Первая спецслужба России. Тайная канцелярия Петра I и ее преемники. 1718–1825

Полноценная спецслужба по линии внешней разведки в России появилась еще позднее, чем служба госбезопасности в лице Тайной канцелярии. До 1880 года в Российской империи отдельного органа, отвечавшего за внешнюю разведку, как политическую, так и военную, просто не существовало. Как и в случае с организацией дела политического сыска до создания института тайной полиции, функции внешней разведки возлагали одновременно на несколько разных институтов: дипломатический корпус, армию, царскую администрацию, торговых представителей страны за рубежом и на Тайную канцелярию отчасти в том числе. Но ни для одного из них вопрос разведки не был первостепенным и единственным. Поэтому первые попытки организации разведывательного дела в России также были сведены к примитивному сбору нужной информации из разных, часто случайных источников, как столь же просто был организован и анализ полученных разведывательных данных.

С военной разведкой было чуть легче. Ее, как и в других государствах, издавна организовывала по мере своих сил сама армия. Поскольку русское воинство со времен Рюрика постоянно вынуждено было воевать, сталкиваясь с самыми разнообразными соперниками, происходил взаимообмен воинскими хитростями организации разведки. Еще от соседей-недругов северных викингов русские дружинники научились организовывать морскую разведку небольшими отрядами на ладьях. Первый исторический факт разведывательной акции относится к первым же годам существования государственности Древней Руси. Есть версия, что когда знаменитый полководец Олег, прославленный затем в русской истории как вещий Олег, вез малолетнего сына умершего Рюрика и будущего русского князя Игоря в 882 году в Киев для посажения на киевский престол, то он выслал вперед небольшую часть своих дружинников на ладьях под видом мирных купцов из варягов. И эта стихийная разведка, вернувшись, донесла Олегу, что в Киеве засели у власти князья-соправители Аскольд и Дир, являвшиеся то ли узурпаторами власти из таких же, как сами Рюриковичи, пришельцев со скандинавского севера, то ли потомками древней киевской династии славянских князей из рода Киевичей. По их норманнским именам, первая версия выглядит все же более вероятной. В любом случае Аскольд с Диром, как сообщили разведчики, власти Рюрика или его сына над Киевом не признавали, при этом располагая значительной вооруженной дружиной древних киевлян. Именно из-за информации своих разведчиков Олег не ввязался со своими новгородцами в открытую битву с киевлянами, и первая разведывательная акция в русской истории повлекла первую же акцию диверсионно-террористическую. Олег прибыл в Киев с теми же «торговцами» и позвал Аскольда с Диром на дружескую беседу, в ходе которой князья киевских «сепаратистов» были предательски убиты дружинниками Олега, а на престол сел первый князь новой державы Киевская Русь — Игорь из рода Рюриковичей.

После первых же столкновений с монголами хана Батыя в русском войске был перенят монгольский обычай конной разведки мелкими отрядами в далеком тылу противника, когда такой передовой дозор уклонялся от прямых столкновений с врагом, а выяснял его численность и разведывал местность. У монголов Чингисхана такие разведчики назывались «юртчжи», позднее у ханов Золотой Роды — «ертоулы», к XIV веку слово «ертоульский» (разведывательный) отряд прочно вошло в военный лексикон русской армии. Позднее в годы Ливонской войны такие отряды из казаков и принявших русское подданство татар в войске Ивана Грозного уже европейцев заставили перенять такой восточный метод разведки. Да и вообще многие приемы и хитрости средневековой разведки пришли на Русь с востока с монгольскими ордами. Там, в средневековом Китае, зародились сами институты разведки и тайной полиции, китайцы и в этом вопросе стали первопроходцами в мировой истории.

Когда окрепшая Москва под началом Дмитрия Донского бросила вызов монгольскому диктату, в битве на реке Пьяной войско москвичей было разбито татарами хана Мамая из-за того, что формально нейтральные племенные мордовские вожди в тех местах были предварительно подкуплены Мамаем и сообщили ему численность и путь движения русского войска. Позднее, узнав о таком коварстве в своем тылу, москвичи захватили виновных мордовских старейшин и казнили их, затравив собаками на льду озера, но прием подкупа третьей силы для использования в целях разведки запомнили. Спустя два века уже Иван Грозный в своем знаменитом походе на Казанское ханство использовал тот же метод, подкупив недовольных ханом марийцев и черемисов, которые всю осаду Казани снабжали русских нужной информацией, а после взятия Казани добровольно пошли в российское подданство. До монгольского завоевания прием разведки через третью и нейтральную силу русским князьям еще не был знаком. Потому Святослав и шел спокойно из своего болгарского похода с огромной добычей, не догадываясь, что предупрежденные племенами проходимых им земель печенеги уже сидят в засаде за порогами Днепра, и жизнь его вскоре оборвется в битве на пике своего военного триумфа. А вот затем уже многому научившиеся в плане военной разведки от монголов русские князья охотно повторяли такой прием. Князь Александр Невский при своем налете на шведский Стокгольм использовал в качестве тайных лоцманов карелов, которые не раз плавали с товаром к шведам и отлично знали все проливы у озера Меларен.

Это все касается вековых приемов военной разведки, шлифовавшихся параллельно с военным искусством. Политическая разведка в российских землях развилась позднее, так как изначально является более сложным и тонким организмом. В примитивном виде разведка и контрразведка существовали еще у князей эпохи Киевской Руси и последующего раздробления русских княжеств перед монгольским нашествием хана Батыя. Известно, что еще до прихода татаромонгольского войска на Русь дружинники владимирского князя Юрия, формально считавшегося тогда главным русским правителем, захватили в районе Суздаля двух шпионов монгольского Бату-хана, известного в русской истории под именем Батый, которые шли с секретной миссией к королю Венгрии Беле в Европу. При этом у доставленных во Владимир татарских разведчиков нашли письмо к королю Беле с предложением военного союза против Руси и половцев на венгерском языке. Сами же эти пленные шпионы говорили на нескольких языках, включая венгерский, что свидетельствует о действительно высоком уровне разведки в империи Чингисидов. Когда позднее орда хана Батыя ворвется в Венгрию, его разведчики от имени короля Белы будут издавать и рассылать по всей стране фальшивые указы на правильном мадьярском языке, призывающие венгров не противиться пришельцам, — так в тылы противника вносился элемент дезорганизации.

Князь Юрий, в свою очередь, передал отобранное у татарских шпионов письмо гостившему при его дворе доминиканскому монаху-проповеднику Юлиану, попросив того рассказать об опасности монгольского нашествия и о коварстве ордынских ханов правителям государств Европы, куда монах отбывал. Так Юрий, позднее убитый в битве с ордынцами Батыя на реке Сити, пытался найти на Западе союзников в борьбе с новой напастью с Востока. И таких примеров в древнерусской истории множество, но это конечно же еще ранние и совсем примитивные формы разовой разведки и контрразведки. При этом русские князья, как мы видим по случаю с Юрием и монахом Юлианом, пытались в своих разведывательных интересах использовать и прибывающих на Русь посланцев Западной Европы.

ВНЕШНЯЯ РАЗВЕДКА ПОД МАРКОЙ ДИПЛОМАТИИ

Первые попытки организовать разведку за границей, пока еще в разовом варианте, появились только с первыми русскими посольствами и купеческими караванами в странах Европы и Азии, это конец XV и начало XVI века. Именно первые временные посланники от лица высшей власти к чужим правительствам, а постоянных русских посольств за рубежом до реформ Петра Великого не существовало, а также русские торговцы за границей стали первыми, еще непрофессиональными разведчиками России. Это еще только разовые задания таким «разведчикам» и обычный сбор информации. Настоящая разведка с анализом полученной информации, с агентурными играми, многоходовыми комбинациями в международной политике — это уже порождение реформ Петра I, как, впрочем, и постоянная дипломатия. До середины XIX века, когда вопросы разведки передадут в Третье отделение, разведка и дипломатия в России вообще неразрывны. Так что те слова, которые Стефан Цвейг говорил о требованиях врать не краснея о дипломатах, в полной мере относятся и к разведчикам.

Пока же все шло по схеме: едешь за границу с посольством или торговым караваном — узнай вот что… или найди того-то. Так, Василий III, отправляя в 1520 году своего посла Харламова в Австрию и Ливонию, поручал ему тайно выведать подробности конфликта Ливонского ордена с Польшей и возможности союза России с поляками, осадившими в том году ливонцев в Кенигсберге. А посланник Москвы к турецкому султану Селиму Василий Коробов раз за разом слал в Москву секретные депеши о распрях турок с Ираном, о состоянии турецкой армии, о передвижениях в районе Дона союзного туркам войска крымского хана.

При этом такой разведчик мог быть отправлен в чужую страну и не с официальным посольством, а с отдельной конкретной миссией. Известен факт такой поездки при Иване Грозном его посланца Андрея Савина к английской королеве Елизавете I для решения вопроса о возможном убежище для царя Ивана в Англии в случае опасности для него в собственном царстве. Это была очень странная миссия, задавшая много вопросов историкам дипломатии и разведки: власти Грозного в тот момент в России ничего не угрожало, выкошенная опричниками страна была ему полностью подвластна, никаких мятежей против царской власти ни в тот год, ни позднее не случилось. Одни считают это посольство Савина очередным проявлением своеобразного юмора царя, хотя такая шутка выходила очень дорогой, другие — проявлением паранойи помешанного на заговорах царя, третьи предполагают все же наличие неизвестного нам тогда заговора в Москве, пресеченного людьми царя в последний момент. Судя по ответу королевы Елизаветы, она тоже озадачена такой странной просьбой — ответила она дипломатично и очень практично: Иван может поселиться в Англии в любой момент и где захочет, но жить здесь должен за свой счет. В английское изгнание Иван Грозный так и не уехал, но дипломатическим связям с Англией и союзу с ней придавал и далее решающее значение в своей международной политике, можно даже назвать его англофилом, с первого посольства в Москву англичанина Ченслера он постоянно дружески переписывался с английскими королями. А за несколько лет до смерти даже хотел с английским королевским двором породниться, взяв в жены племянницу королевы Елизаветы по имени Мэри Хастингс. На смотрины невесты тогда тоже тайно из Москвы послан разведчик Писемский, но и эта затея царя дальше переписки не пошла.

Разумеется, разовость таких «разведывательных» делегаций, совмещенных с временными же посольствами, создавала большие проблемы, постоянно получать нужную информацию таким образом было невозможно, и эти первые разведчики и дипломаты в одном лице действовали зачастую вслепую, так сказать, методом тыка. Известен почти анекдотический случай из этой эпохи ранней русской дипломатии, когда отправленный из Москвы посланец к дожу Венеции с письмом застал в венецианском дворце уже четвертого преемника того, кому адресовал свое послание русский государь. А в 1666 году русский посланец в Испанию Потемкин после долгой дороги в Мадрид обнаружил по приезде, что король Филипп IV, к которому у него была грамота от русского царя, умер за два года до того. Посол в Англию Дохтуров прибыл в Лондон в дни английской революции 1648 года, когда свергнутый парламентом Карл I уже бежал из столицы и в стране началась гражданская война. Понять из объяснений англичан, куда делся король и кому давать царские грамоты, Дохтуров так и не смог, честно отписав с досады в Посольский приказ в Москве: «Король у них неведомо где», — идея англичан жить совсем без короля в республике московиту осталась непонятна.

Эти же послы-разведчики осуществляли первые вербовки российской разведки, подкупая деньгами важных государственных лиц в посещаемых государствах; тот же Коробов направлял в Москву донесения завербованного наместника султана (аги) в оккупированном тогда турками Азове по имени Бурган. Этот один из первых «кротов» на русской службе предупредил, в частности, Москву о выступлении против русских крымского войска хана Менгли-Гирея.

Такая работа требовала от послов, принявших на себя обязанности разведчиков, немалого мужества. В эпоху «оказионных» посольств по случаю, до введения института постоянных посольств при дворах зарубежных правителей, посланники с разведывательными целями подвергались многим опасностям. В суровую эпоху внутренних репрессий Ивана Грозного их могли обвинить в невыполнении задания или мнимой измене и казнить, как это произошло однажды с вернувшимся из Швеции в Москву посольством. Их могли арестовать за шпионаж за границей, как это случилось с послом Ивана Грозного в той же Швеции Чихачевым, так и не отпущенным на родину и умершим в шведской неволе, в отместку Иван в Москве также заточил в острог шведское посольство во главе с графом Юстеном. Их могли просто лишить жизни в таком вояже за границу. Так произошло в печальной истории русского посольства в Турцию в 1624 году, посол Иван Бегичев в крымской Керчи, ожидая корабля в Стамбул, был убит при налете разбойных татар. Послов-разведчиков в их вояжах за границу зачастую поджидали самые неожиданные опасности. Так, в шторм у берегов Британии едва не погиб первый русский посол в Англии еще при Иване Грозном Осип Непея, его ценой своей жизни спас возвращавшийся из Москвы в Англию первый английский посланец у нас Ченслер, произошла эта трагическая история в 1555 году.

Когда еще в великокняжеский период русской истории дипломатические вояжи за рубеж мог возглавлять сам князь (московские цари затем до Петра I заграничных поездок вообще не совершали), даже сам правитель был не застрахован от различных напастей в том мире средневековой дипломатии, который еще не договорился о всеобщих правилах дипломатической неприкосновенности послов и различных международных конвенциях. Киевские, тверские, владимирские, галицкие и другие князья не раз сами возглавляли свои посольства в Европу, и с ними случались в этих поездках те же чрезвычайные ситуации, что и с обычными послами-разведчиками. В 1245 году тверской князь Михаил отправился во главе такого большого посольства в Европу создавать коалицию христианских монархов под эгидой римского папы против грозивших Твери татар Золотой Орды. Но на подъезде к польскому Вроцлаву его посольство подверглось набегу обычных дорожных разбойников, убивших часть тверичей. Сам Михаил не пострадал, но поспешил отправиться назад в Тверь, дальше в Европу во главе тверского посольства поехал его посол Петр Акерович, добравшийся в итоге до самого французского Айона, где вел переговоры с представителями папы римского и французского короля.

Такие истории случались и с иностранными дипломатами-разведчиками, в том числе и в самой России. Помимо посольства шведов во главе с Юстеном, в русской тюрьме Ивана Грозного по обвинению в шпионаже долго сидел польский посол Быковский. А в 1535 году посол турецкого султана Сулеймана по имени Будалы-мурза по дороге в Москву был ограблен и убит в придорожной корчме русскими «лихими людьми», по указу царя убийц нашли и выдали на казнь туркам. Так что в те времена в разведку любого правительства шли самые талантливые и смелые люди.

Сравнивать организацию той разведки под крылом дипломатии с современными образцами внешней разведки бессмысленно. Тогда это был зачастую еще хаотичный процесс сбора по возможности как можно большей информации без особого ее анализа. Поэтому, например, Иван III давал на всякий случай своему послу такое всеобъемлющее разведывательное задание: «Отписати великому князю о тамошних вестях о всех, о ординском деле, и о турском, и о волошском, и о Литве, и о королях, и о всем тамошнем деле». Выполняя такие объемные задания, первые русские разведчики метались между коллегами по делу из других стран, подкупали местных царедворцев, просто собирали слухи — в стране пребывания. Для примера, вот как описана деятельность послов-разведчиков тех лет в книге об истории старой русской разведки «Государево око»: «В октябре 1492 года посол в Крыму И.А. Лобан-Колычев доносил в Москву со ссылкой на ханского посла, вернувшегося из Литвы, о смерти польского короля и литовского великого князя Казимира, которому наследовали его сыновья. Польская корона досталась Альбрехту, а литовская корона — Александру. В том же донесении Лобан-Колычев пишет о приезде в Крым литовского посла Ивана Глинского и приводит содержание его «речей» хану. Затем в донесении подробно излагается цель приезда к Менгли-Гирею посла от молдавского воеводы Стефана»[19].

