действительно, сочинял, и часто — ради куска хлеба. А теперь еще и оказался «наемным оружием в чужих руках».

Прототип

В 1703 году адмирал Дампьер, знаменитый гидрограф и не менее известный пират, отправился в новую экспедицию. Его флотилия состояла всего из двух кораблей: флагманом был «Святой Георг», а второй назывался «Пять портов».

Не один Дампьер совмещал службу короне и преступный промысел. Такими были многие «морские соколы» XVII–XVIII веков — они приносили к ногам королевы новые земли, завоевывали колонии, поэтому правительство закрывало глаза на их «подвиги» иного рода. Океан оставался территорией вне закона, о нем вспоминали только при встрече с военным кораблем.

Эта экспедиция Дампьера оказалась долгой и неудачной. Хорошей добычи все не попадалось, команды роптали, матросы бежали на берег. Корабли шли то вместе, то надолго теряли друг друга из виду.

Штурманом на корабле «Пять портов» служил шотландец из Ларго по имени Александр Селькирк. Во время плавания он стал помощником капитана. Командир корабля капитан Страдлинг приказал не отставать от флагмана, но «Пять портов» не мог за ним поспеть. В трюме корабля была течь, судно нуждалось в ремонте, а команда в отдыхе. Селькирк не раз говорил об этом капитану (и был совершенно прав — корабль вскоре затонул, никто из команды не спасся, но Селькирка на борту уже не было). Споры с капитаном перешли в ссору. Команда могла встать на сторону помощника, и тогда — бунт на корабле. В море капитан — верховный судия. В опасной ситуации он обязан принять самые жесткие меры: мог просто повесить непокорного помощника на рее, мог заключить его под стражу и по возвращении предать суду, или же высадить его на ближайший берег. Страдлинг принял решение с оглядкой на реакцию экипажа: он предложил помощнику добровольно сойти на берег. Понятно, что это была добровольно-принудительная мера. Ладно, Селькирк взял с собой ружье, порох, табак, одежду, белье и Библию, матросы свезли его на берег. Так он оказался на необитаемом острове Маас-а-Тьерра из архипелага Хуан Фернандес в Тихом океане.

Четыре с половиной года спустя к острову подошел английский корабль. Капитан Вудс Роджерс приказал матросам запастись пресной водой. Через некоторое время моряки вернулись с человеком, одетым в козьи шкуры. Он одичал, почти разучился говорить и, казалось, был безразличен к встрече с людьми. Постепенно Селькирк разговорился и рассказал свою историю. На острове он питался плодами и мясом одичавших коз. Когда пули и порох кончились, Селькирк просто догонял их и валил наземь. Вообще он стал необыкновенно проворен. Однажды он убегал от нагрянувших на остров испанцев, его ловили всей командой — не догнали, в него стреляли — увернулся. «Моряк как моряк. Прилагал все силы, чтобы остаться в живых», — написал о нем капитан Роджерс через год в своих «Записках». Ничего он на острове не построил, не вырастил, никого не приручил, и друга себе не завел.

В плавании Селькирк быстро вспомнил свои штурманские познания и скоро стал незаменимым членом экипажа. В Англию он вернулся капитаном одного из судов флотилии Роджерса и со своей долей добычи в восемьсот фунтов.

Историю Селькирка печатали пять раз. В том числе знаменитый публицист того времени Ричард Стиль написал очерк о нем для журнала «Англичанин». А сам Селькирк десять лет не ходил в море, завел себе подружку и жил в свое удовольствие. За кружку эля или стаканчик джина в таверне охотно рассказывал о себе «все как было, без прикрас». Но деньги кончились, Селькирк нанялся штурманом на «Веймут» и ушел на нем в свое последнее плаванье.

Моряка из Ларго скоро забыли. Из памяти современников его вытеснил Робинзон Крузо, моряк из Йорка. Он оказался достовернее прототипа.

Главная книга

Даниелю Дефо было уже под шестьдесят. Он написал более пятисот произведений. Правда, книг в этом списке было немного, а беллетристики — ни одной. За плечами прожитая жизнь, да еще какая! И среди самых горьких переживаний — одиночество, особенно остро переживаемое «в сонмище людском».

Дефо читал если не все, то многие публикации о Селькирке. Да и не один моряк из Ларго попадал в подобную переделку. Испанец Педро Серрано, англичанин Джон Смит, какой-то французский моряк по имени Луи — они провели на необитаемые островах от года до семи лет, и это только описанные в книгах случаи.

