Персоны и персонажи

В финале знаменитой пьесы Эдмона Ростана «Сирано де Бержерак» главный герой говорит о себе перед смертью:

В действительности и дата, и причина смерти были другие. А вот эпитафия Сирано самому себе удивительно точна:

Сирано де Бержерак прожил всего 36 лет. Недолгий век! Но именно такие судьбы часто превращаются в легенды.

Помещик без дворянства

Легенда о «гасконском дворянине» Сирано де Бержераке появилась еще при жизни нашего героя. Он не разубеждал окружающих в таком своем происхождении. На самом же деле предки Сирано вышли из третьего сословия. А по рождению и духу он был истинный парижанин! Но «гасконско-дворянская» легенда не лишена основания. Дед его по отцовской линии, по имени Савиньен Сирано, торговец рыбой, еще в середине XVI века поставлял рыбу в аббатство Сен-Дени и даже ко двору. Дела шли в гору, Сирано-дед открыл в Париже лавку, построил большой дом, а в 1582 году купил в долине Шеврез поместья Мовьер и Суфоре у дворянской семьи Бержерак. И после этого Савиньен Сирано имел право присоединять к своему имени «де Бержерак», что означало «хозяин феодального владения Бержераков». Для французского уха «Бержерак» действительно созвучно гасконским именам.

Савиньен Сирано де Бержерак. Гравюра Эймса, 1654.

Дед умер в 1590 году, оставив четверым детям значительное состояние. Старшего сына Абеля Бог не обделил здоровьем и статью, он женился только в 47 лет, весьма удачно — на дочери казначея Эсперансе Белланже. И до шестидесятилетнего возраста шесть раз становился отцом! В 1619 году у Абеля и Эсперансы родился сын, названный в честь деда Савиньеном и крещеный 6 марта в приходе.

Но вот отцовской хватки Абель не унаследовал, состояние семьи постоянно ухудшалось. В конце концов, Абель оставил торговлю и дом брату Самюэлю, а сам с семьей перебрался в поместье, где жизнь была куда дешевле.

Там маленький Савиньен начал учиться у приходского священника. Святой отец мало смыслил в науках, но был завзятым педантом. Вольнолюбивый нрав мальчика проявился уже тогда: он предпочитал розги зубрежке и лицемерному почтению. Единственным светлым пятном в эти годы стала для него дружба с однокашником Анри Лебре (это трогательное мальчишеское братство они пронесли через всю жизнь, а Лебре служил памяти друга и после его смерти). Савиньен начал убеждать отца, что у священника он попусту теряет время и вообще ничему не научится. В то же время и Анри Лебре начал уговаривать своих родителей. И в 1631 году Сирано-отец отправил Сирано-сына учиться в столицу. «В Париж! В Париж!» — следом за ним туда поехал и Лебре.

Савиньен поселился в дедовском доме под опекой своего дяди Самюэля. В компании кузенов и кузин Савиньену было нескучно, особенно подружился он со своим сверстником Жерменом. Кроме городского дома, у дядюшки Самюэля появился еще и дом в Саннуа, недалеко от Парижа (приданое жены). В любой стране, во все времена «хорошо иметь домик в деревне!» — семейство Самюэля Сирано с племянником Савиньеном частенько там гостили.

Савиньен Сирано и Анри Лебре поступили в известный тогда коллеж Дорман в Латинском квартале. Коллежем руководил Жан Гранжье, весьма эрудированный ученый, автор трактатов на французском языке и на латыни. Но и в коллеже Дорман царил дух схоластики, даже в уставе было записано, что воспитанники «не предаются забавам, говорят только по латыни и повинуются железной дисциплине». В общем, Савиньен Сирано в молодые лета столько натерпелся от педантов, что не мог не стать вольнодумцем; ему не потребовалось нарочно собирать материал для будущей комедии «Одураченный педант». В этой пьесе Сирано де Бержерака высмеян карикатурный персонаж, «коллежская крыса», «скупой и гнусный», по имени Гранже. Автор мог бы удалить из фамилии Гранжье не одну букву, а все семь — все равно прототип узнаваем.

Тем временем родители Савиньена продали поместье и вернулись в Париж, вернее, обосновались в предместье столицы. Но Савиньен продолжал жить отдельно и, разумеется, по-прежнему звался «де Бержерак». В 1638 году он с грехом пополам закончил обучение в коллеже. Его друг Анри Лебре по настоянию и по рекомендации отца поступил на военную службу в роту, которой командовал господин де Карбон де Кастельжалу Теперь уже Савиньен последовал за другом. Их командир был знатным гасконским дворянином, и вся его рота состояла преимущественно из гасконцев. Так косвенно подтвердилось «гасконское» происхождение нашего героя. К тому же он был таким гордецом и забиякой, что один стоил целой роты гасконских дворян!

Солдат и дуэлянт

Савиньену Сирано де Бержераку исполнилось всего 19 лет, а его имя уже было на устах у многих. Анри Лебре впоследствии вспоминал: «Дуэли, которые в то время были, пожалуй, единственным и наиболее быстрым средством прославиться, тут же снискали ему такую известность, что гасконцы, почти целиком составляющие эту роту, взирали на него как на истинного демона храбрости и числили за ним столько поединков, сколько дней он находился на службе».