С точки зрения современного разведчика весь этот доклад Лобана-Колычева выглядел бы странно, масса необработанной информации, большей частью еще и с чужих непроверенных слов, но тогда именно так понималось дело разведки.

Позднее опробованная практика вербовки за деньги иноземных подданных позволила не только получать от завербованных иностранцев нужные разведке сведения, но и использовать их как агентов русского влияния в политике чужих стран, что является уже более сложной и тонкой формой ведения зарубежной разведки. В Ливонскую войну, которую Иван Грозный вел почти в одиночку с немцами, поляками и шведами, при взятии Полоцка в плен к русским войскам попал польский воевода Вильно (Вильнюса) Ян Глебович. Как выяснилось впоследствии, вскоре обменянный на русских пленных и вернувшийся в Польшу Глебович был завербован русскими и долго писал в войско Ивана тайные депеши, совсем как наши современники британец Филби или американец Эймс, долгие годы тайно работавшие на КГБ СССР. При этом своему послу на переговорах о перемирии с поляками боярину Федору Колычеву Иван Грозный приказывал не только тайно встретиться с Глебовичем, но и окольным путем проверить его лояльность России и правдивость его депеш. Глебович почти предвосхитил судьбу Кима Филби из XX века, почувствовав интерес к себе польской «контрразведки», которая, скорее всего, фильтровала всех бывших пленных, он собирался бежать в Россию, но был арестован в 1569 году. Следственная комиссия по делу Глебовича во главе с гетманом Ходкевичем предъявила шпиону каким-то образом добытый текст его присяги русскому царю с обязательством склонять верхушку шляхты к миру с Россией в качестве агента русского влияния, и запираться стало бессмысленно. Глебович покаялся, говоря о вынужденном характере принесения такой присяги в условиях плена и отрицая выдачу русским государственных тайн, король Сигизмунд в итоге своим указом помиловал воеводу. Другим, менее знатным агентам Ивана в Польше и Литве повезло меньше. Так, обиженный на нового польского короля Стефана Батория, ярого неприятеля России, литовский дворянин Остик (литовские земли тогда уже входили в Польшу) сам пробрался к русскому послу Нащокину и предложил свои услуги шпиона. Он успел дать много ценной информации, но его, как и Эймса в конце XX века в США, погубила жадность: Остик не хотел скрывать полученного за свои услуги от русских богатства, даже принял в дар от Нащокина дорогого коня, да еще на досуге поправлял свое финансовое положение изготовлением фальшивых польских монет. Вскоре арестованный поляками Остик под пытками признал свою работу на русских, да еще заявил о своем обещании Ивану Грозному через посла Нащокина «при удобном случае попробовать убить короля Стефана». Хотя это, возможно, был и самооговор, польский аналог стихийной контрразведки работал по тем же лекалам и заказам верховной власти и пользовался теми же методами дознания. В результате Остик в 1580 году был казнен в Варшаве.

И после Остика многих раскрытых агентов русской секретной дипломатии из числа иностранцев на их родине ждала быстрая казнь. Так, в годы Семилетней войны в Пруссии обезглавлен выдававший России секреты армии Фридриха Великого немецкий офицер Фербер. Обратных примеров тоже хватало — английский генерал Джеймс Кейт на службе в русской армии был агентом прусской разведки, затем бежал к пруссакам и был убит в Семилетней войне уже в чине прусского генерала.

В разведке против Польши со времен Ивана Грозного использовался и такой метод ее ведения, как ложные перебежчики. Польские хронисты времен Ливонской войны отмечали, что часть русских перебежчиков только прикрываются возможными гонениями на них на Руси, а сами перешли границу с целью дезинформации польского командования и последующего сбора данных уже в тылу противника.

Вот упоминание о таких первых российских подставных агентах или лжеперебежчиках во «Всемирной истории шпионажа»: «Сам Иван Грозный высоко ценил всякую разведывательную информацию. В сборнике «Иностранцы о древней Москве» приведено свидетельство некоего Михалона Литвина о делах того времени: У нас (в Литве) большое число московских перебежчиков, которые, разузнав наши дела, средства и обычаи, свободно возвращаются к своим, пока они у нас, тайно передают своим наши планы. Между московскими перебежчиками, которые в темные ночи убивали людей в Вильне и освобождали пленных своих земляков из темниц, был один священник, который посылал к князю своему с договоров, указов и других бумаг, тайно добытых в королевской канцелярии, копии. Хитрый этот человек (Иван IV) назначил награду возвращавшимся перебежчикам, даже пустым и бесполезным: рабу — свободу, простолюдину — дворянство, должнику — прощение долгов, злодею — отпущение вины»[20].

Из этого сообщения польского свидетеля можно сделать несколько занятных выводов. Не только о том, что лжеперебежчики помимо просто сбора и переправки в Московию информации занимались в Польше и Литве настоящими диверсиями и силовыми акциями по освобождению пленных русских солдат. И даже не о том, что выкрадывал у поляков секретные бумаги королевской канцелярии священник-перебежчик. Главное в этом свидетельстве — в России поощряли затем не только специально заброшенных в Польшу под видом перебежчиков, но и амнистировали тех вернувшихся, кто действительно ранее перебежал по каким-то причинам из России. Причем прощали их не только в случае доставки на родину каких-то важных сведений, но и «пустых и бесполезных» с точки зрения разведки. И поощряли не просто вернувшихся из польского плена, но и бывших предателей родины. Причем не только амнистию за побег, но и заметные льготы с наградами за возвращение в Россию (свободу, дворянство, амнистию за прошлые грехи, от которых и бежал) обещал лично царь, считаемый в нашей истории самым кровавым тираном. А спустя века размышлений о гуманизме в нашем государстве середины XX века даже возвращающиеся из немецкого плена случайно туда попавшие солдаты могли оказаться уже в наших лагерях. О сознательно же перешедших и говорить нечего. Могут возразить: Иван Грозный только обещал такие блага и амнистии, а вот исполнял ли на практике? Это другой вопрос, но при Сталине же даже не обещали ничего подобного: с «изменниками Родины» было заранее все ясно, а бывшим пленным просто адресовали двусмысленный лозунг: «Родина ждет», а с чем ждет — многие узнали только при возвращении. Но мы отвлеклись, вернемся к иоанновским временам и их стихийной разведке.

И позднее, в XVII–XVIII веках, прием с вербовкой агентов влияния в иностранных державах непрофессиональными русскими разведчиками из числа дипломатов не раз повторялся и был усовершенствован. Самой успешной такой операцией было возведение при Екатерине Великой на польский престол агента русского влияния Станислава Понятовского в 1764 году, он давно оказывал услуги русской разведке и дипломатии, долго жил в Санкт-Петербурге и даже успел стать любовником императрицы Екатерины. Как известно, в Польше короля избирала на сейме шляхта из нескольких кандидатов, поэтому русским дипломатам пришлось откупать депутатов деньгами для голосования за Понятовского. Такими разведывательными комбинациями заканчивались многие польские «элекционные сеймы» по выборам очередного короля. Так, еще за сто лет до избрания Понятовского французская, австрийская и русская стихийные разведки сошлись за кулисами такого съезда в непримиримой борьбе каждая за своего протеже. А конец той борьбе положил независимый ставленник польской шляхты и потомок древней династии польских Пястов по имени Ян Собесский, он просто привел на сейм преданное ему польское войско, фактически силой отобрав корону у наемников иностранных разведок и дипломатий. И в 1733 году российская разведка-дипломатия не продавила на сейме подходящую для России кандидатуру, ее французские оппоненты во главе с маркизом Монти провели на трон союзника Франции Станислава Лещинского. В дело вместо дипломатов пришлось вступать русским войскам, двинутым тогда на войну «за польское наследство». В 1764 году такого решительного кандидата у патриотической шляхты или западных разведчиков не нашлось, и российская разведка провела «своего человека» Понятовского на польский трон, оперативными действиями и подкупом оттерев от него ставленника франко-австрийской партии Браницкого.

Этой операцией лично руководил тогда глава внешнеполитического ведомства при Екатерине Никита Панин, в польском сейме была создана целая «русская партия» вокруг клана Чарторыйских. Русский посол в Варшаве граф Кейзерлинг лично встречался в кулуарах сейма с колеблющимися шляхтичами и в итоге добился большинства голосов за российского ставленника. При этом на случай неудачи на выборах был заготовлен силовой вариант, у Кейзерлинга хранилось обращение «русской партии» среди польской верхушки о защите их интересов путем интервенции русских войск. А лидеры этой «русской партии», князья Чарторыйские и Огинские, сформировали втайне прорусский отряд шляхты, у границы в российской Риге было заготовлено для этого отряда большое количество вооружения. Все это очень напоминает ситуацию 1968 года в Чехословакии, такие же обращения просоветской части Политбюро КПЧ, те же «рабочие дружины», тот же план вторжения, операция «Влтава» могла иметь предшественницу ровно за два века до ее осуществления, но Понятовского удалось избрать мирным путем на сейме. А ведь на помощь послу Кейзерлингу в Польшу тайно уже был выслан русский армейский полковник Степан Пучков, видимо, на него была возложена та же миссия, что в 1968 году на советское ГРУ, — организация партизанского сопротивления «русской партии» в случае поражения кандидата России на выборах.

Правда, после воцарения в Варшаве Понятовского к силовому варианту прибегли уже разведчики-дипломаты Франции, Австрии и Пруссии, противостоявшие России в этой тайной борьбе за Польшу. Когда их ставленники проиграли выборы в сейме, уже «западная партия» в Польше подняла вооруженный мятеж против нового короля, а в Варшаве ее сторонники даже совершили на Станислава Понятовского неудачное покушение. Пытаясь подавить это сопротивление, русские войска по просьбе короля Понятовского были двинуты в Польшу. А российский резидент в Варшаве Репнин отдал команду на арест лидеров католической оппозиции, бывших главными сторонниками в сейме Пруссии и Франции. При этом, как и в 1968 году в Праге, аресты католического лобби ночью 1 октября 1767 года проводила совместная команда польских жандармов Понятовского и российских военных во главе с полковником Василием Карром, будущим усмирителем бунта Пугачева на Урале. Захваченные в ходе операции шляхтичи и епископы Солтык, Ржевусский, Залусский и другие были тайно через границу вывезены в заточение в Россию.

Но в это время в польских провинциях уже начался вооруженный мятеж «западников», известный в истории как «Барская конфедерация» (от города Бар, где началось восстание против русских и Понятовского). Операция по возведению на трон в ходе хитроумной разведывательной комбинации российского ставленника Станислава Понятовского была таким образом немного обесценена, России пришлось начать в Польше настоящие боевые действия своего «ограниченного контингента» войск против конфедератов графа Потоцкого, а затем и пойти на полную оккупацию и произвести раздел Польши с Австрией и Пруссией.

При этом как советская разведка пыталась использовать против движения афганских моджахедов отдельных племенных вождей страны, так и русская разведка XVIII века в Польше задействовала против конфедератов казачьи массы православных из польской части Украины. Учинившие страшные польские и еврейские погромы в Умани казачьи атаманы Железняк и Гонта прикрывали свои действия некими «золотыми грамотами от русской царицы Екатерины», оказавшимися затем фальшивками. Когда гайдамацкое движение казаков вышло из-под всякого контроля и скатилось к откровенному бандитизму и бессмысленной резне, подавить его пришлось с двух сторон польской армии короля Понятовского и российским войскам Репнина. Сотни пленных украинских казаков с польским подданством во главе с атаманом Гонтой выданы полякам и казнены, украинские гайдамаки с русского берега Днепра, выполнившие роль пятой колонны в Польше, во главе с Максимом Железняком отправлены на каторгу в Сибирь.

Этот вариант уже зримо напоминает афганскую эпопею СССР, которая тоже началась точечной операцией спецслужб по приведению к власти просоветских сил, а закончилась вводом войск и десятилетней войной с местным исламским сопротивлением моджахедов. Сходство польской и афганской историй, разделенных двумя столетиями, усиливается откровенной помощью западных спецслужб польским конфедератам, подобной такой же западной помощью афганским моджахедам ЦРУ и их европейских спецслужб-союзников. Так, при взятии Кракова русскими войсками среди пленных конфедератов было обнаружено большое количество французских военных инструкторов и добровольцев из специального «польского добровольческого отряда» генерала Дюморье. Как и в Афганистане, в Польше при Екатерине Россия увязла надолго, разгром конфедератов стал временной победой. Но разведка под маской дипломатии свое дело сделала отлично. Первоначально Понятовский без применения оружия оказался на польском троне, полностью контролируемый из Санкт-Петербурга, и не вина разведчиков, что он не смог на нем долго усидеть.

И как в Афганистане не были забыты затем лидеры просоветской партии, которых, подобно генсеку НДПА Кармалю, затем вывозили для безопасности в Москву, разведчики из тайной дипломатии Екатерины после польских событий не оставили без наград деятелей «русской партии». Им давали посты не только в новой администрации в отошедших к России польских землях, но и назначали на высокие имперские должности в самом Петербурге. Так, один из лидеров этой прорусской партии Адам Чартерыйский сам стал в Российской империи дипломатом и разведчиком в одном лице, а позднее при императоре Александре I даже назначен министром иностранных дел Российской империи, афганцам Бабрака Кармаля такой карьерный взлет в СССР не грозил. Правда, в отличие от так и умершего в своем московском убежище всеми забытого после развала СССР Кармаля, Чарторыйский в конце жизни переметнулся опять в партию сторонников польской независимости. В 1831 году он становится одним из лидеров восставшей против Николая 1 Польши, после разгрома восстания бежит в эмиграцию, где бывший глава российского МИДа становится одним из самых радикальных деятелей антирусской эмиграции поляков в Европе. Вот такие причудливые повороты судьбы были у одного из агентов русского влияния в Польше и деятелей «русской партии». Сам пророссийский король Станислав Понятовский, подобно Кармалю так и не сумевший при помощи русских штыков усидеть до победы на польском троне, в 1796 году при окончательной потере Польшей независимости отрекся от престола и доживал свою жизнь на русской пенсии в Санкт-Петербурге.

В то же время похожую, но более удачную операцию российские разведчики-дипломаты организовали в Крыму, где также было организовано прорусское лобби. Российский посол в Крыму Никифоров, выполнявший и разведывательные функции, завербовал личного секретаря хана по имени Ахмет и переводчика хана по имени Якуб, через которых получал и отправлял в Санкт-Петербург всю секретную переписку ханской канцелярии. По настоянию покровителя Крыма, султана Турции Мустафы III, Никифоров был выслан крымским ханом в Россию, но операцию закончил его преемник Щербинин, завербовавший еще нескольких высших крымских сановников. Никифоров поплатился за свою самодеятельность: когда из его консульства в Бахчисарае сбежал его слуга Михаил Андреев, принявший под влиянием татар ислам, консул-резидент приказал захватить его на улице и силой вернуть в консульство. Такого обхождения с уже принявшим ислам человеком российскому разведчику не простили турки, по-прежнему диктовавшие крымским ханам свою политику. Под нажимом Стамбула Никифоров был выслан, а консульство России в Крыму вообще собирались ликвидировать. Дома Никифорову предъявили претензии за самовольную силовую акцию за границей без попытки потребовать возврата беглого россиянина по дипломатическим каналам.

Тем не менее, активную работу российской тайной дипломатии и разведки в Крыму было уже не остановить. В результате Крым руками «русской партии» удалось сначала вырвать из-под влияния Турции Османов, а затем и повторить там польский вариант. Вместо отстраненного от престола протурецкого хана Саиб-Гирея в ханы возвели его брата Шагин-Гирея, бывшего до того крымским послом в России и завербованного российской разведкой в качестве агента влияния.