И все-таки именно история Селькирка разбудила фантазию автора. Да, он воспользовался «случаем из жизни», но решительно оттолкнулся от факта. Он будто спорил с прототипом. Ведь Селькирк на острове расчеловечился, если можно так выразиться. Робинзон в книге Дефо не просто выживает, он строит осмысленную жизнь на «острове отчаяния» — не дикую, а человеческую. Своими руками, умом, волей и верой моряк из Йорка создает мир, подобный миру людей, который он потерял. Жизнь, а не выживание, — эту мысль Дефо мог бы поставить в подзаголовок книги. Собственно говоря, он это и сделал. На обложке прижизненные изданий книги в длинном заголовке «Жизнь и необыкновенные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка…» и так далее, — наиболее крупно было выделено слово ЖИЗНЬ.

«Версия» Дефо была принята даже самим Селькирком: после выхода книги он и сам рассказывал свою историю уже «nо-робинзоновски».

Пусть в книжке и море, и слезы, и кровь — чернильные. Но сочинение становится правдой, когда автор включает в произведение подлинного себя, впечатления собственной жизни. Взять хотя бы фамилию главного героя — ее носил погибший друг юности Тимоти Крузо. К тому же, Дефо представил эту фамилию иностранной. Робинзон начинает свой рассказ о «семье, происходившей, впрочем, не из этих мест. Фамилия отца была Крейцнер, но, по обычаю англичан коверкать иностранные слова, нас стали называть Крузо».

Фронтиспис первого издания книги «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка». Рисунок Пайка, 1719

Итак, 290 лет назад на книжных прилавках Лондона появилась книга «Жизнь и необычайные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка, который прожил двадцать восемь лет в полном одиночестве на необитаемом острове у берегов Америки близ устья реки Ориноко, куда был он выброшен после кораблекрушения, а вся остальная команда погибла. С добавлением рассказа о том, как он в конце концов удивительно был спасен пиратами. Написано им самим». Книга была очень дорогой — пять фунтов. Столько стоил, к примеру, полный костюм джентльмена. Отчасти из-за дороговизны подлинного «Робинзона», да и хороших книг вообще, сразу появилось несколько сокращенных пересказов, изданных дешевыми брошюрками. Тем не менее, первое издание быстро разошлось, издатель несколько раз допечатывал тираж.

Окрыленный успехом, Дефо написал два продолжения, но скорее «ради куска хлеба», нежели по вдохновению. Вероятно, поэтому их забыли, как забыли историю Селькирка.

«Приключения Робинзона Крузо» быстро стали мировым бестселлером. В 1720 году книга о Робинзоне появилась в Германии, в 1764 году — в России. Много размышлял над нею французский философ Жан-Жак Руссо, в Робинзоне он видел «естественного человека», не испорченного цивилизацией. Всю жизнь не расставался с этой книгой Л.Н. Толстой, для которого Робинзон был своего рода первым «толстовцем».

Интерпретаций «Робинзона Крузо» было и есть великое множество.

С первого детского знакомства мы считаем эту книгу приключенческим романом. Кроме того, в ней видят и книгу одиночества, и роман-исповедь, и гимн труду, и роман воспитания, и роман Просвещения, и книгу о пути человека к Богу. Все это есть в «Робинзоне Крузо», ведь это книга про ЖИЗНЬ.

Прочитав роман в зрелом возрасте, вдумчивый читатель обнаружит сходство главной сюжетной линии с притчей о Блудном сыне. В самом деле, старик отец старается удержать сына от соблазнов, но своевольный юноша покидает отчий дом ради призрачных богатств. Он проходит мучительный путь мытарств и… Следуя этому вечному сюжету, Дефо должен был бы привести Робинзона к отчему порогу нищим и смиренным. Но здесь пути Блудного сына и Робинзона решительно расходятся. Дефо не мог оставить своего героя без воздаяния за перенесенные труды и невзгоды. Как не мог смириться и с собственным банкротством. Да, автор сделал своего героя дельцом, притом довольно рисковым. Ведь и в роковое свое плаванье Робинзон отправляется не куда-нибудь, а в Африку за рабами. Он и на необитаемом острове продолжает «вести дела»: заводит календарь и дневник, составляет списки дел и необходимых предметов.

Может быть, поэтому в книге о Робинзоне не нашлось места для любви, что, согласитесь, необычно для романа. По-видимому, и в жизни автора любви не хватало. Что ж, иногда доблесть писателя состоит в том, чтобы НЕ писать. Например, чего не знаешь, во что не веришь.