«Ни дня без дуэли!» — такой девиз мог бы избрать себе Сирано в эти годы. Тогда он еще не писал ничего, кроме картелей — вызовов на дуэль. Справедливости ради надо сказать, что сам он редко затевал ссоры и в большинстве случаев участвовал в дуэлях как секундант. Но и такое участие было ответственным и небезопасным. Формально дуэли были строжайше запрещены кардиналом Ришелье еще в 1626 году, но… С тех пор еще ни один дуэлянт не был осужден по всей строгости закона. Рыцарские поединки — военные, судебные, в защиту чести своей и своих близких — имели многовековую традицию. Закон еще не умел охранять «человеческие ценности» — честь и достоинство. И король, как верховный дворянин страны, не решался осудить вассала, защищавшего свою честь с оружием в руках.

Конечно, часто дуэли затевались из-за пустяка, косого взгляда или просто дурного настроения. Были, наконец, бретеры, для которых игра со смертью являлась смыслом жизни. Но Савиньен Сирано де Бержерак был не из их числа.

Участвовал наш герой и в других рискованных предприятиях. Он сопровождал друзей и знакомых, которых, выражаясь современным языком, «заказали» враги. В таких случаях дворянин приглашал в спутники одного или нескольких верных и отважных друзей. Или нанимал «эскорт» со стороны.

Разумеется, Сирано де Бержерак служил своим друзьям единственно по зову сердца. Один такой эпизод стал легендой при его жизни, а два с половиной столетия спустя украсил пьесу Э. Ростана. Как-то раз мушкетер и поэт Франсуа Линьер, автор множества злых эпиграмм, крепко насолил одному вельможе. Тот нанял сотню (!) головорезов, чтобы разделаться с поэтом. Линьер узнал о готовящейся засаде и пригласил… одного только друга, но это был Сирано де Бержерак! «Сверхъестественное сражение», как назвал эту битву Анри Лебре, произошло у Нельской башни (ну и мрачное местечко выбрали наемные убийцы!), и, в результате, «из этой сотни двое поплатились за свои злокозненные намерения жизнью, а семеро — тяжкими увечьями». Остальные обратились в бегство. Другой свидетель этого боя, де Бургонь, прибавлял с тех пор к имени Сирано де Бержерака новый титул — Неустрашимый.

Неустрашимым он был и на войне. А война шла жесточайшая — Тридцатилетняя, она же и первая общеевропейская: сражались коалиции государств, воевали династии — Габсбурги с Бурбонами, дрались католики с протестантами. Франция вступила в эту тотальную войну не сразу, только в 1635 году, и до заключения Вестфальского мира в 1648-м потеряла столько солдат и мирных жителей, что прирост населения в стране начался лишь через столетие.

В эту бойню очертя голову бросился 20-летний Сирано де Бержерак. В 1639 году при осаде Музона он был ранен мушкетной пулей навылет. Но уже в следующем году под Аррасом получил еще более тяжелое ранение — шпагой в горло! Там же и тогда же был ранен и другой наш знакомый — Шарль де Бац, он же д’Артаньян. Может быть, они лежали рядом в одной повозке, на которой раненых вывозили с поля боя? Во всяком случае, французские романисты описывают их встречу, и в одном эпизоде пьесы Э. Ростана мушкетер д’Артаньян говорит Сирано:

Кстати, в бою под Аррасом был убит другой прототип персонажа пьесы — Кристоф де Шампань, барон де Невильет, действительно, муж родственницы Сирано де Бержерака — Мадлены Робино (Роксана из пьесы Э. Ростана).

После второго ранения Сирано долго лечился, надеялся вернуться в строй. Но потом взвесил свои шансы — и рассудил, что военная карьера окончена. Для того чтобы просто служить, довольно желания и личной доблести. А вот чтобы продвигаться по службе, требовались знатное происхождение (и тут сомнительное «де» внука рыботорговца вряд ли помогло бы), высокое покровительство или деньги (а лучше и то и другое). В то время на военные должности не только назначали; командир или вельможа мог продать свою должность, правда, только ровне по знатности и заслугам. Друзья наперебой советовали Сирано обзавестись высоким покровителем — это было в обычае той эпохи. И вскоре после «сверхъестественного сражения» у Нельской башни учтивое предложение дружбы и заступничества поступило от маршала де Гасьона. Этот славный полководец, по словам Лебре, «с приязнью относившийся к людям отважным и умным, ибо знал толк и в тех и в других, пожелал иметь подле себя господина де Бержерака, наслышавшись о нем от господ де Кавуа и де Кижи» (друзья Сирано, гасконцы и храбрецы). Однако, наш гордец вежливо отклонил предложение маршала. Одно дело — служить Франции, другое — вельможе, хотя и достойному уважения. Нет, Сирано решил сохранить свободу шпаги и пера!

Он недолго размышлял, чем ему заняться. Собственно говоря, карьера Сирано де Бержерака как литератора и свободного мыслителя уже началась. Но он продолжал упражняться в фехтовании, чтобы «рука не отвыкла» от выпадов, фланко-над, ударов терцой и квартой, и, вдобавок, брал уроки танцев. Эти два искусства имеют схожие движения, позы, фигуры и па, но цели их противоположны: Любовь по окончании танца и Смерть на кончике клинка.