По иронии судьбы и Шагин-Гирей успел установить особые личные отношения с императрицей Екатериной, а вербовку его проводил лично граф Панин, такая уж была эпоха, когда в агенты вербовали иностранного посла лично глава государства и министр иностранных дел. Но затее Шагин-Гирея с организацией в Крыму более светского и европеизированного татарского царства в союзе с Россией сбыться было не суждено из-за подогреваемого Турцией сопротивления исламской верхушки среди татар, и опять русской армии пришлось корректировать операцию русской разведки-дипломатии. После воцарения в Крыму Шагин-Гирея протурецкая оппозиция, как и в Польше, подняла вооруженный мятеж, что было использовано как повод для захвата полуострова российской армией и окончательного присоединения его к России в виде Таврической губернии. Шагин-Гирей, выполнивший свою миссию, оказался не у дел, после ликвидации ханства он, чувствуя себя обманутым русскими, эмигрировал в Турцию, где его убили не простившие измены протурецкие радикалы из числа крымских татар — эмигрантов. Судьба последнего крымского хана и русского агента также очень напоминает судьбу афганского президента Наджибуллы. Романтик европейского Крыма Шагин-Гирей, как и романтик построения в средневековом Афганистане коммунистического государства Наджибулла, лишившись покровительства из России, дорого заплатили за свои иллюзии. В истории разведки масса таких временных параллелей, иногда имеющих просто пугающее сходство.

Вот еще один эпизод деятельности российской разведки-дипломатии из екатерининских времен, очень перекликающийся с нашей сегодняшней действительностью. Российский посол в Турции Яков Булгаков в своей тайной депеше сообщает в Санкт-Петербург о том, что из пределов Османской империи на российский Кавказ отправляется самозванец и авантюрист, выдающий себя за посланца пророка Мухаммеда и имеющий задание турецкой разведки поднять среди горцев антироссийский мятеж. Перехватить этого эмиссара не удалось, так называемый шейх Мансур вскоре действительно объявился в кавказских горах и поднял широкомасштабный газават в горной Чечне, Дагестане и Кабарде, так похожий на нынешние чеченские события. Только спустя год крупные военные силы империи разгромили войско Мансура, а сам он был пленен казаками, доставлен в Санкт-Петербург и умер в каземате Шлиссельбургской крепости.

При этом такая деятельность российской дипломатии, вынужденной выполнять и функции внешней разведки, хотя по нынешним канонам и является грубым вмешательством в дела иностранных государств и считается в мире дипломатии недопустимой, но во времена описываемых событий это было нормой. Дипломаты всех держав прошлых веков вели себя подобным образом и не отделяли себя от разведчиков.

Такие же операции проводились и представителями официальных посольств иностранных государств в самой России. Тому можно привести массу примеров, в том числе и с еще большим процентом коварства или вмешательства во внутрироссийские дела, но нас сейчас интересует процесс становления спецслужб России. В качестве самого яркого и дерзкого по исполнению примера такой операции иноземных разведчиков в Российской империи приведем лишь известный «заговор послов» середины XVIII века. Истинный, в отличие от раздутого ленинской ЧК «заговора послов» против Советской России в 1918 году. Видя скорый конец больной императрицы Анны Иоанновны и узнав о заговоре части российской знати в пользу дочери Петра Великого Елизаветы, Швеция и союзная ей Франция дали своим послам указание связаться тайно с заговорщиками и использовать их дело в своих интересах. Шведский посол в Москве Нолькен и его французский коллега Шетарди действительно встречались с эмиссарами Елизаветы Воронцовым и Лестоком, а затем, по некоторым сведениям, и с самой будущей императрицей. При этом они вели себя в точности как и российские дипломаты-разведчики в Польше и в Крыму, обещали передать для заговорщиков большие суммы денег, в случае необходимости двинуть на помощь заговорщикам шведские войска из Финляндии, а в крайнем случае обещали политическое укрытие в своих странах Елизавете и ее соратникам по борьбе с Анной и Бироном.

Французская дипломатия-разведка для установления этих контактов использовала и осевших в Париже радикальных эмигрантов из России — «елизаветинцев» во главе с князем Нарышкиным. Нолькен через эмигрантов предлагал немедленно передать Елизавете и штабу ее партии 100 тысяч французских золотых экю, если она гарантирует после переворота дружественные отношения с Парижем и Стокгольмом, а также пойдет на ряд территориальных уступок Швеции, аннулирующих завоевания ее отца Петра в Северной войне. Шведы в 1741 году даже начали новые военные действия против России под предлогом защиты прав Елизаветы Петровны на престол, но их наступление отбито генералом Ласси.

Заговор послов провалился, отчасти сведения о нем просочились в Тайную канцелярию Ушакова, отчасти о франкошведской разведывательной игре узнали их главные неприятели тогда в мире разведки англичане, через свое правительство известившие о заговоре союзный двор в Санкт-Петербурге. Нолькен из-за этой неудачи был отозван шведами из России, а когда чуть позже Елизавета и без шведских штыков и денег добралась до трона, новый посол шведов Гилленборг попросил за помощь отдать Швеции Карелию, но получил жесткий отказ. Со шведами вновь отношения обострились, и их посол вновь из России отозван. Шетарди оставался здесь и после переворота в пользу Елизаветы, совершенного в итоге и без иностранной помощи, но приближенные Елизаветы его не забыли, вскоре маркиз был обвинен в шпионаже и принудительно выслан из российской столицы.

Шведы в те годы активнее всего использовали именно методы тайной разведки в борьбе против России, в их державе разведка была налажена особенно хорошо, и почти три столетия именно шведы были главными оппонентами российской стихийной разведки и контрразведки в тайной войне. Один из первых случаев открытого и вполне организованного шведского шпионажа описан, например, историком Л.А. Юзефовичем в его работе об истории средневековой дипломатии: «В 1574 году толмач одного из шведских посольств Авраам Нильсен, за пять лет до того оставленный в Москве с целью «учить робят свейскому языку», был наконец отпущен на родину. Однако до Швеции он не доехал. Русские власти задержали его на границе, в Орешке, у Нильсена обнаружили несколько бумаг, которые он «крал лазутчеством». Дело само по себе довольно обычное. В Европе того времени члены дипломатических миссий шпионажем не гнушались, и существовал даже особый иронический термин, обозначающий дипломата, — почтенный шпион. Любопытно другое: в числе прочих бумаг у незадачливого толмача «повыимали» царские родословицы. Через год на русско-шведском посольском съезде, состоявшемся на реке Сестре, бояре, вспоминая эту историю, обвиняли Нильсена в том, что он «лазучил и выписывал родство государя нашего»[21].

В этой истории примечательна не только оригинальная по тем временам легенда прикрытия шведского толмача-разведчика как учителя иностранного языка для российских отроков, но и сама цель его разведывательной деятельности, называемой в летописях «лазутчеством». Он искал бумаги о родословной Ивана Грозного потому, что сам русский царь долго отказывался признать шведского короля Юхана равным себе по статусу европейским монархом, указывая через своих послов всей Европе на узурпацию отцом Юхана Сигизмундом Вазой шведского трона в ходе переворота и подчеркивая купеческое сословие Сигизмунда и его докоролевскую работу торговцем скотом. Сын Сигизмунда Юхан, которого подобные разоблачения царя Ивана действительно компрометировали перед наследственными монархами стран Европы, и поручил своему разведчику добыть сведения о предках Ивана Васильевича. С ними на руках он собирался доказывать Европе, что и русский царь ведет свой род от простых князей Москвы и бывших данников Золотой Орды, а не от мифического «римского царя Августа», как любил говорить о том иностранным послам сам Иван Грозный.

Такие малопонятные нам сегодня нюансы международных отношений имели в Средние века очень большой вес, потому и становились предметом внешнеполитической разведки. Сам Иван Грозный, посылая купцов-разведчиков к далекому правителю Индии шаху Бабуру, приказывал им в первую очередь выведать, «настоящий там царь или чей-то наместник», иначе нельзя будет назвать его братом и наладить постоянные отношения без урона для своего статуса в Европе. И, терпя жестокие поражения на поле боя от польского короля Стефана Батория, бравшего понемногу один русский город за другим, Иван Грозный тратил много энергии, забрасывая польского правителя оскорбительными посланиями с указанием на его не самое благородное происхождение. При этом Грозный не забывал пенять Баторию и на более практичные вещи: на дерзкую работу его разведчиков, писавших от имени русского царя подметные манифесты для российских подданных, на диверсии поляков в русском тылу, на жестокость его солдат, на приют русским эмигрантам, даже на ведение войны негуманными методами (в XVI веке уже имели понятие о границах дозволенного на войне!).

И все это грозный царь мог излагать в одном письме Баторию — вот образец его дипломатического красноречия: «Мы, смиренный государь всея России, Божиею, а не человеческою многомятежной волею… А ты торжественным манифестом обольщаешь народ мой, кинулся на Россию с нашими злодеями, Курбским и другими. Воююешь не мечом, а предательством, и с каким лютым зверством! Воины твои режут мертвых! Наши послы едут к тебе с мирным словом, а ты жжешь Великие Ауки калеными ядрами — изобретением новым и бесчеловечным». Не будем комментировать двуличие «гуманного и смиренного» российского государя, который по зверствам сам был большим специалистом, и не только на театре военных действий. Отметим лишь, что при всей тяжести обвинений Баторию в этом послании от 1578 года первым пунктом все равно стоит «убийственный» в глазах Ивана Грозного аргумент: Баторий не наследник древних польских королей, он избран на сейме шляхтой, а сам был до того венгерским князем из Трансильвании. По меркам той эпохи — это самое тяжелое обвинение монарху, тяжелее любых зверств его воинов, резни мертвых противников или применения каленых ядер против чужого города.

Так что русская непрофессиональная разведка действовала абсолютно в этических рамках своего времени, просто тогда еще дипломатию и разведку не развели, хотя бы формально, по разным ведомствам и не ограничили современными нормами закона и профессиональной этики дипломатов. Хотя, как мы знаем, с этим разводом и сегодня часто возникают проблемы, так стоит ли обвинять первопроходцев разведывательного процесса из непростых времен прошедших веков.

Тем более что и на Западе в разведывательной борьбе против России, как в те времена, так и сейчас применяются аналогичные методы, обосновываемые политическими целями ослабления опасного противника. Совсем недавно в одном из сборников ЦОС ФСБ России о страницах истории спецслужб прошлых веков мне попалась цитата прямой речи главы тайного кабинета французского короля Людовика XVI Шарля де Брольи из XVIII столетия: «Что касается России, то мы причисляем ее к рангу европейских держав только затем, чтобы исключить ее из этого ранга, отказывая ей в праве даже помышлять об участии в европейских делах. Вот та задача, которую нужно снова поставить. А раз так, то не следует никогда заключать с этим двором никаких договоров. Нужно заставить его впасть в совершенно летаргический сон, и если извлекать из этого сна, то лишь путем конвульсии, как, например, внутренние волнения, заблаговременно подготовленные»[22]. Разве не это мы слышали не раз от различных политологов и руководителей иностранных спецслужб в конце XX века, причем не только в эпоху «железного занавеса» и противостояния двух мировых систем в «холодной войне», но и после ее окончания. Такие позиции ястребов из иностранных спецслужб будут незыблемы, и они же будут порождать такие же радикальные воззрения их российских оппонентов из спецслужб с той же установкой на вечное неприятие нас за границей. Остановить такую дуэль без этических правил возможно только жесткими мировыми договоренностями о рамках работы спецслужб и некоторых незыблемых запретах в их деятельности. Сделать это могут только здравомыслящие политики с обеих сторон и столь же здравомыслящие люди из самих спецслужб, опять же это должен быть обоюдный процесс.

Помимо русских дипломатов за рубежом, активно вовлекали в разведывательную деятельность представителей торгового сословия, выезжавших за пределы России по коммерческим делам. В отличие от дипломатов и послов России, а также завербованных иностранных граждан купцы не могли так активно влиять на политику зарубежных верхов, поэтому в основном занимались сбором нужной информации. Это более рутинная и не столь заметная, но очень важная работа в разведке. Из всех разведывательных операций России от времен Ивана Грозного и до царствования Александра I, то есть до создания постоянного органа внешней разведки, можно особо выделить одну. Эта акция примечательна тем, что впервые российское правительство приказало захватить за границей своего бывшего гражданина, эмигранта и политического противника, и выполнить приказ пытались именно русские купцы-разведчики.

ДЕЛО ЭМИГРАНТА АНКУДИНОВА

Речь идет о деле Тимофея Анкудинова, сейчас не слишком известном широким читательским массам, но очень важном для истории разведки именно в качестве первой силовой акции российских разведчиков против российского же эмигранта. Перебежчиков и невозвращенцев из-за границы ко времени Анкудинова уже было много, но ни на кого не объявлял в Европе охоту лично русский царь, как это произошло с героем нашей истории в царствование второго Романова — Алексея Михайловича. Кратко напомню, что из большого числа российских самозванцев времен русской Смуты начала и середины XVII века Анкудинов отличался именно тем, что деятельность свою развернул за пределами России и активно вовлекал в нее иностранные правительства.

Бывший торговый человек из Вологды и торговец спиртным, Тимофей Анкудинов за растрату был привлечен к уголовной ответственности, но сбежал от суда через русско-польскую границу. Свою деятельность самозванца он начал в польском Кракове, выдавая себя за сына умершего царя Василия Шуйского, последнего из рода Рюриковичей до воцарения Романовых и претендента на российский престол. За почти десять лет своей зарубежной одиссеи предприимчивый Анкудинов побывал и в Стамбуле, добившись аудиенции у султана, и в Риме, где принял католичество и пытался попасть на прием к папе римскому, и склонял к союзу украинского гетмана Богдана Хмельницкого и трансильванского князя Ракоци.

Царь Алексей Михайлович очень скоро оценил опасность происков самозванца, чьи усилия могли спровоцировать выступление на его стороне любого из недружественных России на тот момент европейских государств. Ареста и выдачи Анкудинова русские послы требовали и от Польши, и от Швеции, и от гетмана Хмельницкого, но никто «сына царя Шуйского» арестовать не решился. Шведы, используя самозванца в своих антироссийских интересах, наоборот, дали ему охранную грамоту и приставили к нему охранников. В Стокгольме, несмотря на протесты русского посланника Козлова, Анкудинова принимали лично королева Кристина и канцлер Оксеншерн, через него шведы попытались установить связь с антиправительственными повстанцами в Новгороде и Пскове в 1650 году. Тогда в Москве и было принято первое решение о силовой акции против своего эмигранта, Анкудинова предписывалось попробовать похитить и вывезти в Россию для следствия, а в качестве крайней меры — убить за границей.

В те века это была привычная картина, такие анкудиновы есть в истории почти каждого средневекового государства Европы. Они под именами претендентов на престол своей родины колесили по чужим столицам и искали у чужих дворов поддержку своим заговорам, а иногда и просто выпрашивали под эти проекты денег для личной безбедной жизни в эмиграции. И почти везде соседи-неприятели привечали и поддерживали таких деятелей (хорватский авантюрист Занович, турецкий султан Джем, англичанин Уорбек и др.), используя их в своих кознях против вражеского государства и почти постоянно отказывая в выдаче таких самозванцев их правителям. Вот и английский собрат Анкудинова Перкин Уорбек посетил, выдавая себя за чудом спасшегося от казни в Тауэре сына короля Эдуарда IV, столицы Франции, Шотландии, Ирландии, Португалии и везде находил приют и поддержку своим планам. Английской разведке-дипломатии так и не удалось ни ликвидировать Уорбека за границей, ни добиться его выдачи на родину, он сам ринулся в авантюру с десантом в Англию своих сторонников во время мятежа в Корнуолле, был разбит и казнен в Лондоне. Москва же на своего самозванца Анкудинова все же нашла управу именно оперативными мерами своей тогда еще примитивной разведки, утерев тем самым нос гордым британцам, считающим себя пионерами создания полноценной службы внешней разведки во всем мире.