«Русский» Робинзон

«… 13 апреля добрались до границы московских владений. Мне кажется, что первым, городом, селеньем или крепостью, принадлежащим московскому царю, было Аргунское, лежащее на западном берегу реки Аргунь». Этими словами начинает свое повествование о путешествии через российские просторы — кто бы вы думали? — Робинзон Крузо. Это произошло уже во второй книге о его приключениях (да, были и вторая, и даже третья части «робинзонады»). Чтобы добраться до России, Робинзону пришлось вернуться на свой остров и совершить кругосветное путешествие. А его автору, Даниелю Дефо, почти завершить жизненный круг.

Но «остров Отчаяния», как называл его Робинзон Крузо, не отпускал ни героя, ни автора. Через четыре месяца после выхода первой книги Дефо отправил Робинзона в новое путешествие — написал «Дальнейшие приключения Робинзона Крузо». Как помнит читатель, Робинзон оставил на своем острове небольшую колонию — несколько испанцев и англичан, а также одного туземца — отца верного Пятницы. И вот уже шестидесятилетний Робинзон (Дефо наделил его собственным возрастом) решил отправиться в свои владения, да не с пустыми руками: он вез с собой инструменты, припасы, а главное — опытных мастеров, согласившихся присоединиться к колонистам. Значительная часть книги посвящена событиям, происходившим на острове Робинзона в его отсутствие: борьбе и раздорам между колонистами, их сплочению перед лицом общей опасности… Разумеется, приезд «губернатора» острова разрешил все проблемы. Даже туземные женщины, любовницы английских колонистов, стали их законными женами и примерными христианками.

Если главной темой первой книги о Робинзоне была тема «человек пред лицом природы и Бога», то во второй книге остро поставлен вопрос о сосуществовании разных людей в замкнутом пространстве, проблема национальной и расовой терпимости. После посещения своего острова Робинзон продолжил путешествие, побывал на Мадагаскаре и оказался в Индии, где несколько лет вел успешную торговлю. Для возвращения домой он избрал необычный путь — по суше через Китай и Россию в Архангельск, а уже оттуда морем в Англию. И здесь Дефо, одним из первых в литературе, рассмотрел проблему сосуществования цивилизаций. Странное дело, автор с большей симпатией отнесся к настоящим «дикарям» (за исключением каннибалов), чем к китайцам, не говоря уже о татарах и народах Сибири — все они «варвары» для просвещенного европейца. Да и «московиты», то есть русские, по его мнению, недалеко ушли. Видимо, Пятница и его собратья для белого цивилизатора — «tabula rasa», чистый лист, на котором европеец может написать новую историю по своему разумению. А Китай и Россия — уже сложившиеся цивилизации, уже написанная история, притом с грубыми ошибками. Включить эти цивилизации в проект европоцентричного мира трудно, если вообще возможно. Сознание островитянина не совладало с евразийским масштабом.

Свое путешествие по сибирским просторам Робинзон начал с того, что с риском для жизни уничтожил идолов, которым поклонялись местные жители-язычники, — одного разрубил саблей, другого сжег. В Тобольске путешественник «застрял» на целую зиму. И здесь неожиданно нашел приятное и интересное общество опальных вельмож. Особенно близко сошелся он с князем Голицыным, «ссыльным царским министром». После многих откровенных бесед Робинзон предложил князю план побега.

— Дорогой друг, позвольте мне остаться в этой благословенной ссылке, ограждающей меня от соблазнов, и не побуждайте меня купить призрак свободы ценой свободы моего разума, — неожиданно отказался узник.

Правда, он попросил английского друга вывезти за границу его сына. Робинзон великодушно согласился, но продолжил путь в явном недоумении перед «загадочностью русской души»… Дефо чрезвычайно точен в описании маршрута купеческих караванов, населенных пунктов, времени отдельных переходов. Исследователи жизни и творчества Дефо утверждают, что он «вращался среди московитов», перерыл горы книг и в целом имел достаточно здравого смысла, чтобы отделить правду от небылиц.