Либертен

Многие авторы в XIX веке и позднее живописали разгульную жизнь Сирано в молодости. Теофиль Готье, открывший вместе с Дюма «этот сладостный» XVII век (скорее — миф о нем), в очерке «Сирано де Бержерак» (1834 г.) писал: «Бержерак предался всем увлечениям безрассудной и неугомонной молодежи того времени; он впал в распутство с пылом восемнадцатилетнего провинциала, который впервые оказался в Париже… Вино и женщины, эти пленительные, сулящие столько утех кумиры нашей юности, казалось, полностью завладели им после жизни, проведенной в строгости и воздержании».

Между тем, Анри Лебре скромно сообщал только, что «полная свобода делать все, что взбредет на ум, повели его по скользкому пути, на котором, смею сказать, я его остановил…» О повзрослевшем Сирано он добавляет, что «природа одарила его не только редкостным умом, но и счастливой способностью управлять своими желаниями; посему вином он не злоупотреблял и, бывало, говорил, что невоздержанность притупляет ум и что со спиртным надо обращаться не менее осторожно, чем с мышьяком…» В отношениях с женщинами Сирано была свойственна, no словам Лебре, «величайшая сдержанность в обращении с прекрасным полом; можно сказать, что он ни разу не преступил черту того почтения, которого вправе ждать от нас дамы…»

Великодушный друг, он и не мог сказать иначе! Разумеется, юный Сирано был повесой. И пока он шел «по скользкому пути» (а сколько он шел — нам неведомо), он изрядно злоупотребил и вином, и женщинами, и картами, и игрой в наперсток (коллекция игральных наперстков XVII века в Лувре ошеломляет!)… да мало ли соблазнов подстерегало провинциальных юношей в «просвещенной» столице! Но потом поостыл и образумился, что уже можно считать если не нравственным подвигом, то поступком, требующим чистой души и сильной воли.

Но и на «скользком пути» не все же он грешил! После крепкой попойки или сладострастной ночи Сирано де Бержерак сидел в кордегардии среди товарищей, мечущих кости или играющих в карты, и, не замечая никого и ничего вокруг, слагал сонет или торопливо набрасывал послание, которое могло бы послужить письмовником для галантных кавалеров, даже будущего, XVIII века:

«Я спрашивал у всех знакомых умников, что за хворь со мной приключилась; они ответствуют, что это Любовь… Быть может, я и нашел бы в сердце своем силу сопротивляться сему недугу, но ведь сердце мое отдано вам!.. А посему, сударыня., соблаговолите отдать мне взамен моего сердца ваше, а не то, при моем-то ремесле, на меня станут пальцами показывать, ежели проведают, что я лишен сердца — вместилища отваги; а главное, охота ли вам, чтобы бессердечным существом оказался ваш исполненный страстной любви и покорный слуга?»

Сирано де Бержерак был настоящим либертеном в жизни и творчестве, в своих религиозных, научных и общественных взглядах. Это только позднее, уже в XIX веке, либертинаж стали понимать как сексуальную распущенность. А в XVII веке либер-тен был просто независимым человеком, творцом, мыслителем. Сам термин произошел от латинского libertinus — так в Древнем Риме называли освобожденного раба. В начале XVII века Европа стояла на пороге Нового времени, наука уже безбоязненно вступала в диалог с религией, общество — с властью. Еще полыхала Тридцатилетняя война, но такие люди, как Сирано де Бержерак, уже понимали необходимость конфессиональной толерантности, перемен в государственном и мировом устройстве. Литература и искусство еще пребывали, так сказать, в глубоком барокко, но уже обращались к современности, искали новый язык, классический стиль. Мольер, Расин и Буало уже обмакнули свои перья в чернильницы…

Среди друзей Сирано были и гвардейцы кардинала, и мушкетеры короля, и полковники, и рядовые, и потомки самых знатных родов, и буржуа, и ученые, и поэты, и даже один кондитер, говорят, угощавший де Бержерака за поистине символическую плату — за стихи.

Да, Сирано учился вроде «как-нибудь», однако, научился многому, прекрасно знал античных авторов, цитировал их наизусть. Из современных ему ученых особенно ценил Декарта, разделял взгляды Коперника и Кеплера. Оставив службу, Сирано де Бержерак ходил на лекции знаменитого философа Пьера Гассенди, автора трехтомного труда «Свод философии».

И тогда, и доныне Гассенди считают чуть ли не материалистом. Это не совсем верно. Не стоит забывать, что он был каноником, профессором теологии, и хотя ортодоксы его проклинали, он никогда не выступал против основных догматов церкви. В то же время Гассенди занимался физикой (ей посвящен второй том «Свода философии»), астрономией, исследовал акустику (в частности, первым объяснил, почему звуки бывают разной высоты), преподавал математику в Королевском коллеже Парижа. Да, он утверждал, что все сущее состоит из атомов, даже душа создана из атомов особого рода, но сами атомы — творенье Божье! Интересно, что этику Гассенди трактовал как «науку о счастье». Он не был врагом королевской власти, но резко выступал против тирании. Анри Лебре называет философа «наш божественный Гассенди!», выражая свое восхищение им, но невольно указывая и на божество, которому служил сам философ.