Поскольку официальным дипломатам дать задание на убийство даже по меркам того времени было рискованно ввиду политических последствий такого шага, к делу и привлекли не связанных дипломатическим политесом русских купцов в Европе. Как следует из архивов, купцы во главе с неким Иваном Тетериным схватили Анкудинова в принадлежавшем тогда Швеции городе Ревеле (ныне эстонский Таллин) прямо на улице, но самозванца отбили его шведские охранники. В страхе перед новым покушением Анкудинов бежал дальше в Европу, работавший на российских дипломатов-разведчиков англичанин Гэбдон обнаружил его в немецком вольном городе Данциге (теперь польский Гданьск), здесь вторично и вновь неудачно русские купцы пытались захватить Анкудинова, тот опять сбежал, на этот раз еще дальше, в голландский Амстердам. Довести до конца похищение купцам так и не удалось, первая силовая антиэмигрантская акция российской разведки закончилась неудачей. Удивляться не приходится, не дело торговых людей кого-то выслеживать по чужим городам и хватать, такие операции не для дилетантов.

Хотя Анкудинову все же не повезло, его арестовали по другому обвинению позднее в немецком городе Нейштадте, посадив в тюрьму местного правителя Голштинии Фридриха. Об этом от своих торговых партнеров из числа германцев узнал русский купец в Голштинии Микляев и сообщил об аресте самозванца письмом в Москву. Тогда еще не было ни Интерпола, ни двухсторонних договоров МВД об экстрадиции преступников, но российскому купцу Микляеву удалось от имени русского царя договориться с голштинским герцогом Фридрихом о выдаче Анкудинова в Россию. Так в 1653 году беглый россиянин был передан голштинцами специально прибывшему из России конвою во главе с дьяком Василием Шпилькой. По дороге в Россию Анкудинов совершил неудачную попытку самоубийства, прыгнув под колеса телеги, но его все же довезли до Москвы, где его ввиду важности его персоны в тогдашних условиях допрашивал лично глава Разбойного приказа Лыков, равный по статусу нынешнему министру внутренних дел.

На допросах Анкудинов вновь объявлял себя сыном царя Василия Шуйского и даже отказался признать свою мать. Учитывая тогдашние методы следствия Разбойного приказа, при всех его злодействах Анкудинова можно признать очень сильным и смелым человеком, он так и умер без раскаяния в самозванстве. Вскоре, так и не добившись признания, Анкудинова четвертовали. При этом к месту казни якобы случайно в то же время привезли шведских и польских послов в Москве, чтобы те увидели и рассказали своим монархам, что на союзного им эмигранта-самозванца можно больше не рассчитывать.

Попытка захвата за границей Анкудинова во времена правления царя Алексея Михайловича была не единственной в анналах российской стихийной разведки. Так, в 1665 году через границу к шведам бежал подьячий Григорий Котошихин из русского Посольского приказа (предок МИДа), еще ранее завербованный шведскими разведчиками и работавший на них во время русско-шведских переговоров о мире. Котошихин спасался в стане врага от грядущего разоблачения своей измены. Он тайно выехал из России в Европу, здесь встретился с работавшим на русскую разведку-дипломатию немцем и от имени российского Посольского приказа получил от него секретное послание для царя Алексея Михайловича. Именно с этим ценным документом, желая придать себе еще большую важность в глазах шведов, Котошихин и прибыл в шведскую Нарву, прося о политическом убежище за ранее оказанные услуги. С ним за компанию к шведам перебежал проворовавшийся русский купец Кузьма Овчинников, растративший казенные деньги и бежавший от суда на родине. Так что политическая эмиграция во все времена соседствовала с криминально-уголовной ее разновидностью. Швеция убежище Ко-тошихину и Овчинникову в итоге предоставила.

Российский посланник в Стокгольме Репнин потребовал от Швеции выдачи «вора и изменника Гришки Котошихина», как того предусматривал недавно заключенный между странами мирный договор. Но видимо, Котошихин успел оказать шведам своей работой ценные услуги, в его выдаче в Россию было отказано. А так как шведам вскоре стало известно о готовящейся русскими агентами попытке тайного захвата изменника и вывоза в Россию, то к Котошихину даже приставили охрану и выдали ему документы на новое имя, как это делают сейчас с важными перебежчиками. Шведы явно были наслышаны о трагической судьбе опекаемого ими десятком лет ранее Анкудинова. Как и многие перебежчики и невозвращенцы такого рода в прошлые века и сегодня, Котошихин к новой жизни приспособиться не смог и в лучших традициях такого перебежничества запил, в 1667 году во время такого запоя он зарезал ножом своего соседа-шведа и был приговорен шведским уголовным судом к смерти. Узнав об этом, российские посланцы вторично просили выдать им Котошихина, ожидавшего казни в тюрьме города Упсала, но им вновь было отказано. Единственной уступкой шведов было то, что посланцам из России разрешили лично поприсутствовать при казни Котошихина, которому в том же году в Упсале отрубили голову, и сообщить о смерти перебежчика в Москву.

Понемногу перебежчиков и политических эмигрантов в окружающих Россию странах становилось все больше, и охотиться за каждым или требовать их выдачи уже не представлялось возможным. В истории дипломатии XVII века известен случай, когда русский эмигрант Рубцов (или Рубец) получил шведское подданство и сделал карьеру на службе шведскому королю, он даже приезжал в Москву в составе шведского посольства в качестве своего рода эксперта по российским делам, и его здесь никто не посмел задержать.

ПЕТРОВСКАЯ РЕФОРМА В РОССИЙСКОЙ РАЗВЕДКЕ

Первую попытку перевести внешнюю разведку России с дилетантски совместительных на профессиональные рельсы предпринял Петр I, «подсмотрев» это новшество в своем стиле у европейцев во время очередного из своих вояжей в Европу. При Петре не только появились постоянные русские посольства в иностранных державах взамен временно приезжавших из Московского царства, его молодая империя обзавелась и первыми постоянно находящимися в стране пребывания разведчиками (сейчас сказали бы — резидентами). При нем же в России впервые появляется самостоятельное племя разведчиков, пусть еще и облаченных в дипломатические платья.

Изданные недавно в 6 томах «Очерки истории российской внешней разведки» по этому случаю именуют Петра Алексеевича первым организатором российской нелегальной разведки, упоминая о первом достоверно известном таком факте. В 1717 году Петр помимо официального посла России во Франции барона Шлейница тайно отправляет в Париж исключительно для ведения разведывательной деятельности русского офицера Мусина-Пушкина, запретив ему даже сообщать послу Шлейницу о своей миссии. Хотя в тех же очерках упоминают и о том, что еще отец Петра царь Алексей Михайлович в состав официальных своих посольств за рубеж включал по одному сотруднику своего Тайного приказа, явно действовавшего параллельно с дипломатами в целях разведки, просто большинства имен таких «тайных» уполномоченных история нам не сохранила. В любом случае, даже если нелегальные разведчики в России и появились при Петре, то отдельный орган внешней разведки был создан только через полтора века после кончины главного российского коронованного реформатора.

Хотя нельзя не отметить этот гигантский прорыв при Петре I в деле российской дипломатии, а также «секретной дипломатии», как до создания отдельной службы внешней разведки в Российской империи именовали этот процесс. Самые ярые ненавистники Петра I даже эти его заслуги подвергают сейчас сомнению, не желая даже в установлении постоянных дипотношений с иностранными державами и в становлении при нем российской разведки увидеть прогресс его царствования. Приходилось читать, что и здесь Петр всего лишь плагиатор европейских образцов. Что и здесь все уперлось в красивую внешнюю витрину реформ. Что видимость петровского прорыва в дипломатии-разведке — это несерьезные его посольства при чужих дворах, собственные «великие посольства» с бесконечным развратом и пьянкой за границей, вывоз приближенными к нему казнокрадами типа Меншикова награбленного добра в голландские банки и так далее. Но здесь объективная реальность явно на стороне Петра, как бы ни относиться к нему лично. Его дипломатия дала заметные плоды, разведка под маской дипломатии при Петре встала на ноги до уровня среднеевропейского государства, и в целом Россия стала европейской державой. Жестокостей и безобразий петровского правления все это не извиняет и не оправдывает, но в плане организации разведки прогресс Петровской эпохи бесспорен.

До Петра дипломатические отношения Москвы с иностранными государствами носили хаотичный и разовый характер, то же касалось и разведки «с оказией». Сам же Петр не только первым из русских государей лично стал выезжать на переговоры с иностранными монархами (а до него последним был князь Киевской Руси Изяслав, в XII веке ездивший в Европу за помощью от римского папы и польского короля в борьбе с династическими врагами в Киеве), и он не просто учредил постоянные посольства России в чужих столицах. Он создал внешнюю разведку в ее нормальном понимании. Толстой, Волконский, Паткуль — только самые яркие и монументальные ее разведчики-резиденты, были и сотни других агентов петровской разведки за границей из числа российских подданных или завербованных ими иностранцев.

Масштаб и размах петровской разведки тоже несравним с допетровскими временами. Хотя и тогда русские агенты добирались до Индии или Китая, но это были разовые тычки на ощупь с задачами: «Поспрашивать, кто главный в земле Индийской» или «Сведать, каково здоровье свейского короля Карлуса». При Петре же разведка России расправила плечи и пыталась разбросить щупальца своей сети как можно дальше по миру. Она уже не кучковалась в Польше, Швеции или Турции, осваивая неведомые ей ранее и, казалось бы, еще не самые важные для внешней политики России направления. Она прощупывает возможность союза с иранским шахом Тахмаспом в плане совместного давления на общего врага — Османскую империю (впервые православная Россия предлагает военный союз исламскому государству — реалии внешней политики становятся важнее прошлых принципов). Петр посылает очередное посольство с разведчиками в его составе в Индию, без устали разведывает обстановку в странах Центральной Азии (Хиве, Бухаре, Коканде, Джунгарии), итальянский разведчик из русского Посольского приказа Флорио Беневени склонял к союзу с Россией племенных вождей Средней Азии и казахской степи. Петровский посланец Спафарий первым прибыл в Пекин и установил дипотношения с китайской Цине кой империей. В Индию тайно, а не в составе посольства отправляются петровские разведчики адмирал Вильстер, капитан Мяснов и поручик Кошелев, при этом им предписано на обратном пути побывать на Мадагаскаре и предложить союз с Россией местному правителю. Кому до Петра Алексеевича в Москве было дело до союза с королем Мадагаскара, и многие ли до него в России вообще о Мадагаскаре слышали. За эту деятельность на международной арене Петру можно было бы сохранить прилипший к нему титул Великий, которого, возможно, он и не заслуживал за свою деятельность во внутренней политике в его империи, но история этот титул уже отдала ему навечно.

Еще одно отличие петровской «секретной дипломатии» от предшественников — она перестает быть пассивным собирателем информации для русского царя, начинает составлять и организовывать разведывательные комбинации за пределами России, участвует в хитросплетениях с участием иностранных разведок. Это уже гораздо более сложный уровень внешней разведки, чем просто сбор и анализ информации. Россия в петровское время отказывается от многих устаревших установок, казавшихся ранее незыблемыми. До Петра к Османской империи относились только как к исчадию ада, которое надо стереть с политической карты мира и отомстить тем «злым басурманам» за разгром братской Византии. Когда еще допетровской Руси в 1621 году Османы предложили военный союз против Польши, к предложению «басурман» отнеслись настороженно: как можно заключать союзы против христиан, пусть и латинской веры, с этими исчадиями ада. В итоге на Польшу выступили без турецкой поддержки, войско воеводы Шеина «добрыми христианами» поляками разгромлено, а сам он попал в плен.

В хитроумном сплетении взаимоотношений различных разведок-дипломатий до Петровской эпохи наши дипломаты вообще не очень хорошо ориентировались, редко заглядывая более чем на один ход вперед. Когда посланец французского короля Гильом Рубрук прибыл в монгольскую столицу Сарай и склонял хана Золотой Орды к франко-монгольскому союзу против турок (презрев явные различия между католической верой Парижа и конфессиональным винегретом татарской Орды), здесь же он предлагал участие в этой коалиции и послам русских князей при ханской ставке, но те, похоже, не очень-то тогда и поняли, чего от их правителей хотят странные французы.

Петровская «секретная дипломатия» оставляет эти стеротипы в прошлом, хотя Петр и начинает свое правление с очередного похода на турок. Если уж понадобилось начать Северную войну на износ со Швецией за выход к Балтийскому морю, Петр не колеблясь отправляет своего посланца-разведчика Емельяна Украинцева в Турцию добиваться с ней мира и даже союза против христианской Швеции. Обеспечивал мир с турками Украинцев со всем набором шпионских методов: взятки окружению султана, пугающие рассказы о возросшей военной мощи России при Петре, «дружеские намеки» на происки австрийцев, затевающих очередную войну с Турцией, для чего Османам нужно бы развязать себе руки на севере миром с Москвой. И Емельян Украинцев добился своего, в 1700 году такой нужный мир с Турцией Петр получил и войну со Швецией начал смело, хотя поначалу и неудачно. Теми же методами в начале Северной войны в антишведскую коалицию втягивали Англию и Данию, и методы петровских тайных посланцев здесь были те же, что и у Украинцева в Стамбуле.

Емельян Украинцев при Петре вообще был главным специалистом русской тайной дипломатии по таким деликатным миссиям. В первые годы петровского правления Украинцев даже был главой Посольского приказа, но затем Петр I решил, что тот будет полезнее в роли такого посланца по особым поручениям и личного агента царя высокого класса. После выполнения миссии в Стамбуле Украинцев с тайным заданием направлен в Польшу, вербовать среди шляхты прорусскую партию и противодействовать акциям партии сторонников шведского ставленника Станислава Лещинского. Здесь Украинцев отметился тонкой, хотя и силовой и почти диверсионной акцией: в 1707 году он заманил на банкет, напоил и арестовал польского гетмана Синицкого, переметнувшегося от русского союзника короля Августа в стан Лещинского. Год спустя Петр отправляет своего главного разведчика на тайные переговоры к венгерскому правителю Ракоци, надеясь склонить его к союзу против турок и шведов. В этой своей разведывательной поездке Емельян Игнатьевич Украинцев заболел и в 1708 году умер в венгерских землях; по умению вербовать «друзей России» и раздавать «дачи» (взятки) в петровской секретной дипломатии с ним мог сравниться только Петр Толстой.

Взятки вообще тогда были приводным ремнем «секретной дипломатии», к ним и негативного отношения тогда никакого не было, обычный прием разведки. Иностранные разведчики пользовались им тоже вовсю, в том числе и против России: в 1713 году петровский любимец Александр Меншиков за крупную взятку сдал Пруссии город Штеттин, добытый в бою кровью русских солдат. И в момент свержения всесильного временщика при трех царях Меншикова осенью 1727 года одним из главных обвинений Александру Даниловичу стала очередная взятка от иностранных разведчиков. Русский резидент в Швеции Головин тогда сообщал в Петербург, что на тайной встрече со шведскими посланцами Меншиков годом ранее пообещал им не допустить очередной Русско-шведской войны. За что взял у шведского посла-резидента в России барона Цедеркрейна взятку в пять тысяч золотых червонцев, да еще и освещал Цедеркрейну положение дел при дворе уже больной Екатерины I. После ареста Меншикова перетряхнули все его бумаги, но доказательств такой его связи с разведкой Швеции не нашли. Не нашли и его переписку с прусскими послами и разведчиками, хотя и из Пруссии русские агенты сообщали: Меншиков попросил у прусского двора большую сумму за то, что, когда женит молодого Петра II на своей дочери и станет царским тестем, прикажет заключить с Пруссией выгодный ей русско-прусский мир. Хотя такая «борьба за мир» с получением огромного куша взятки для Меншикова была обычным делом, много доказанных примеров ранее наводят на мысль, что разведчик и посол Головин в этом случае мог сообщить верные сведения. А опала Меншикова была предрешена к тому времени, хотя доказанная связь со шведской разведкой могла бы стоить ему уже не высылки в сибирский городок Березов, а головы.