Интерес к нашей стране был неслучайным. В то время «Россия молодея., /В бореньях силы напрягая., / Мужала с гением Петра». Дефо-журналист не раз писал об этой малоизвестной в Европе стране, внезапно вышедшей на авансцену мировой истории. «Открыли дверь в Европу», — эти слова первым написал Дефо в газете «Обозрение» (про «окно в Европу» высказался позднее итальянец Ф. Альгаротти, а уж затем подхватил Пушкин). Дефо также первым окрестил Петра I «сибирским медведем», когда петровские полки появились в Прибалтике, за что ему пришлось извиняться перед русским посланником. Но Дефо был убежден в необходимости развивать торговлю с Россией. Поэтому он внимательно изучал все сведения, поступающие из Московии, потому-то и Робинзона направил по «русскому» маршруту.

Интерес к России не окончился «русским Робинзоном». Одной из последних книг Дефо стала «Беспристрастная история жизни и деятельности Петра Алексеевича, нынешнего царя Московии, от его рождения до настоящего времени». Это первое в Европе подробное жизнеописание Петра, опубликованное еще при жизни царя-реформатора, за два года до его безвременной смерти. Дефо прекрасно понимал масштаб личности Петра и значение его преобразований. Знал он и цену его свершениям, но оправдывал «жестокие методы». Более того, ставил Петра в пример: «Покажите мне в Европе еще такого государя, который бы, не имея прежде ни одного корабля, за три года построил бы флот!» — в устах подданного ведущей морской державы это звучит убедительно. Когда Дефо собрал воедино все доступные ему материалы, он сделал вывод, который, думается, поразил и его самого: в колоссальных свершениях Петра не было грабежа, захвата колоний, обычных для той эпохи. «Не за счет завоеваний прежде всего преобразовывал страну Петр, а перестройкой экономики, обычаев, нравов и торговли».

На закате

После «Робинзона Крузо» и двух его продолжений Даниель Дефо написал несколько превосходных книг, в том числе «Молль Флендерс» и «Полковник Джек», вошедших в классику английской литературы.

На склоне лет Дефо вздохнул свободнее. Его «тайный договор» с властями практически утратил значение. Правда, иногда к нему обращались с каким-нибудь деликатным поручением. Так, его командировали в Париж, чтобы разведать, «как идут на бирже акции французской компании по эксплуатации реки Миссисипи».

Но журналистику Дефо не оставил. Правительственные субсидии «Обозревателю» давно прекратились, и газета закрылась. Дефо писал статьи для «Торговца», потом редактировал газету «Политическое состояние Великобритании», выпускал книги (скорее, брошюры). Одно их название способно пробудить интерес: «Политическая история дьявола», «Совершенный английский торговец», «Совершенный английский джентльмен».

С кредиторами он кое-как ладил, некоторые из них уже умерли, другим выплачивал долги малыми взносами (выручал кирпичный заводик!). Конечно, приходилось ловчить, таиться, заискивать. Втихую обзавелся собственным домом в Ньюингтоне, недалеко от Лондона.

Но и это зыбкое перемирие с судьбой оказалось недолгим — вдова одного из кредиторов подала новый иск. И судебная машина вновь закрутилась… Чтобы избежать конфискации имущества, оставить все детям, Дефо переписал дом и имущество на сына и… жестоко просчитался. Бенджамен был способным журналистом, но, увы, негодяем. «Я поставил себя от него в зависимость, доверился ему, отдал ему в руки других своих, еще не обеспеченных детей, а у него не нашлось сострадания, заставил он мучиться их и свою несчастную умирающую мать, когда сам он жил в полном достатке», — писал Дефо.

На восьмом десятке он вновь был вынужден скрываться. Снял комнату в лондонском Сити, недалеко от родных мест. Годы и болезни брали свое: «Тело не создано для чудес. Я в конце концов надломил свое образцовое здоровье, которому прежде ни горести, ни потрясения, ни тюрьмы., ни дурное расположение духа не могли нанести ровно никакого ущерба».

Однажды лондонцы прочитали в «Ежедневном курьере»: «В понедельник вечером у себя на квартире по Канатной аллее в преклонном возрасте скончался знаменитый Даниель Дефо».

Иногда кажется, что в биографии Даниеля Дефо уместилось несколько судеб совершенно разных, но ярких личностей. При этом, их трудно вообразить близкими людьми, а не то что одним человеком.

Так — who is Mr. Foe?

Англичане любят загодя сочинять себе эпитафии. Остроумные, парадоксальные и, уж во всяком случае, — краткие. Сочинил и Дефо. Он хотел, чтобы не его могиле значилось: «Даниель Де Фо, джентльмен».

Но люди рассудили иначе. Что им за дело, был он джентльменом или всю жизнь только стремился им стать. Они высекли на могильном камне главное: «Даниэль Дефо, автор Робинзона Крузо».