Сирано де Бержерак тоже высказывался дерзко. Он недоумевал, например: зачем принуждать поститься людей, которые и так умирают с голоду? Но при этом всегда уважительно говорил о религии, почтительно произносил имя Божье (ну, почти всегда). Пожалуй, все либеетены той поры могли бы назвать Гассенди своим идеологом. Кстати, его прилежным слушателем был еще один наш знакомец — Жан Батист Поклен, более известный нам как господин де Мольер.

После занятий Сирано де Бержерак гулял с молодым поэтом Шапелем и другими либеетенами из кружка Гассенди возле Нового моста (сейчас это самый старый мост в Париже). Здесь сидели, сновали и галдели мелкие торговцы, бродячие артисты, бретеры, зубодеры, писари, судебные стряпчие, гадатели, газетчики, букинисты и, разумеется, жулье разного рода — все они обосновались кто на мосту, кто близ моста, а кто и под мостом. Тут Сирано де Бержерак впервые увидел свои сочинения — это были его полемические письма, сатиры и бурлески, пока еще в рукописном виде. И хотя «эра Гутенберга» уже наступила, рукописные книги и газеты еще более ста лет будут дешевле печатного издания. К тому же «самиздат» и тогда легче ускользал от цензуры. Разумеется, авторы мечтали об отпечатанной книге — именно такое издание считалось «настоящим», признанным. Сирано был уверен, что его первая книга и первая пьеса — не за горами.

Писатель-задира

Первые послания Сирано де Бержерака, разошедшиеся по Парижу в рукописных копиях, были посвящены дуэлям. В письме «Дуэлянт» он признается, что забыл, «что такое бумага, если бы на ней не писали картелей» и «для чего служат чернила, кроме очерненья противника». Сирано посмеивается над собой, но одновременно над всеми, для кого дуэли сделались стилем поведения. «Иногда мне кажется, — жалуется он, — что я превратился в дикобраза: кто ко мне ни подойдет, всяк напарывается на колючку» (читай: шпагу). Хлесткие остроты Бержерака вошли в поговорки, но мало кто заметил за остроумной бравадой автора горькую самоиронию и недовольство собой.

Письмо «Трус», напротив, высмеивает уклоняющихся от дуэли. Оно написано от имени как раз такого «уклониста», придумывающего «уважительные» причины для отказа от дуэли, но все они выглядят потешно. «Я огорчился даже, когда меня назвали дураком, — признается трус, — а ведь насколько обиднее было бы, дай я повод назвать себя покойником!» И, нагромоздив множество отговорок, трус приходит к выводу: «…ведь нет ничего более вредного для здоровья, чем смерть».

Сирано де Бержерак слишком ценил самостоятельность в мыслях и поступках, поэтому всегда ненавидел плагиаторов (у него охотно «списывали», часто этим грешили и его друзья). Он говорил, что «если бы ему пришлось судить за подобные преступления, он карал бы их более сурово, чем грабежи на большой дороге, поскольку слава куда дороже одежды, коня и даже золота». Послание де Бержерака «Против похитителя мыслей» высмеивает разного рода эпигонов. Впрочем, письмо выдержано в благодушном тоне: «Если друг похищает у нас наши мысли, это говорит об уважении, которое он к нам питает; он не стал бы их заимствовать, если бы не полагал, что они хороши, и нам совершенно не следует обижаться на человека, который, не имея своих детей, усыновляет наших». Впрочем, автор никогда не хулил чужой труд, если находил в нем хоть что-то новое.

— Как ты можешь терпеть бессовестный плагиат? — недоумевал друг Лебре.

— Пустяки, — отмахивался Сирано. — Было одно сочинение, стало два. Подобное преумножение богатства столь же важно для Республики Словесности, как открытие новых земель полезно одряхлевшим государствам, — усмехался сатирик.

В письме «Против влиятельного человека» Сирано обрушился на актера Монфлери, бездарного, напыщенного декламатора непомерной толщины, которому автор взаправду (как и в начале пьесы Ростана) запретил появляться на сцене. А вот два письма «В защиту колдунов» и «Против колдунов» на самом деле не обличали, а защищали жертв религиозных фанатиков. А ведь сравнительно недавно, в 1634 году, был сожжен на костре Урбан Грандье, аббат из г. Лудена, по обвинению в колдовстве. С тех пор законы не стали либеральнее, в 50-х годах XVII в. только за богохульство было вынесено 14 приговоров, из них 7 — смертных. В числе несчастных вполне могли оказаться де Бержерак, Гассенди, другие либертены.