При Петре же затем Россия ввязывается в сложную европейскую интригу борьбы за испанское наследство, российские разведчики участвуют в тайных интригах вокруг претендентов на испанский опустевший престол, хотя еще лет за тридцать до того в России до далекой Испании всем было дела не больше, чем до какой-нибудь индийской Бенгалии. Когда еще при Иване III в Москву прибыл из немецких земель посол Поппель и звал Россию в какие-то коалиции одних европейских стран против других, он не нашел никакой поддержки — московиты просто еще не понимали тонкостей таких схем, да и вся Европа была далекой и чужой. Петр проломил для своей разведки и тайной дипломатии эту стену идеологических штампов и международного невежества, для нее он тоже открыл своего рода окно в Европу.

Одной из самых масштабных и дерзких тайных комбинаций петровской разведки-дипломатии стало незаслуженно подзабытое сейчас дело о «заговоре Герца» в Стокгольме. Несмотря на долгую войну со Швецией, когда слово «швед» десятилетиями для русского уха было равнозначно термину «враг», когда возникла необходимость, петровские разведчики по приказу императора вступили в тайные переговоры с частью шведской элиты. Предполагалось резко изменить весь расклад европейской политики в пользу России, замирившись со Швецией и Францией, создать вместе с этими старыми неприятелями новый политический блок в Европе. Российские разведчики в Амстердаме тайно встречались с отвечавшим за эти переговоры со стороны Швеции бароном Герцем, голландская столица тогда выполняла современную роль Швейцарии — нейтральный город использовался для таких тайных встреч дипломатов и резидентов разведок. Именно здесь барон Герц тайно встречался с посланцем Петра вице-канцлером Шафировым, обсуждая детали своего гигантского плана переустройства политического мира в Европе. Герц от имени своего короля Карла XII предлагал Петру мир с передачей России части Балтийского побережья, военный союз против Дании (долго помогавшей России в Северной войне с общим врагом — Швецией), а также поддержку тайного переворота партии якобитов в Англии — сторонники Якова Стюарта при шведско-франко-русской поддержке собирались свергнуть Георга I в Лондоне и тоже заключить с Россией военный союз. К якобитскому подполью с этим заманчивым планом отправляли петровского резидента в Лондоне Федора Веселовского, после открытия этих планов британской Сикрет сервис Веселовский был вынужден оправдываться за контакты с заговорщиками перед английским двором Георга I. Таких масштабных комбинаций с участием множества разведок и поддержкой зарубежного подполья российская «секретная дипломатия» еще не знала. Это все равно что в разгар «холодной войны» разведка Советского Союза попыталась бы тайно заключить союз с европейскими членами блока НАТО против США или организовать в самих Соединенных Штатах социалистическую революцию силами своих союзников. Эти тайные переговоры со Швецией к успешному воплощению планов их инициаторов не привели. После смерти в Швеции Карла XII власть оказалась в руках антирусской партии, Герц был арестован за переговоры с русскими и казнен в Стокгольме как изменник, Стюарты в итоге на английский престол не вернулись, а со Швецией Петру пришлось воевать практически до конца своей жизни. Но сам факт переговоров разведчиков Петра с бароном Герцем очень показателен — российская внешняя разведка стала полноправным участником больших политических игр мировых держав.

ГЕРОИ ФРОНТА ТАЙНОЙ ВОЙНЫ

Во времена отсутствия в Российском государстве единого и профессионального органа внешней разведки за нее были вынуждены браться из патриотических соображений люди из других сфер служения отечеству: дипломаты и временные посланники за рубежом, торговцы, путешественники, священники, военные. Поэтому история начальной и неорганизованной российской разведки в XV — начале XIX века — это история самих таких стихийных разведчиков. Перечислить всех ранних бойцов невидимого фронта просто немыслимо, как мы видели, ими могли оказаться любые российские граждане или иностранцы на русской службе, оказавшиеся за рубежом совсем с другими изначально целями. Но на некоторых особенно интересных фигурах, ключевых в разведывательных операциях тех лет, просто необходимо кратко задержаться для общего понимания того, чем же занималась до 1825 года российская разведка за рубежом и какие интереснейшие персонажи из нашей истории ей занимались. Вот лишь несколько особенно значимых представителей стихийной разведки из прошлых веков.

Иван Висковатый, дьяк и руководитель Посольского приказа при Иване Грозном, именно он лично инструктировал царских посланцев за рубежом о второй и тайной щели их визитов, если такая имелась. А в годы Ливонской войны на Висковатого царь возложил почти полностью только разведывательную работу силами послов и купцов. Сам Висковатый лично ездил в Данию, где склонил в ходе тайных переговоров датского короля Фредерика выступить в Ливонской войне на стороне России, дав Москве в этой затяжной войне хотя бы одного европейского союзника.

Судьба Висковатого, первого главы Посольского приказа, то есть первого шефа российского МИДа, предвосхитила судьбу многих талантливых разведчиков XX века, погибших в результате политических репрессий от рук своих же сограждан. Висковатый был обвинен по тому же «новгородскому делу об измене», по которому казнили впавшую в немилость верхушку опричников, в 1570 году он был четвертован на лобном месте так называемой Поганой Лужи в Москве. Опричники практически разрубили первого дипломата царства и начальника его разведки на части топорами и кинжалами. Как и разведчиков 30-х годов XX столетия, Висковатого обвинили в тайной работе одновременно на шведский и польский дворы, а также в тайной переписке с политическим эмигрантом Курбским за границей. Сменивший его во главе Посольского приказа дьяк Васильев также казнен в одну из чисток Иваном Грозным своего окружения. Только третий начальник приказа Андрей Щелкалов пережил грозного царя, служа затем в той же должности и его сыну Федору, и сменившему Федора Борису Годунову. Щелкалов сам при этом на пути к должности главы Посольского приказа поучаствовал в ивановских репрессиях: когда на Лобном месте убивали его предшественника Висковатого, именно дьяк Щелкалов зачитывал на площади царский указ о винах казнимого.

Один из преемников Висковатого и Щелкалова на посту главы Посольского приказа Афанасий Ордин-Нащокин век спустя также испытал опалу царя в своей судьбе. Будучи посланником первого из Романовых, царя Михаила, в Молдавском княжестве, он вел разведку против Турции и Крыма. Затем вернулся к ратному делу, руководил подавлением Хлебного бунта в Москве и был первым воеводой отбитых в ходе войны у шведов земель Прибалтики, то есть занимался не только стихийной разведкой, но и стихийной госбезопасностью. За верную службу новый царь Алексей Михайлович назначил Ордина-Нащокина главой Посольского приказа, но вскоре по каким-то неизвестным нам сегодня причинам первый дипломат империи впал в немилость у царя и был отослан в отдаленный от Москвы монастырь, где закончил свои годы под именем монаха Антония, хотя неоднократно писал царю покаянные письма.

Можно только догадываться, в чем провинился главный средневековый разведчик России и глава ее дипломатии. Известно лишь, что после 1660 года, когда через границу в Польшу сбежал его сын, к Ордину-Нащокину на всех заграничных переговорах по приказу царя приставляли сотрудника Тайного приказа, «на всякий случай». Видимо, и случившаяся где-то после 1670 года явная опала Ордина-Нащокина имеет корни в этой истории, главу Посольского приказа, как мы можем понять по обрывкам фраз из летописей тех лет, обвиняли в излишней тяге к союзу именно с Польшей. Хотя царь и поддерживал Ордина-Нащокина после бегства сына, послав ему «свое милостивое слово», самому же вернувшемуся позднее из польской эмиграции сыну дал амнистию. Возможно, что Ордину-Нащокину боком вышла его хитрая разведывательно-дипломатическая операция с привлечением под власть Москвы украинского гетмана Дорошенко: тот одновременно с переговорами с Москвой тайно сговорился и с турецким султаном, став в итоге османским союзником. Где-то в это время и последовала опала Ордина-Нащокина, замененного на посту главы Посольского приказа боярином Матвеевым. Так один из самых образованных мужей России того времени, знавший около десятка иностранных языков, которого В.О. Ключевский назвал «русским кардиналом Ришелье», закончил свои дни в богом забытом монастыре с клеймом неблагонадежного. Его история на российских просторах в различных вариациях будет повторяться не раз, и не только в летописи дипломатии и разведки.

Ордина-Нащокина во главе Посольского приказа сменил боярин Артамон Матвеев, одна из самых колоритных и противоречивых фигур времен правления Алексея Михайловича. С одной стороны — талантливый дипломат и разведчик, бесстрашный воевода в войске, он склонил украинского гетмана Богдана Хмельницкого к принятию власти Москвы и был послом царя на знаменитой Переяславской раде, он же во главе Посольского приказа совершил восточный прорыв и направил первые посольства в Китай и Индию, и он же создатель первого Аптекарского приказа в России (Минздрава тех времен) и попечитель первого русского театра. С другой — жестокий усмиритель московских волнений, личный участник расправ с примкнувшими к восстанию Разина и их казней, а в конце жизни один из богатейших людей в стране (по современным понятиям «олигарх») и лидер придворной камарильи клана Нарышкиных.

Кроме Посольского приказа Артамон Матвеев успел поруководить и Стрелецким приказом, являясь по-современному министром обороны страны, он же долгое время руководил личной охраной царя Алексея. За злоупотребления и казнокрадство новый царь Федор после смерти покровительствовавшего Матвееву своего отца в итоге лишил главу дипломатии России всех постов в государстве и боярского титула, выслав в северный Пустозерский монастырь, но затем простил и вновь приблизил ко двору. Когда в 1682 году еще при малолетнем царе Петре I против партии Нарышкиных взбунтовались стрелецкие полки, вышедший к ним из Кремля на переговоры Артамон Матвеев был первым убит в этом эпизоде русского бунта, а его голову долго носили по Красной площади на стрелецкой пике. Примечательно, что и карьера его сына Андрея Матвеева началась и обидно прервалась на стезе разведки. При Петре Великом Матвеев-младший был послом-разведчиком в Вене при дворе Габсбургов и в Голландии, в годы Северной войны добыл для России подкупом образцы нового английского ружья с усиленным боем. Но из-за анонимного письма и своей любви к некой шведской подданной был отозван в Москву и впал в немилость у царя, хотя и не репрессирован, но карьеры уже не сделал.

Должность главы Посольского приказа, являвшаяся для занимавшего ее чиновника и должностью координатора стихийной разведки России, словно притягивала к себе нестандартных и противоречивых людей. Когда стрельцы убили Артамона Матвеева и поставили во главе государства царевну Софью, она доверила руководить Посольским приказом своему любимцу и фавориту (попросту говоря — своему любовнику) Василию Голицыну. Он был очень похож на Ордина-Нащокина и Матвеева. Был и талантливым дипломатом, хорошо разбиравшимся в тайной дипломатии-разведке, был образованнейшим человеком и главным западником в тогдашней русской элите, покровителем искусств, полководцем и главой Стрелецкого приказа. И при этом Голицын был нечист на руку, жесток и зачастую беспринципен: держал в своем доме колдуна-предсказателя, а когда тот стал ненужен — приказал сжечь его заживо за колдовство.

Понимая необходимость выхода России к Черному морю, в должности российского главнокомандующего Голицын уговорил Софью отправить его в поход на Турцию, попытался впервые завоевать Крым и вырвать эту вечную занозу в подбрюшье России. Для этого сам же Голицын в роли главы Посольского приказа заключил мир и военный союз против турок и крымского хана с Польшей, используя и методы тайной разведки в склонении польского короля к такому союзу. В итоге долгих переговоров Голицына с польским посольством в Москве и подкупа некоторых из его членов король Польши Ян Собесский пошел сразу на две важнейшие уступки России: заключил с Москвой военный союз против Османской империи и навсегда признал русским городом Киев — это был главный дипломатический и разведывательный триумф в карьере Василия Голицына. А когда поход на Крым Голицына не удался и его армия завязла в изматывающих боях на Перекопе, по возвращении из бесславного похода он долго всех уверял и в своем военном триумфе. Когда же правду о разгроме крымским ханом голицынской армии скрывать уже стало невозможно, Голицын занялся поиском виноватых и «врагов народа», сам возглавив дело обвиненного в измене украинского гетмана Самойловича, которого сделал ответственным за свой военный провал. В военном деле князь Голицын особенно талантливым полководцем себя не показал, хотя будем к нему справедливы, и его последователям для выхода к Черному морю и уничтожения Крымского ханства при всех их талантах понадобилось затем полтора века.

Конец карьеры Василия Васильевича Голицына положило настоящее воцарение Петра I в 1689 году, когда провалился очередной стрелецкий заговор партии сторонников Софьи, где Голицын был главным идеологом. В отличие от казненных тогда Петром своих соратников Шакловитого и Медведева Голицын после ареста и недолгого заключения Петром был помилован по просьбе приближенного к новому царю своего двоюродного брата Бориса Голицына. Брат Борис организовал Василию Васильевичу, говоря современным юридическим языком, явку с повинной: Василий сам из своего укрытия в родовом голицынском поместье в подмосковном тогда Медведкове приехал к царю и упал в ноги с прошением сохранить ему жизнь. Бывшего главу российской армии, дипломатии и разведки, бывшего первого министра и любовника своей сестры Софьи Петр услал в вечную ссылку, где Василий Голицын и умер через много лет в 1714 году в полном забвении. Сохранив Голицыну голову, Петр до конца дней не мог изжить в себе ненависти к наглому, но талантливому бывшему любовнику сестры и ее первому министру. Ругая своих генералов или дипломатов за ошибки, в качестве убойного аргумента император России часто кричал: «При Ваське Голицыне у вас и то лучше было!» — это был верх его недовольства и невольная оценка некоторых заслуг опального царедворца. Пегр не забывал, а вот наша официальная история долгое время почти совсем не вспоминала «непрогрессивного» противника реформатора Петра Великого, имя этого неординарного и непростого человека к нам вернулось из небытия недавно.

Петр I, переименовав Посольский приказ со временем в Коллегию иностранных дел, посадил в кресло ее шефа своего верного человека. Гавриил Головкин, глава внешнеполитического ведомства при Петре Великом, до поста первого руководителя Коллегии иностранных дел дослужился, начав камердинером при молодом Петре, затем сопровождал царя-реформатора и в его поездке по Европе, и в большинстве сражений Петровской эпохи. Все руководство разведкой через постоянных послов России в европейских странах, появившихся именно при графе Головкине, Петр полностью возлагал на своего министра иностранных дел.

Император настолько верил Головкину, что поручил ему руководить в Петербурге и особой комиссией по злоупотреблениям, призванной бороться с коррупцией в верхах российской власти, органом-предшественником советского ОБХСС. Но Головкин вскоре и сам, как это часто случалось в истории с борцами с экономической преступностью, оказался замешан в таких же нарушениях. Петр распорядился простить своего первого дипломата и ограничился конфискацией «нетрудового дохода», оставив на посту главы Иностранной коллегии. После смерти Петра граф Головкин в той же должности канцлера (министра иностранных дел) служил и его жене Екатерине I, и внуку Петру II, и Анне Иоанновне. В отличие от своих предшественников он избежал и опалы, и монастыря, и казни, и ссылки, умер канцлер Головкин в собственном доме на Каменном острове Санкт-Петербурга в 1734 году в преклонных годах.

В отличие от Головкина у многих его подчиненных по эпохе дипломатической разведки, расцветшей в Российском государстве во времена Петра Великого, судьба сложилась трагически. Из множества петровских разведчиков, ставших таковыми по воле судьбы и их императора, упомянем лишь нескольких наиболее прославившихся на этой стезе и отметим, что все они закончили жизнь при трагических обстоятельствах.

Князь Андрей Яковлевич Хилков — один из тех молодых дворян, кто был приближен к Петру после успешного обучения в Европе военному и морскому делу. В 1700 году Хилков назначен царем послом, а значит, и главным разведчиком в Швецию, прямо накануне кровопролитной и долгой Северной войны. После начала военных действии Хилков оказался под арестом шведского короля Карла XII, его планировали обменять на также арестованного Петром в Москве шведского посла Книппера, но обмен сорвался. Находясь в Стокгольме под домашним арестом, Хилков остался разведчиком: он ухитрялся собирать информацию и с различной оказией переправлять ее царю в Россию, да еще по мере сил помогал русским пленным в особых лагерях, ведь Женевской конвенции по обращению с пленными тогда не существовало. При этом российского разведчика активно пыталась перевербовать шведская «контрразведка» во главе с королевским прокурором Спарре и предлагала ему значительный пост при дворе Карла, но Хилков на уступки не пошел. Петр очень ценил своего разведчика в чужом плену, особенно после его своевременного предупреждения о десанте шведов в Архангельске, но увидеться им уже не удалось. После ужесточения шведами условий содержания в конце войны князь Хилков в 1718 году умер от туберкулеза в своей камере крепости Вестерос. После заключения Аландского мира шведы выдали его тело России, и разведчик был похоронен в Александро-Невской лавре Санкт-Петербурга.

Печально закончилась разведывательная миссия за границей и для князя Александра Бековича Черкасского, принявшего православие и российское подданство одного из горских князей Северного Кавказа (настоящее имя Давлет-мурза), уроженца горной Кабарды. В силу кавказского происхождения и знания южных языков Черкасского использовали для посольств и разведки на Кавказе и в Крыму, а затем и в новом для российской разведки регионе Средней Азии. В своих кавказских тайных вояжах князь проявил себя вполне умелым разведчиком и дипломатом: так, он склонил к подчинению России верхушку многих племен Дагестана, вырвав их из сферы турецкого влияния. В 1716 году Петр направил Черкасского к ханам Хивы и Бухары, чтобы тот уговорил их перейти под российское покровительство. Но российская разведка не учла специфики незнакомого региона и противодействия активных в Хиве разведчиков Турции и Ирана. Подстрекаемые иранскими агентами шаха Хусейна, туркменские племенные вожди Хивинского ханства во время переговоров вероломно зарезали князя Черкасского, одного из первых российских разведчиков кавказского происхождения. На берегу Сырдарьи Александр Бекович вместе с сопровождающими его был зарезан внезапно налетевшим отрядом туркменских разбойников хана Ширгази, состоявших на службе у Персии. Но российская разведка оставить дело проникновения в лакомый Среднеазиатский регион уже оставить не могла. Сразу после гибели знаменитого «Бековича» в далеких краях туда отправлено Петром I новое посольство под началом Флорио Беневени, секретаря петровской Коллегии иностранных дел, итальянца на русской службе.

Александр Бекович Черкасский был первым российским разведчиком, происходившим из знати недавно присоединенных к России кавказских земель. Заложенная им традиция направлять в различные регионы таких разведчиков-дипломатов нерусского происхождения, кто лучше соответствовал местным обычаям, знал местные языки и веру, затем не раз применялась в эпоху российской «секретной дипломатии» до создания официальной внешней разведки. Таким посланцем с секретной миссией при Анне Иоанновне стал татарский мулла Максуд Юнусов, в 1731 году отправившийся в казахские степи на переговоры с местными правителями и привезший в Петербург первое письменное согласие казахских ханов на переход в российское подданство. С этого визита Юнусова начались долгие переговоры, увенчавшиеся окончательным переходом хана Аблая в подданные Российской империи вместе со всем населением подвластной ему казахской степи.

Еще одна трагическая фигура русской разведки при Петре I, вошедшая во многие авантюрные и исторические романы в силу необычности своей судьбы, — иностранец на русской службе, дворянин из Швеции лифляндского происхождения Иоганн Паткуль. Европеец и верный слуга России, храбрый авантюрист и талантливейший разведчик своего времени, он даже родился в шведской тюрьме, где его родители отбывали заключение за участие в движении Іпведской фронды против короля. Уже в молодости Иоганн Паткуль сам стал участником антикоролевского заговора, был арестован и приговорен в Стокгольме к смертной казни, но бежал из-под стражи за границу, долго скитался по Европе, а затем перешел на службу к российскому императору Петру Великому.

В отличие от множества иностранных специалистов при дворе Петра Паткуля использовали не в армии или на флоте, а в дипломатических и разведывательных играх, что больше соответствовало его характеру. Он лично выезжал в Данию и Саксонию, уговаривая от имени Петра их правителей присоединиться к антишведской коалиции в Северной войне, и вполне преуспел в этом. За свои заслуги в разведке Паткуль произведен Петром в тайные советники и генерал-майоры российской армии, а затем послан с тайным заданием ко двору австрийского императора в Вену. Здесь Паткуль совершил почти невозможное: он провел удачную вербовку самого высокопоставленного за время всей работы русской стихийной разведки до 1825 года иностранца, работать тайно на Россию ему дал согласие сам канцлер (премьер-министр и министр внутренних дел) Австрии Кауниц. До Паткуля таких успехов в вербовочном деле российские разведчики-дипломаты еще не знали, хотя успех разведчика развит не был. После его отъезда из Вены при новой тайной встрече с послом России в Австрии Голицыным Кауниц так завысил цену своих услуг, что у посла просто не нашлось такой суммы, и Кауниц вскоре отказался от своего обещания.

А Паткуль был направлен на самый сложный участок Северной войны. В тайной войне со шведской разведкой, которую при дворе Карла XII возглавлял граф Пипер, Иоганн Паткуль проявил себя не только отличным разведчиком, но и просто отважным человеком. Без оглядки на висевший над ним вынесенный шведским судом смертный приговор Паткуль несколько раз под чужим именем и с легендой немецкого купца переходил границу Шведского королевства, встречаясь со знакомыми ему лифляндскими дворянами и поднимая их на выступление против шведского короля. Во время одной из таких вылазок отряд Паткуля попал в окружение шведских драгун, раненный в перестрелке, разведчик сумел ускакать и опять уйти из шведских владений.

За эту деятельность Иоганн Паткуль до сих пор считается в Швеции предателем, работавшим на врага против собственного отечества, своего рода «власовцем» из XVIII века. Российские историки, защищая нашего разведчика от таких обвинений, не устают пояснять, что Паткуль по национальности не швед, а выходец из немецких дворян Лифляндии, входившей тогда в шведские владения, а следовательно — не предатель своей родины, а лифляндский патриот-сепаратист. Хотя здесь есть о чем поспорить, ведь с этой точки зрения и гетман Мазепа не русский, а украинец и только подданный Российского государства, как Паткуль до его побега из тюрьмы за границу был шведским подданным. Однако Мазепу наша история продолжает именовать предателем России, хотя он такой же украинский сепаратист на службе чужого государства, каким лифляндским сепаратистом был Паткуль.

Здесь в оценках необходимо быть объективным, хотя бы установить какие-то одни критерии, без односторонней и набившей оскомину формулы о том, что «все, кто за нас, разведчики, а кто против нас — шпионы». Возглавлявший при Карле шведскую разведку граф Пипер, кстати говоря, той же шведской историей считается национальным героем и жертвой жестокости русских. В 1715 году в ходе Северной войны он попал в плен к Петру I, был заточен в Шлиссельбургскую крепость и там вскоре скончался из-за условий содержания, очень далеких от современных требований Женевской конвенции об обращении с военнопленными. Это тоже не самая бесспорная страница нашей истории.

Из Лифляндии Паткуль направляется царем в Польшу. В Польше союзники России по антишведской коалиции поляки терпели поражения от талантливого шведского короля-полководца Карла XII, и среди окружения польского короля Августа зрели идеи одностороннего выхода из войны и мира со Швецией. Посланный к польскому двору Паткуль не только был своеобразным советником по войне и разведке ставки короля Августа, но и тайно пытался расстроить сепаратные переговоры польской «партии мира» со шведами, подобно литературному Штирлицу Юлиана Семенова в Третьем рейхе. В шифрованных посланиях Паткуль успел сообщить Петру I о том, что планы сепаратного мира в польской верхушке уже вызрели, и получил от императора приказ выехать немедленно в Россию. Но на свой страх и риск разведчик решил просить аудиенции у Августа и попытаться отговорить его от выхода из войны. Паткуль не знал о том, что сам король давно склонен окружением к разрыву с Россией и миру со шведами, поэтому стал жертвой предательства поляков. В 1706 году Август подписал сепаратный Альтранштадский мир со шведским королем Карлом, отдельным пунктом которого была выдача Швеции уже арестованного к тому времени поляками в их военной ставке Паткуля. Переданный шведам Паткуль был по давнему приговору обезглавлен. Так закончилась эпопея талантливого иностранца на русской разведывательной службе.

Печальная история шведа и русского разведчика Иоганна Паткуля уже в то время стала известна в Европе. О его жизни и смерти написал книгу в Англии Даниэль Дефо, как известно, создатель «Робинзона Крузо» сам был известным авантюристом и разведчиком британской короны. Он боролся на службе короля с заговорами якобитов (сторонников свергнутых Стюартов) и в самом Лондоне, и в Шотландии, и в европейских кругах эмиграции якобитов. То есть Дефо одновременно был деятелем внешней разведки и тайного сыска английского короля. Он во многом похож на нашего Петра Андреевича Толстого, даже на старых гравюрах в своих пышных париках оба имеют явное внешнее сходство. К тому же Толстой и Дефо жили в одно и то же время, знали друг о друге, оба были очень образованными людьми и талантливыми разведчиками одновременно, оба познали пик славы и тюремные камеры в своей судьбе. Дефо почти английское воплощение нашего Толстого, только еще и знаменитый писатель, а за нашего первого начальника Тайной канцелярии в мировой литературе отдувались уже его талантливые писатели-праправнуки. Тогда же книга Дефо о разведчике Паткуле ходила по Британским островам и Европе, посол шведского короля Карла граф Юстенберг даже просил во время своей аудиенции при английском дворе пресечь распространение вредной для Швеции книги о «жизни предателя». Хотя позднее в книге о нашем Петре Великом Дефо и о нем отозвался нелицеприятно, как о жестоком «сибирском медведе», и уже русский посол в Лондоне требовал извинений. Но своего высокого мнения о погибшем коллеге-разведчике, шведе на петровской службе Иоганне Паткуле, Дефо не поменял.

В истории разведки никуда не деться от неожиданных временных параллелей, причудливого переплетения историй и судеб разведчиков. Если кого-то из наших современников сейчас, когда судьба Иоганна Паткуля порядком подзабыта, спросить: кто из иностранцев перешел на службу нашей разведки, был выдающимся разведчиком своего времени, а при последнем задании арестован и казнен за границей? — большинство респондентов, без сомнения, ответят: «Рихард Зорге». Наиболее осведомленные в разведывательной истории граждане вспомнят еще Вилли Леманна, «крота из гестапо». А это все об Иоганне Паткуле.

Еще одним российским разведчиком Петровской эпохи из иностранных подданных стал черногорец Савва Владиславлевич, привлеченный Петром Толстым к работе на Москву в Стамбуле. Савва затем был связным и агентом влияния России на Балканах, поднимая сербов и черногорцев на борьбу в тылу турок, а заодно поставляя в Россию ценную информацию. За это в Российской империи Петр I дал Владиславлевичу титул графа Рагузинского, поскольку он происходил из Рагузы (сейчас это хорватский Дубровник), черногорец получил также российское подданство и должность в петровской Коллегии иностранных дел, он сопровождал императора России в его зарубежных поездках.

Позднее на дипломатическую и разведывательную службу Российской империи будет принят молдаванин Антиох Кантемир, сын пророссийского монарха (господаря) Молдавии Дмитрия Кантемира, который нашел в Санкт-Петербурге убежище от турок после перехода на сторону России. Антиох Кантемир будет российским послом в Лондоне и Париже, при этом оставит о себе еще и славу поэта и родоначальника жанра сатиры в русской литературе.

О самом Петре Андреевиче уже было много сказано, разведчиком до перехода на должность главы Тайной канцелярии он был профессиональным и удачливым, его стамбульская эпопея со сбором информации даже в тюрьме, перекликающаяся с историей Андрея Хилкова, — одна из самых ярких страниц петровской разведки. И мрачная история с выманиванием из глубины габсбургской Австрии сбежавшего царевича Алексея проведена Толстым в плане ее оперативного исполнения безукоризненно. Своими угрозами, обманом, раздельным шантажом царевича, его подруги и австрийского двора, одновременными обещаниями милости царя Петр Андреевич прошел по лезвию и почти безнадежную миссию своего императора выполнил. Это уникальная операция разведки Петра I, речь ведь шла не об очередном беглом раскольнике или самозванце типа Анкудинова, объектом операции был сам наследник русского трона.

Отметим, кстати, что под впечатлением этой операции и жестокой расправы в Петербурге с вернувшимся Алексеем другой главный участник этих событий, российский дипломат и разведчик в Австрии Авраам Веселовский, отказался вскоре вернуться в Россию. Человек, установивший убежище беглого царевича в Австрийской империи и всячески помогавший Толстому в его операции (на долю Веселовского пришлось успокаивать венский двор во время поездки Толстого к царевичу в Неаполь), стал первым в истории российской разведки невозвращенцем по политическим мотивам из числа ее сотрудников. Авраама Веселовского затем попытались, как и царевича Алексея, вернуть в Россию в ходе разведывательной операции, для чего в Европу был направлен агент Гагарин. Но захватить беглого разведчика в германском Франкфурте не удалось, он почувствовал за собой слежку и скрылся через границу в недоступную русскому сыску Швейцарию, где умер в глубокой старости в 1785 году, постоянно опасаясь покушения на свою жизнь со стороны бывших соотечественников.

Невозвращенцем поневоле после этой истории пришлось стать и родному брату Авраама Веселовского Федору, работавшему в то время посланником России в Англии, это он участвовал в тайных переговорах с представителем шведского короля бароном Герцем и пытался установить связи с английскими заговорщиками Якова Стюарта. Федора Веселовского пытались выманить в Копенгаген, где другие агенты русской разведки должны были силой захватить его и на корабле доставить в Санкт-Петербург, используя в качестве заложника при переговорах с беглым Авраамом Веселовским. Федор почувствовал ловушку и в Данию не поехал, став еще одним невозвращенцем из петровских дипломатов-разведчиков, он получил политическое убежище от английских властей. После бегства братьев Веселовских в России сыск отыгрался на них в лучших традициях практики заложничества, репрессировав безо всякой вины их третьего брата: только за родство с первыми русскими разведчиками-невозвращенцами Исаак Веселовский арестован и отправлен в итоге в ссылку в далекий Гурьев на границе с казахской степью.

После дела царевича Алексея попытки силой вернуть в Россию политических эмигрантов явно увеличились количественно. В немецком Гамбурге силой захвачен русскими агентами и с разрешения местного правителя вывезен для суда в Россию лидер украинских повстанцев и племянник беглого гетмана Мазепы Войнаровский. Из Гамбурга путь арестованного Войнаровского через всю Россию лежал в далекий Якутск, где при Петре организовали целое поселение для ссыльных украинских сепаратистов из числа соратников Мазепы. Здесь среди якутских морозов Войнаровский и нашел свой последний приют, умерев в ссылке, как и многие другие украинские политические заключенные, например бывший еще до Мазепы украинским гетманом Демьян Многогрешный. В отличие от бывших разведчиков-невозвращенцев Веселовских Войнаровского можно считать первой жертвой такой силовой операции российской разведки из числа лидеров сепаратистских движений народов Российской империи.