Но наибольшую известность приобрели стихотворные сатиры Сирано де Бержерака на кардинала Мазарини — «мазаринады». Джулио Мазарини был преемником кардинала Ришелье, первым министром Анны Австрийской — регентши при будущем «Короле-Солнце» Людовике XIV. Мазарини ненавидели все — за то, что он «варяг», за изнурительную войну, за непосильные налоги, за покровительство своей многочисленной родне, за привлечение наемников-иностранцев; а народная молва приписала ему все мыслимые грехи. Шутили, что «одна половина Парижа платит другой половине, сочиняющей памфлеты против Мазарини». Самая талантливая (и злая) «мазаринада» Сирано де Бержерака называется «Прогоревший министр». В подзаголовке обозначен жанр: «бурлеск» — то есть комическое смешение высокого и низкого, сатирическое содержание в возвышенной форме. И в самом деле, автор сперва призывает на помощь муз, кличет Пегаса, робеет перед поставленной задачей: изобразить «…глупца без чести и без веры, /Кому начертан путь прямой / На королевские галеры». Нет, обычными чернилами тут не обойтись: «Паж, мой горшок! Дабы хитро /Расправиться с подобным плутом /И расписать его нутро… Тянись к горшку, мое перо…»

Сирано прошелся по всем «деяниям» министра, не исключая и сластолюбия лицемерного святоши: «В искусстве лапать и щипать / Вы, кардинал., большой провора. / Вам глупости не занимать, /Годны вы только покорять /Штаны и юбки без разбора».

Но о главном, о разорении страны, Сирано пишет с болью и гневом:

Вероятно, о нем же сочинил Сирано де Бержерак и такую забавную эпитафию:

М-да!.. Предшественник Мазарини — кардинал Ришелье, моментально отправил бы Сирано де Бержерака в Бастилию за пару строк такого памфлета. А Мазарини… Нет, Сирано погорячился, назвав его глупцом: первый министр понимал, что времена уже не те. Он все читал, всех знал и… никого не трогал. Он вел борьбу на литературном поле: перекупал авторов и обращал их перья против своих врагов. Разумеется, автор «Прогоревшего министра» был кардиналу известен, и талант его оценен. «Вот бы его в мою команду!» — должно быть, подумывал Мазарини. А что такого? Многие благородные господа, готовые драться на дуэли из-за неосторожного слова, легко предавали своих вчерашних покровителей и переходили на службу к тому, кто больше платит. Да и «нынешние» хозяева страны были уже не те, что «вчерашние». Тот же мушкетер д’Артаньян, противник кардинала Ришелье, теперь состоял в свите Мазарини.

И действительно, через несколько лет Сирано выступил, можно сказать, на стороне кардинала. Такой шаг либертена многих поставил в тупик.

А дело было вот в чем. В 1648 началось мощное протестное движение Фронда (в переводе — «праща») с парижским парламентом во главе, направленное в основном против Мазарини и его политики. Началось восстание в столице, поддержанное в некоторых провинциях. Мазарини вывез малолетнего Людовика и начал осаду Парижа. Фронде нужны были вожди, командиры, известные в войсках, и они тотчас явились — вельможи, аристократы, на деле стремившиеся к переделу высших должностей и привилегий. Демократическая Фронда сменилась «Фрондой принцев» (отсюда выражение «фрондировать» — протестовать, но понарошку). Сирано де Бержерак не был активным участником Фронды, но горячо ей сочувствовал. А когда аристократы «оседлали» Фронду, тяжело это переживал. Он видел, что обессиленная страна изнемогает еще и от внутренней междоусобицы — об этом он и написал в послании «Против фрондеров» (1651). Это не было прямой услугой Мазарини, тем более, что кардинал находился в это время в изгнании. Мазарини умел отступать, умел даже проигрывать, но лишь временно. И вернулся в Париж в 1653 году, как ни в чем не бывало.

Тайная болезнь

Около 1645 года Сирано де Бержерак неожиданно исчез из круга друзей и знакомых. А когда вернулся, его засыпали вопросами и упреками:

— Где ты пропадал столько времени? Чем занимался? Почему не дал о себе знать?

Сирано успокаивал друзей:

— Мне нужны было время и покой, чтобы размышлять и сочинять в одиночестве.

И в доказательство он прочитал свои новые произведения. Но все заметили, как сильно изменился Сирано: побледнел, осунулся, густые волосы его поредели. Друг Лебре писал о неназванной болезни, снедавшей его. Позднее была обнаружена нотариально заверенная долговая расписка Сирано де Бержерака некоему Эли Пигу, «парижскому цирюльнику и хирургу», на 400 ливров (большие деньги!) за «лечение и избавление от тайной болезни».

Тайная болезнь именовалась тогда grosse verol (позднее известная в России как «дурная болезнь»), обозначавшая сифилис.

Для Европы XVI–XVII веков сифилис был как распространение СПИДа, с той разницей, что от сифилиса не было защиты, кроме полного воздержания. Но какое там воздержание! В период войн Реформации, а затем Тридцатилетней войны, сопровождаемых неслыханными насилиями и самым грубым развратом (армии наемников всюду прирастали отрядами проституток), сифилис распространился по Европе, временами принимая характер эпидемий.

Лечить сифилис пытались, но излечивать, конечно, не могли. В ту пору применяли опыт итальянских врачей — лечение малыши дозами ртути. Вероятно, так пользовал пациента и «парижский цирюльник и хирург». Но такой метод лишь подавлял внешние симптомы, не избавляя от болезни, загоняя ее внутрь. До поры. К тому же, ртуть обезображивала больных еще до того, как их начинал уродовать сифилис на поздних стадиях развития.