В принципе здесь стихийная разведка и тайный сыск Петра Великого действовали в русле общемировых тенденций эпохи «секретной дипломатии». Именно на XVIII век во всем мире приходятся первые громкие случаи с разведчиками-дипломатами, ставшими невозвращенцами по политическим мотивам, и со скандальными попытками вернуть их на родину силой для кары за измену. Так, после отказа вернуться из Англии знаменитого шпиона-дипломата французского короля Людовика XV — шевалье де Эона, прославленного в приключенческо-шпионской литературе за свою тягу переодеваться для шпионских целей женщиной, на него агентами тайной полиции Людовика XV под началом знаменитого Шарля де Брольи в Лондоне организовано пять покушений. Акции эти были продиктованы тем, что де Эон шантажировал Версаль некими компрометирующими короля Людовика XV письмами ему о планах высадки французов в Англии и организации в ней внутреннего бунта. Эмигранта-шевалье пытались и отравить вином в корчме, и убить под видом ограбления рукой наемника-англичанина, и заманить на французское судно в порту для захвата и вывоза за Ла-Манш, и вызвать на поединок на шпагах с заранее подобранным искусным фехтовальщиком. Все эти попытки провалились, де Эон вернулся во Францию только после смерти Людовика XV в обмен на полную амнистию себе со стороны его преемника.

А история с покушениями на де Эона громко прозвучала еще и потому, что одно из них готовил тогда ценнейший агент Шарля де Брольи и удачливый французский разведчик Бомарше, он же драматург с мировой славой, автор «Севильского цирюльника» и других пьес о весельчаке-парикмахере Фигаро. Именно Пьер Огюстен Бомарше, имевший во французской разведке того времени агентурный псевдоним Карон, в итоге и договорился с де Эоном, в обмен на гарантии безопасности тот вместе с Бомарше сжег опасные для Людовика Бурбона письма. После краха монархии оракул французской революции Марат на всех углах поносил драматурга-разведчика как за его шпионскую службу предпоследнему из Бурбонов, так и за попытку расправиться в Лондоне с бросившим вызов тирану шевалье де Эоном. Наш Петр Толстой для мировой истории не равен Бомарше по литературной славе и таланту, но все же русская история с вывозом наследника трона Алексея и охотой на братьев Веселовских, на мой взгляд, выглядит куда трагичнее своего французского аналога.

Подобные истории с невозвращенцами и попытками силовых акций в их отношении в том столетии известны во многих государствах. Когда шведский посол-разведчик в Неаполе Густав Армфельд отказался вернуться на родину по политическим мотивам, в Стокгольме по приказу короля Густава IV в заложники взяли близких ему людей и любимую женщину, угрожая их мучительной казнью. Но Армфельд на милость своему монарху так и не сдался, кочуя по различным европейским странам и осев позднее у нас в России, где российская разведка сделала из него в своих интересах главу многочисленной тогда шведской оппозиционной эмиграции в Санкт-Петербурге. Армфельд в обмен на политическое убежище оказывал российской секретной дипломатии определенные услуги, как и другие видные шведские беглецы от Густава IV, например отправленный нашим императором Павлом с тайной миссией в революционную Францию граф Спаренгпортен. Сам Армфельд, как и французский его собрат де Эон, вернулся в Швецию только позднее и в обмен на полную амнистию себе и своим близким, но после прихода к власти в итоге дворцового переворота Карла XIII вновь бежал в Россию, где умер в глубокой старости уже в 1814 году. Так что ряд общих историй беглецов из числа тайных разведчиков-дипломатов разных держав наводит на мысль о некоем общем этапе развития секретной дипломатии тех лет. И история, главными героями которой оказались беглый царевич Алексей, его суровый отец-монарх Петр и его любимый сыщик-разведчик Петр Толстой, при наших российских особенностях укладывается, таким образом, в ложе общемирового процесса развития разведки.

При этом отметим, что «секретная дипломатия» и просто дипломатия при Петре одновременно с древним приемом похищения или ликвидации неугодного лица за границей освоила и вполне европейский прием официального требования чужим дворам о выдаче своих перебежчиков и эмигрантов на родину. Первые официальные обращения Москвы к иностранным правителям о выдаче российских граждан были еще до эпохи Петра Великого, так заполучили из тюрьмы Нейштадта самозванца Анкудинова, которого до того несколько раз пытались в Европе тайно похитить или убить. Первое официальное подобное требование из России по посольским каналам зафиксировано еще даже до пришествия на русский престол Романовых, это царь Борис Годунов просил выдать ему из Франции некоего дворянина Олферьева, отправленного за границу учиться наукам и ставшего невозвращенцем.

При Петре же «секретная дипломатия» распространила эту практику и на иностранных граждан. Летом 1708 года, сразу после разгрома шведов в Полтавской битве, послу Толстому в Стамбул Петр I и канцлер Головкин послали секретную депешу: добиться у султана выдачи скрывшихся после разгрома их войска в турецких владениях короля Швеции Карла XII и гетмана-изменника Мазепы. При этом Толстой, подав султану официальную ноту о выдаче этих двоих, честно отписал в Россию Петру, что Карла турки не выдадут никогда и хорошо бы сосредоточиться только на требовании выдачи Мазепы, который формально оставался российским подданным. При этом Толстой сразу развеивал иллюзии — в самом крайнем случае Мазепа может обасурманиться (принять ислам), и тогда по османским законам его выдача России тоже исключена. Петр со своим резидентом в Стамбуле согласился, в новом его собственноручном письме, переданном Толстым султану Ахмету, уже просили только выдать Мазепу, а шведского короля интернировать и не выпускать из пределов Турции. В обеих просьбах, как и предполагал Толстой, султан русскому царю отказал. Отказали и англичане выдать России посла-невозвращенца Федора Веселовского. Отказы и стимулировали российскую стихийную разведку переходить к тайным акциям похищений, выманиваний и убийств.

Еще одна не менее противоречивая и трагическая фигура из истории российской разведки петровских времен — Артемий Петрович Волынский. Представитель известного в России дворянского рода Волынских был даже дальним родственником Петра Великого, будучи женат на двоюродной сестре царя Александре. Его главной заслугой на посту служения российской разведке была работа в качестве посла в Персии при дворе иранского шаха Хусейна. На основании точной информации Волынского об ослаблении персидских позиций в регионе Петр начал с персами войну, отобрав у них значительные земли в районе Кавказа и Закавказья. Одновременно за время своего нахождения в тогдашней иранской столице Исфахане Волынский разведал кратчайшие торговые пути в Индию, а также попытался с помощью взятки завербовать на службу России первого министра шаха по имени Эхтимат, хотя и неудачно, вследствие, как писал царю сам Волынский, «безмерной глупости этого перса». Зато при Волынском в иранских владениях появилось множество российских агентов из числа недовольных властью шаха дворян Грузии и Армении. В том числе тайное согласие работать во благо России дали зависимые от шаха Хусейна грузинский царь Вахтанг и хан лезгинов Даудбек. В качестве благодарности в 1718 году Петр сделал Волынского астраханским воеводой, а затем поручил руководить российскими войсками в походе на Персию.

После победы над персами и захвата Каспийского побережья Волынский с дипломатически-разведывательной и военной службы переходит в высокопоставленные чиновники. При этом в характере Волынского талант дипломата-разведчика и желание служить родине уживались с личной безмерной жестокостью, вельможным чванством, неодолимой тягой к спиртному и желанием личного обогащения при любом удобном случае. Такой уж это был разносторонний человек, только что царь награждал его за удачную работу разведчика в Персии, и тут же первый царский фаворит князь Меншиков лично колотил Волынского дубинкой за очередную выявленную взятку. Бурная натура Волынского загадала потомкам много ребусов по его последующей оценке. Прекрасный знаток литературы и один из первых российских нумизматов (из всех дипломатических поездок свозил иностранные монеты в свою коллекцию), и он же отчаянный казнокрад и взяточник. Даже любовь к литературе толкала его на низменные поступки, он не постеснялся уворовать часть книг из библиотеки князя Голицына, когда того увезла на допросы и смерть Тайная канцелярия Ушакова. Жертва жестокого сыска Анны Иоанновны, Волынский сам же в годы своего губернаторства в Казани основал собственный следственный застенок на берегу казанского озера Кабан (хотя это вменялось тогда в обязанность российским губернаторам и воеводам, на местах сыск вели они). Умный политик и жестокий воевода, на которого жалобы из его казанского и астраханского воеводства в столицу шли сотнями, за терзаемых Волынским казанцев вынужден был вступиться даже местный митрополит Сильвестр. Отличный разведчик при дворах Персии или Польши и интриган-заговорщик в своей стране. Возможно, о нем прекрасно написал поэт Вяземский: «Дитя семнадцатого века — его страстей он жертвой был». По итогам его астраханского воеводства за «лихоимство» его собирались судить, но тут он вновь пригодился для работы на Востоке и организации разведки в персидском тылу.

Уже после смерти Петра Великого Волынский делает головокружительную политическую карьеру. Он побывал воеводой Казани, а при Анне Иоанновне благодаря дружбе с Бироном вышел в первые лица империи, в 1738 году он становится кабинет-министром, что равнялось тогда посту премьер-министра современного государства. Здесь уже мы видим не деятельного дипломата и разведчика, а сановного вельможу, коварного мастера придворной интриги, богатого олигарха и члена камарильи Бирона с товарищами у трона царицы Анны, человека крайне высокомерного и жестокого. В российскую историю Волынский позднего периода своей жизни вошел размашистым разгулом своих пиршеств, сварами с другими царедворцами, работой организатором потешных шествий шутов и карликов для императрицы Анны и избиением по его приказу слугами поэта Тредиаковского, обидевшего кабинет-министра в своих сатирических стихах.

Впрочем, такая жизнь первого и всесильного министра длилась для Артемия Волынского всего два года. Увидевшие в нем серьезного противника и разошедшиеся с ним довольно быстро другие фавориты царицы Бирон и Остерман организовали «дело о заговоре конфидентов Волынского». В апреле 1740 года бывший кабинет-министр был арестован и доставлен для допросов в подвал Тайной канцелярии в руки безжалостного князя Ушакова. Помимо государственной измены, Волынскому в следственной комиссии предъявили также множество обвинений во взятках, казнокрадстве, насилии над известным поэтом и членом Академии наук Тредиаковским. Решив спасти свою жизнь, Волынский, продолжая отрицать измену трону, признал факты казнокрадства и побои поэту, чем подписал себе смертный приговор. Тогда многие при допросах в подвалах Ушакова попадались в эту ловушку. Еще за три года до дела Волынского сюда был привезен опальный иркутский губернатор Жолобов, который в свою защиту заявил: «Царице не изменял, а что воровал, то воруют все на местах». И такая линия защиты стоила Жолобову головы, как и Волынскому. К такому же методу защиты прибег в 1740 году и двоюродный брат кабинет-министра Иван Волынский, служивший тогда вице-губернатором Нижнего Новгорода. Его арестовали вслед за опальным братом и доставили из Нижнего в подвал Тайной канцелярии в Санкт-Петербурге, пытаясь связать с «заговором конфидентов Волынского». Иван Волынский сразу отрекся от любых политических замыслов с двоюродным братом и тут же признался в каких-то мелких взятках на своем нижегородском посту. Ивану еще повезло, в его непричастность к заговору кабинет-министра следствие поверило (на него просто не показал никто из главных обвиняемых по этому делу), поэтому его дело о мздоимстве в Нижнем Новгороде выделили отдельно, оставив под арестом. А после скорой смерти Анны Иоанновны пришедшая к власти Анна Леопольдовна «мелкого мздоимца» Ивана Волынского помиловала, страшной участи двоюродного брата он таким образом не разделил.

По приговору суда Артемию Волынскому вырезали язык и четвертовали в компании с двумя его приближенными, — так закончилась жизнь еще одного мастера петровской разведки, запутавшегося в дебрях большой политики послепетровских времен. Сейчас историки убедительно доказали, что заговор Волынского в расчете на скорую смерть больной Анны Иоанновны действительно имел место и что в сожженных Волынским перед арестом бумагах был разработанный план государственного переворота. Как и то, что фигура самого Волынского идеализирована в литературе усилиями исторического романиста Лажечникова и поэта-декабриста Рылеева. Конечно же Волынский не был русским патриотом в борьбе с немцами Бироном и Остерманом у трона, был просто разгромлен заговор одной группы придворной знати против другой, и проигравшие заплатили своими головами. Впрочем, все это не отменяет безусловных заслуг Волынского на службе разведчиком в Петровскую эпоху.

РАЗВЕДКА РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ ПОСЛЕ ПЕТРА I

Во времена, наступившие после бурных реформ Петра I, когда долгое время новые правители больше были озабочены внутренней борьбой за трон и подавлением заговоров, внешняя политика и внешняя разведка оказалась несколько в тени тайного сыска и контрразведки. Российские посланцы за границей не прекращали сбор информации, но таких крупных операций, какие организовывали при Петре Толстой или Паткуль, в этот период не отмечено. Как не было во времена Петра II, Анны Иоанновны и Елизаветы и персонажей во внешней разведки, сравнимых с петровской обоймой. Как известно, если работа разведки не видна современникам и историкам, то это либо оттого, что она работает блестяще и без провалов, либо совсем не работает. В случае с разведкой послепетровских времен, конечно, нельзя сказать, что она совсем замерла, просто ее важность отступила на второй план в череде гвардейских переворотов и разгрома заговоров. Ведь отправленный к казахским ханам и привезший их письменное согласие на вхождение со всеми кочевьями в Российскую империю татарин Максуд Юнусов при Анне Иоанновне совершил не менее важное дело, чем погибший в тех же краях в петровское время князь Черкасский. Но кто теперь помнит разведчика-дипломата Юнусова и каково его место в истории российской разведки и тайной дипломатии по сравнению с легендарными «Бековичем» (Черкасским), Паткулем или Хилковым? Так что разведчикам времен Анны или Елизаветы в этом плане отчасти не повезло.

Новый виток громких и известных успехов в российской разведке наступил только при правлении Екатерины Великой, а затем при ее наследниках Павле I и Александре I. Из числа разведчиков этой эпохи можно выделить также несколько ключевых фигур. Общим руководством внешней разведкой при Екатерине ведали самые влиятельные ее приближенные: глава Иностранной коллегии Никита Панин, глава Военной коллегии Захар Чернышев и первый фаворит императрицы и фактический ее соправитель в течение долгих лет Григорий Потемкин. Непосредственно за границей нелегким делом сбора разведывательной информации занимались, как и раньше, прежде всего постоянные послы России в столицах чужих государств. Такие, как Алексей Обресков, российский посол в Турции, в 1768 году с началом очередной Русско-турецкой войны султан Мустафа приказал заточить русского посла и разведчика в ту же Семибашенную крепость Эдикуле, где в петровские времена сидел Петр Толстой. Только спустя три года России удалось добиться обмена послов, и Обресков вернулся в Санкт-Петербург.

Самым известным и талантливым на поприще разведки и контрразведки приближенным Екатерины II стал граф Алексей Орлов, старший из плеяды братьев Орловых, которые в 70-х годах XVIII века занимали ключевые посты в империи благодаря особому положению при дворе личного интимного друга и фаворита царицы Григория Орлова. Григорий в основном использовался внутри России, в том числе и при руководстве тайным сыском, именно он усмирял во главе посланного войска «чумной бунт» в Москве. Еще один из братьев Орловых, Федор, выполнял разведывательные задачи во время своих выездов с дипломатическими миссиями за пределы России. Но Алексей, известный при дворе под прозвищем Алехан, на этом поприще явно превзошел братьев.

ГЛАВНЫЙ ДИВЕРСАНТ ЕКАТЕРИНИНСКОЙ ИМПЕРИИ

Алексей, как и его братья, пользовался огромным доверием в глазах императрицы с первых дней ее царствования в России. Они были выходцами из дворянского рода Орловых, их дед был тем самым стрельцом Орлом, по легенде дерзившим Петру I на плахе в «утро стрелецкой казни» 1698 года, а отец Григорий Орлов — губернатором в Новгороде. Именно Орловы осуществили «деликатную миссию», сопровождая свергнутого дворцовым переворотом 1762 года экс-императора Петра III к его месту заключения в Ропше, и именно они тайно убили свергнутого собственной супругой Петра Федоровича, когда народу было заявлено о смерти бывшего монарха от геморроидальных колик.