Болезнь явилась для Сирано тяжелым испытанием. Он, Неустрашимый, сотни раз смотрел в глаза смерти и не боялся. А теперь оказался бессильным перед невидимым врагом, пожиравшим его изнутри. Но болезнь как будто отступила, и Сирано воспрянул духом: он верил, что полностью выздоровел. Кроме того, природное чувство юмора и жизнелюбие не позволяли ему впасть в уныние.

К тому же его окрылил театральный дебют: в 1646 году состоялась премьера его комедии «Одураченный педант», которая долго исполнялась с большим успехом. Театром Сирано де Бержерак увлекался с юности. Тогда Париж дышал воздухом сцены, взлет французской драматургии (Мольер, Корнель, Расин) был подготовлен общей театральностью эпохи: от площадных представлений до роскошных постановочных праздников королевского двора.

В «Одураченном педанте» Сирано де Бержерак свел, наконец, счеты с учителями-мучителями своих юных лет, с гонителями всего нового. Это был первый опыт Сирано-драматурга, но пьеса была так свежа и оригинальна, что ее мотивы легко узнаются в комедиях Мольера, а две сцены почти без изменений включены в «Плутни Скапена» (правда, это произошло уже после смерти Сирано). В то время даже признанные мастера не могли порой удержаться от заимствований, не говоря уже о литературных подмастерьях, которые постоянно зарабатывали на жизнь перелицовкой чужих творений.

Живой язык комедии особенно нравился публике, многие реплики и bon mot (словцо, острота) из «Одураченного педанта» вошли в поговорки. «Какая холера понесла его на эту галеру?» — повторяли парижане, подобно тому, как мы до сих пор повторяем к случаю: «Шел в комнату — попал в другую».

В 1648 году скончался отец де Бержерака. Небольшое наследство позволило Сирано расплатиться с долгами. Но вскоре нужда опять заключила его в свои объятия. Друзья снова советовали ему принять высокое покровительство — оно требовалось писателю де Бержераку еще больше, чем офицеру. Сирано только отнекивался.

Фантазер

В 1650 году в Париже стала ходить по рукам рукопись самого причудливого сочинения Сирано де Бержерака «Другой мир, или Государства и Империи Луны». Эту книгу можно, хотя и с оговорками, назвать одним из первых научно-фантастических романов.

Герой повествования, возвращаясь с пирушки, заспорил с друзьями о том, что такое Луна, и выразил свое мнение:

— Луна — такой же мир, как наш, причем наш служит для него луною.

Друзья подняли это предположение на смех, и тогда наш герой решил попусту не спорить, с просто отправиться на Луну.

После нескольких неудачных попыток он все-таки полетел в космос на машине, увешанной рядами «летучих ракет» (что-то вроде многоступенчатой ракеты с реактивным двигателем). На Луне герой сразу попадает… в библейский Эдем. Да-да, райский сад, оказывается, находится на Луне, там обитали Адам и Ева, оттуда они бежали от гнева Божьего на Землю. А наш герой застает там лишь нескольких праведников, которые вознеслись еще при жизни: Еноха и Илию (Пророка). Илия и поведал герою эту новую версию Священной истории. Сообщил по секрету, что со времен грехопадения в каждом человеке живет Змей-искуситель: кишки — это и есть свернувшийся клубком Сатана. Наш «космонавт» не удержался от рискованной шутки: «я заметил, что змей делает беспрестанные попытки выйти из мужского тела; голова его и шея то и дело показываются у нас под животом». Причем, мучениям подвергаются и женщины: «Бог пожелал… чтобы змий набрасывался и на женщин и вводил в них свой яд, причем чтобы вздутие после укуса держалось девять месяцев».

Ну, какой праведник станет терпеть подобные речи? Богохульника выгнали из райского сада. Он попал в Империю лунных жителей, населенную диковинными существами, хотя и похожими на людей, но «двенадцати локтей ростом» (5 метров!) и передвигающимися на четырех конечностях. Там его долго держали в клетке, как обезьяну. Герою понадобилось заступничество высокоразвитого уроженца Солнца, чтобы получить право жить на воле.

В государстве «селенитов» «все не как у людей»: питаются они запахами яств, расплачиваются не деньгами, а… стихами; воюют по справедливым правилам, уравняв сперва количества войск и их вооружение, а победу определяет международный суд.

Претерпев множество приключений, герой возвращается на Землю еще более диковинным способом: уцепившись за грешника — селенита-атеиста, которого дьявол уносил в ад. И только молитва помогла путешественнику невредимым оказаться в нашем мире.

«Другой мир…» Сирано де Бержерака — это свободное фантазирование, местами напоминающее то утопию, то антиутопию, то философский трактат. В книге есть и научные прозрения (идея о множественности миров, о неравномерности течения времени на Земле и в космосе), и предсказание технических открытий (воздушный шар, парашют, аудиозапись), и социальные проекты устройства государства в духе Кампанеллы, и многое другое. Наряду с серьезными идеями, книга содержит множество остроумных выдумок, вроде того, что селениты живут в домах на колесах, которые можно время от времени перевозить на новое место; охотятся они специальными патронами, которые одновременно ощипывают и поджаривают дичь (не из этого ли источника рассказ барона Мюнхгаузена «Куропатки на шомполе»?). Сирано де Бержерак считал остроумие одним из главных достоинств человека, тем более — сочинителя. Это уже впоследствии остроумие стали понимать как чувство юмора, а в те времена оно означало оригинальность мышления. В этом смысле «Другой мир…» де Бержерака — в высшей степени остроумное произведение. Кстати, автор наделил жителей Луны большими носами, потому что: «большой нос — признак остроумия, учтивости, приветливости, благородства, щедрости, маленький же нос свидетельствует о противоположных чертах». Тут Сирано польстил себе, ибо сам обладал носом весьма внушительных размеров.

«Другой мир…» с жаром обсуждали в литературных салонах, вроде знаменитого салона маркизы Рамбуйе. Читатели разделились на два лагеря: сторонников и противников «лунных» фантазий Сирано де Бержерака. Как и прежде, разгневались ханжи и святоши, да и то потому, что приняли рассуждения героев книги за убеждения самого автора.

Нет, герой «Другого мира…», когда он серьезен, рассуждает как христианин, но — как просвещенный христианин грядущего космического века: «…если Бог сумел создать бессмертную душу, значит, мог он создать и Вселенную бесконечной, если правда, что вечность — не что иное, как длительность без предела, а бесконечность — пространство без границ».

Поэт, драматург и историк Жан Руайе де Прад отозвался на книгу «Другой мир, или Государства и Империи Луны» сонетом:

По этому пути вслед за Сирано пошли многие фантасты, утописты, сатирики, сюжетные ходы и идеи «Другого мира…» мы без труда узнаем в книгах начиная с XVIII века («Путешествия Гулливера») и до конца XX («Планета обезьян»).

«Другой мир…» в 1657 году, уже после смерти Сирано, издал Анри Лебре, убрав особенно дерзкие фрагменты и мысли, изменив слегка даже название: «Комическая история о Государствах и Империях Луны». В предисловии Лебре из цензурных соображений сообщал, что «автор не имел иной цели, как развлечь…», поэтому «недостаток осмотрительности с его стороны… покажется вам не таким уж тяжким грехом».

Тем не менее фантазии Сирано де Бержерака многим представлялись настолько невероятными, что приписывали их безумию или беспробудному пьянству автора.

Слава и смерть

В 1653 году Сирано де Бержерак от безысходной нужды «превозмог свою великую любовь к свободе», по выражению Лебре, и принял покровительство герцога д’Арпажона. Он переехал жить в герцогский дворец и отныне все свои произведения посвящал д’Арпажону. Можно представить, каково было либертену служить придворным поэтом! Но, возможно, и герцог был не очень-то доволен де Бержераком. Он ждал от «своего» поэта «изящной словесности», а Сирано де Бержерак оставался писателем-задирой.

В то время в высшем обществе процветал прециозный стиль (изысканный, жеманный). Прециозники сочиняли пустые, но пышные мадригалы, сонеты, рондо, causerie (непринужденная беседа, болтовня); в их салонах царила атмосфера галантной влюбленности, ценившейся выше самой любви. Герои преци-озных романов — пастухи и пастушки, разные там Амадисы и Селадоны — потрясали воображение провинциальных дев и два столетия спустя!

Сирано де Бержерак тоже отдал дань изысканному стилю, преимущественно в сонетах и нежных посланиях, но вряд ли можно отнести его к прециозникам. Холодным и вычурным был его сонет, обращенный к Жаклин, дочери герцога д’Арпажона: «уста, чей аромат подобен розам» и «лоб, целомудренной стыдливости приют» — из таких стилистических фигур состоит весь портрет, не стоящий двух строк действительно талантливого финала:

Нет, Сирано остается писателем-либертеном. В 1653-м состоялась премьера его трагедии в стихах «Смерть Агриппины» на античный сюжет. Спектакль имел огромный успех, но его скоро пришлось снять со сцены — герои в греческих тогах разыгрывали подлинные события Фронды, а тиран-безбожник Сеян преступал все человеческие законы и Божьи заповеди.

Появлялись все новые полемические письма Сирано — о политике, литературе, театре, их по-прежнему расхватывали, как горячие пирожки. Но благодаря этим эпистолам де Бержерак наживал себе все новых врагов.

Наконец, в 1654 году появляется долгожданная печатная книга — «Разные произведения господина де Бержерака», включающая комедию «Одураченный педант» и 47 писем. Вероятно, для этого издания друзья писателя Лебре и де Прад заказали художнику Эймсу гравированный портрет Сирано де Бержерака. В том же году была издана книгой и трагедия «Смерть Агриппины».

Несмотря на стесненную свободу, Сирано мог быть удовлетворенным, но… Роковой удар обрушился на его голову. Вечером, когда писатель возвращался во дворец герцога, с верхнего этажа строящегося здания на него упала балка. Или была сброшена? Это осталось тайной. Враги Сирано, конечно, мечтали расправиться с ним, но одолеть Неустрашимого в бою еще никому не удавалось. Поэтому хитро подстроенный «несчастный случай» был предпочтительнее.

Сирано выжил, но не вставал с постели. Герцог д’Арпажон тотчас «отказал ему от дома». Раненый де Бержерак жаловался, что «брошен герцогом на произвол судьбы». Ему пришлось скитаться, что называется, «по квартирам». Возможно, он оправился бы и на этот раз, однако травма и общее ослабление организма, по-видимому, спровоцировали возвращение «тайной болезни» в самой тяжелой форме. Врачам, нанятым друзьями, уда-лось снять изнурительные «приступы жестокой лихорадки», но жизнь Сирано угасала.

В последние 14 месяцев жизни он продолжал работать. К великому несчастью, во время одного из переездов вор похитил его сундук с рукописями. Среди них были новые фантастические сочинения Сирано де Бержерака «История Искры» и «Государства и Империи Солнца» (первое пропало навсегда, а неоконченная рукопись второго была опубликован в 1662 году).

До последних дней его навещали друзья — старые и новые. Он окончательно примирился с Богом, и утешением для него были встречи с матерью Маргаритой, основательницей двух женских монастырей в окрестностях Парижа, и со своей родственницей баронессой де Нявильерр (в девичестве Мадлен Робино — Роксана из пьесы Э. Ростана), которая на самом деле после гибели супруга жила замкнуто и прославилась набожностью и милосердием. И, конечно, с ним был верный Лебре. Неустрашимый и перед смертью, Сирано крепился, развлекал гостей веселыми разговорами, но меланхолия мало-помалу овладевала им.

— Как скверно распорядился я своей судьбой! — сказал он верному Лебре. — И чем больше узнаю этот мир, тем больше разочаровываюсь в нем.

Его уже тяготил этот мир. Он попросил перевезти его в Сан-нуа, в дом двоюродного брата. Там он и умер 28 июля 1655 года «по-христиански», как записано в церковной книге, и был похоронен в местной церкви, в склепе семьи Сирано.

Другой «Сирано де Бержерак»

27 декабря 1897 года на сцене парижского театра «Порт-Сен-Мартен» играли премьеру пьесы, обреченной на провал. Ее будто нарочно назначили на Рождество, когда добрые христиане сидят дома, уж во всяком случае — не ходят по театрам, а на афише спектакля значилось никому не известное имя — Эдмон Ростан. Накануне молодой автор просил прощения у артистов и, обняв исполнителя главной роли Констана Коклена, проговорил сквозь слезы:

— Простите меня, мой друг! Простите меня за то, что я втравил вас в это безнадежное дело!

Однако, занавес открылся, и спектакль начался…

…Не будем обсуждать «героическую комедию» (так определил жанр сам автор) «Сирано де Бержерак». Ее надо читать, еще лучше смотреть. Отметим только, что почти все персонажи — реально существовавшие люди, современники главного героя. Имена офицеров Лебре, Кижи, Брисайля, военачальников Карбона де Кастельжалу, де Гиша и де Гасьона, актеров Монфлери и Бельроза, поэтов Линьера и других — можно найти не только в списке действующих лиц, но и в исторических трудах и энциклопедиях. Даже кондитер Рагно жил на самом деле, был графоманом, прикармливал поэтов и поэтому разорился, но продолжал служить святому искусству — ламповщиком (осветителем) в труппе Мольера. Да что там! По пьесе Ростана можно изучать Париж того времени: своеобразными персонажами выступают театры Маре и Бургундский отель, Нельская башня, даже кабаки и трактиры — «Бочонок», «Забулдыжка» и, конечно, «Сосновая шишка», столь любимая литературной богемой.

В конце XIX века в литературе и на сцене уже упрочился реализм, усиливалось влияние социалистических идей. В этих условиях сама тема жертвенной романтической любви и невероятные перипетии сюжета казались отжившими, если бы не были «наложены» на совершенно реальную основу и «оживлены» реальными персонажами. И зритель поверил. Зритель полюбил. Потому что втайне читатель и зритель жаждут любить, а не «строить» — социализм или капитализм, не важно.

…Занавес закрылся. Зал взорвался аплодисментами. Это был не просто успех, а триумф. Овации не смолкали, зрители скандировали имя автора. И — плакали. Плакал знаменитый писатель Жюль Ренар. Снова пошел на спектакль 30 декабря — опять плакал. Пришла великая Сара Бернар — тоже плакала. Искала Ростана, не нашла. «Потом она бросается к Коклену, — записал Ренар в дневнике, — берет его голову обеими руками, как супную миску, и пьет его, и ест его.

— Кок! — говорит она. — Великий Кок!»

Вероятно, успех пьесе обеспечило еще и поистине бержера-ковское остроумие; это блестящая комедия, несмотря на драматизм действия и печальный финал.

Пьеса сразу была издана, тираж моментально раскуплен. На титульной странице Эдмон Ростан добавил посвящение: «Я хотел посвятить эту пьесу памяти Сирано. Но душа его переселилась в вас, Коклен. Поэтому посвящаю мою пьесу вам».

Так началась Другая жизнь Сирано де Бержерака. Вечная жизнь.

Во французской Сети есть очень популярный сайт для влюбленных «Сирано де Бержерак». Любой человек может послать через него тайное признание любимому или возлюбленной. Письмо мужчины будет иметь обратный адрес «Сирано», а женское послание — «Роксана».

По-французски изящно! И остроумно, как все, что подписано: Сирано де Бержерак..