Именно Алексей, по свидетельствам участников ликвидации бывшего императора, первым нанес Петру удар, подавая сигнал братьям, и именно он вместе с князем Барятинским первым примчался из Ропши в столицу доложить императрице о содеянном. Историки до сих пор спорят, давала ли императрица лично указание Алексею Орлову расправиться в Ропше с опостылевшим бывшим супругом или Алексей правильно понял ее молчаливый намек на возможность такого развития событий. Да это и не так важно, был ли прямой приказ или полунамек, ясно лишь, что не сам Орлов с соообщниками решились на цареубийство без уверенности в согласии на него новой императрицы. На свой страх и риск они даже затеять эту печальную пьянку в Ропшинском замке со вчера еще государем всероссийским не осмелились бы, а не то что бить его в ссоре тупым предметом по голове, а вилкой в горло. Знаменитое письмо Алексея Орлова об убийстве Петра Федоровича, начинающееся с циничной фразы: «Урод наш сильно занемог», Екатерина считала своим алиби перед историей — ее слуги извещали ее об уже свершившемся акте цареубийства. Позднее пришедший к власти император Павел завладеет оригиналом этого письма и сожжет его, лишая ненавистную мать этого алиби в убийстве отца. Алексея же Орлова в день перезахоронения праха отца Павел заставит нести за гробом его корону, Орлов на старости лет заявит близким, что сам он воспринял этот приказ спокойно и к нему отнесся как к своего рода покаянию перед убитым им в бурной молодости царем. С этого террористического акта по заданию императрицы Екатерины II в 1762 году и началась знаменитая карьера преуспевающего придворного, искусного дипломата и удачливого разведчика-диверсанта по прозвищу Алехан.

В 1768 году Алексей Орлов впервые за всю историю российской стихийной разведки использует прием выезда с разведывательной миссией за границу не под прикрытием дипломатических или коммерческих целей, а под чужим именем. Изображая немецкого волонтера по имени фон Остроф, он в сопровождении настоящих немцев на русской службе находился на излечении минеральными водами в знаменитом германском Карлсбаде (ныне курорт Карловы Вары в Чехии). Здесь он изучал новые образцы прусских и австрийских винтовок, часть из которых в качестве образцов Орлов доставил в Россию. Но главными разведывательными акциями Орлова стали выезды морским путем в Средиземное море к берегам Италии и Греции.

В первую поездку Орлова в 1772 году, которую все историки признают сугубо разведывательной акцией, он должен был разведать возможность организации пророссийского восстания греков и балканских славян в тылу турок в случае новой русско-турецкой войны, а также выяснить возможность высадки здесь русского морского десанта. То есть, в отличие от большинства знаменитых разведчиков эпохи Петра Великого, Алексей Орлов изначально тяготел не столько к чистой разведке, сколько к ее силовой и диверсионной разновидности, что позднее четко проявится в деле княжны Таракановой. Судя по письмам Орлова из Венеции к императрице Екатерине в Петербург и по количеству завербованных им из числа греков и сербов будущих подпольщиков, а также агентов российской разведки вроде грека Папаз-оглы или венецианского банкира Маруцци, с возложенной на него миссией Орлов справился неплохо. Завербованный им агент из греков по имени Псарос даже ездил тайно на Мальту и уговорил мальтийских рыцарей в случае высадки российского десанта помочь им с моря своим знаменитым флотом. И не вина Алексея Орлова, что вынашиваемый в Петербурге план одновременной атаки на турок на Черном море и десанта у них в тылу на Балканах так и не был реализован. План окончательного развала Османской империи на Балканах и освобождения южных славян был осуществлен Российской империей только век спустя. Но Алексей в своей первой экспедиции провел большую работу, завербованы были сотни желающих принять активное участие в антитурецком выступлении, обещавших помощь российскому десанту.

Алексей Орлов даже попросил Петербург выслать к нему с тайной миссией группу военных офицеров, которые уже на месте должны были определить главные точки десантирования и остаться здесь для руководства будущей партизанской борьбой греков, сербов и черногорцев в случае начала этой грандиозной операции. Сам граф Орлов, несмотря на свои неоспоримые таланты в разведке и дипломатии, кадровым военным не являлся, хотя и имел уже опыт командования флотом в Чесменской баталии, ему нужна была такая помощь специалистов. Особая группа в составе полковников Долгорукова, Маслова, Лецкого и Обухова успела добраться до итальянского берега и начать работу под руководством Алексея Орлова, но вскоре изменилась обстановка, и под нажимом противника быстрой войны с турками, главы Иностранной коллегии Никиты Панина, операцию свернули.

О руководителе этой группы военных разведчиков, прибывших в качестве советников и командиров будущих пророссийских мятежников, что также являлось новым мотивом в истории разведки России, стоит сказать особо. Князь Юрий Долгоруков, ветеран Семилетней войны, неоднократно раненный на поле боя, был личным другом Алексея Орлова, тот сам в письме государыне просил поставить во главе этой опасной миссии именно Долгорукова. На Балканы группа прибыла под видом купеческой экспедиции и с чужими паспортами, сам Долгоруков именовался купцом Барышниковым. После отмены высадки десанта и организации восстания Долгоруков не поехал назад в Россию, а получил новое ответственное задание, уже из области не военной, а политической разведки, также граничащее с диверсией и террором. В Черногории некий монах Стефан по прозвищу Малый повторил авантюру российского своего собрата Емельяна Пугачева, назвался именем покойного российского императора Петра III и короновался на этом основании в правители маленькой Черногории. Как пишет черногорский историк Медакович, пристально занимавшийся историей Стефана Малого, скупщина Черногории короновала его одновременно как короля своей страны и как русского царя под именем Петра III. В 1767 году в Россию об этом возмутительном для Екатерины Великой факте одновременно сообщали посол в Стамбуле Обресков и посол в Вене Голицын. Коронация в чужой стране самозванца под именем русского покойного царя Санкт-Петербург крайне встревожила уже одной новизной такой международной ситуации, к «ожившему» Петру было решено применить самые жесткие оперативные меры по линии разведки.

После отмены грандиозной акции Орлова в тылу турок Долгоруков поручил указание пробраться в Черногорию и выяснить намерения местного «Петра Федоровича», а в случае их расхождения с российскими интересами — захватить и попробовать вывезти в Россию самозванца, в крайнем же случае Долгорукову разрешалось убить черногорского самозваного монарха на месте.

Эта история, не вызвавшая, в отличие от плаваний графа Орлова, большого интереса у историков и романистов, для истории российской разведки так же уникальна. Впервые приказ на похищение или ликвидацию прямо от верховной власти в Петербурге российский разведчик получил не по отношению к эмигранту-самозванцу Тимофею Анкудинову, не к имевшему российское гражданство гетману Мазепе и его соратникам и даже не к беглому сыну русского царя Алексею, а по отношению к монарху иностранного государства. Хотя, как мы помним, польский агент Ивана Грозного Ян Глебович обещал русским попробовать убить своего короля Стефана Батория, но там, видимо, инициатива шла от самого авантюриста поляка. До 1772 года таких акций, понимаемых сегодня как «политический терроризм», российская разведка не планировала, хотя бы в данном случае речь и идет не о законном монархе, а о самозваном. Карла XII Шведского Петр I требовал выдать ему из турецких владений больше для проформы, отдать приказ на ликвидацию своего уважаемого врага, о смерти которого сам позднее плакал навзрыд, Петр не мог. Эта операция против Стефана Малого, весьма спорная в плане законности, даже по меркам XVIII века, также не была осуществлена. Хотя вины Долгорукова в этом нет, он повел себя как настоящий разведчик, руководствуясь исключительно державными интересами России.

Прибыв в Черногорию из итальянской Анконы на нанятом ночью судне греческих контрабандистов и с небольшим отрядом из русских и сербов, Долгоруков через горы с приключениями добрался до столицы этого края Цетинье, где внезапно предстал перед изумленным Стефаном-Петром и разоружил его стражу. При этом Долгоруков проявил себя не столько офицером-диверсантом, сколько хорошим дипломатом-разведчиком: вооруженное сопровождение самозваного монарха намного превосходило отряд Долгорукова, но он сумел словами убедить черногорцев в том, что перед ними самозванец. После чего даже черногорские священники встали на его сторону, и ему осталось разоружить только кучку особо ярых «четников» из приверженцев Стефана, а самого «Петра III» заковать в цепи.

Из дальнейших бесед с монахом-самозванцем и с его окружением Долгоруков понял, что этот «Петр Федорович» не имеет никаких претензий на российский престол, зато настроен явно антитурецки. Долгоруков освободил Стефана Малого, лишь пожурив его за присвоение чужого царского имени, и приказал забыть про Петра III, а затем оставил в качестве союзного России черногорского короля, отряд Долгорукова даже поделился с маленькой черногорской армией оружием и запасами пороха. От имени российской императрицы Долгоруков возвел Стефана в звание русского офицера. Согласно легенде, Стефан Малый был так признателен великодушному и мудрому русскому разведчику, что даже в разговоре открыл ему свое истинное имя (до сих пор достоверно историками не уточненное) и якобы назвал себя сербским крестьянином из Боснии по фамилии Раичевич. На обратном пути на Долгорукова организовали два покушения сторонники «турецкой партии» среди черногорцев, потому ему пришлось даже имитировать собственную смерть и тайно покидать черногорскую землю на очередном корабле греческих полуторговцев и полупиратов. В Петербурге исход черногорской миссии Юрия Долгорукова был оценен очень высоко, а его решение оставить на черногорском троне Стефана Малого было признано оправданным после заявления разведчика, что остальные черногорцы не очень горят желанием воевать с турками, а Стефан «был единственным среди них культурным человеком, который хотя бы понимал Долгорукова».

Алексей Орлов после этого получил указание поддерживать связь с новым союзником России на черногорском троне, с 1770 года из своего штаба при эскадре Спиридова в Средиземном море Орлов не раз посылал к Стефану своего сербского агента Мркоевича с тайными депешами. Хотя уже с конца 1770 года Стефан Малый, ослепший после покушения на него из-за взрыва бочонка с порохом, уже не так рвался быть проводником политики России на Балканах и воевать с турками за славянскую идею. Этот роман российской разведки с самозваным королем, которого до того она сама же собиралась похитить или убить, закончился в октябре 1773 года — Стефан при очередном покушении на него был зарезан турецким разведчиком Класомунией, «секретная дипломатия» с другой стороны тоже не дремала и метода диверсий для себя также не исключала.

Сам граф Алексей Орлов вскоре в очередной раз был направлен к итальянским и греческим берегам в составе русской морской эскадры адмирала Спиридова. На Орлова возлагалась вся разведывательная часть этого похода, тогда еще сохранялся план совместными разведывательными, дипломатическими и военными мерами оторвать от Османской империи балканские земли и все побережье Черного моря. Орлов руководил в этом походе массой агентов не сам, а сообщаясь с ними через главных в регионе резидентов российской разведки, коими являлись венецианские торговцы Маруцци и Моцениго. Когда начались русско-турецкие военные действия и российские дипломаты не могли больше открыто работать на подконтрольных Османам территориях на Балканах, именно эти двое перемещались по турецким землям под легендой торговцев и руководили агентурой. Когда же турецкая контрразведка узнала о деятельности Моцениго, тот был уже в пределах Венеции, но по представлению османского посла венецианский дож, опасаясь гнева еще сильных тогда турок, арестовал Моцениго и посадил в крепость. Едва об аресте своего агента узнали в Санкт-Петербурге, Екатерина поручила находившимся в Италии Алексею Орлову и адмиралу Спиридову взять в качестве заложников нескольких купцов из Венеции, которых затем обменяли на Моцениго. Так что захват заложников входил тогда в арсенал приемов разведки не только у азиатских деспотов, но и у бойцов тайного фронта нашего отечества. Сейчас такой метод даже для вызволения столь ценного своего агента, как Моцениго, был бы признан недопустимым для спецслужбы современного государства, в XX веке разведчика предпочитали уже менять на разведчика, а не на захваченных произвольно граждан нужного государства. Эту силовую акцию с захватом в заложники иностранных торговцев для обмена на своего агента также организовывал главный специалист по диверсиям екатерининской разведки Алексей Орлов.

Моцениго после раскрытия его работы на Россию уже нельзя было оставлять в Италии, его вывезли в Петербург, приняли на российскую службу и определили консультантом в Иностранную коллегию. Он был не единственным иностранцем, нашедшим убежище в России после изобличения в работе на российскую разведку. Еще при Петре Великом его соотечественник Беневени перешел на российскую службу при схожих обстоятельствах и был одним из первых посланников русского царя к ханам Хивы и Бухары, выполняя при этом явно разведывательные функции. Беневени и Моцениго были в русской разведке предшественниками Филби, Ховарда и других проваленных и вывезенных для спасения на российскую территорию важных агентов.

А граф Орлов в этом втором своем средиземноморском вояже организовал еще одну необходимую для российских государственных интересов и в техническом воплощении безукоризненную операцию, которую сегодня смело можно было бы приравнять к государственному терроризму. Речь идет о знаменитом деле княжны Таракановой, ее история напоминает дело Анкудинова, эта русская эмигрантка также выдавала себя за претендентку на российский престол, внебрачную дочь покойной императрицы Елизаветы Петровны от ее фаворита графа Разумовского, и вынашивала планы воцарения в Петербурге при помощи иностранной военной силы.

Первые достоверные сведения о группе новоявленной «дочери Елизаветы» в Европе пришли в Россию в начале 1774 года, когда в российском тылу еще не было подавлено восстание Пугачева. Поэтому открытие против власти Екатерины II второго самозваного фронта за границей было воспринято в Санкт-Петербурге столь болезненно, тем более что появились сведения (затем не подтвержденные) о попытках контактов сторонников «Петра III» (Пугачева) из России с группировкой «дочери Елизаветы» (Таракановой) в Европе. Тараканова, правда, говорила своим сторонникам, что в России смуту под именем покойного императора по ее заданию поднял один из ее двоюродных братьев, но никакой переписки ее с пугачевцами позднее не нашлось.

Зато достоверно было установлено, что «дочь Елизаветы» активно используют в своих интригах лидеры антирусской эмиграции польских конфедератов Радзивилл и Огинский (тот самый автор полонеза и польского гимна, глава польской эмиграции в Париже), а также правящие дворы Франции, Пруссии, Швеции и даже Персии. Екатерина в Петербурге известиями о колесящей по Европе претендентке на свой трон и ее воззваниями к российской армии и флоту была просто взбешена. А особенно российская императрица встревожилась, узнав, что в Европе к Таракановой примкнули лидеры польских националистов в изгнании Огинский, Радзивилл, Доманский и другие, мечтающие о восстании в захваченных Российской империей польских землях. Эта сторона деятельности Таракановой оказалась правдой, в ее захваченных позднее бумагах нашли ее письма к французскому главе «секретной дипломатии» маркизу Шуазелю, к прусскому королю и даже к каким-то персидским пашам. А Радзивилл вместе с ней собирался плыть в Стамбул уговаривать султана объявить России войну за восстановление на престоле законной наследницы Елизаветы Петровны (и за польскую независимость одновременно). Влюбившийся же в самозваную принцессу польский эмигрант-радикал Доманский на свои деньги собрал и содержал отряд ее личной охраны из поляков.

Поэтому Орлову было поручено самозванку в Европе разыскать, захватить и доставить в Россию. Екатерина даже разрешала ему подвергнуть бомбардировке русской эскадрой Дубровник, если его власти откажутся выдать России лже-Елизавету, но та успела до подхода русского флота покинуть этот город. В сопровождении Радзивилла и Доманского она в ожидании корабля в Стамбул отправилась пока в Рим просить поддержки своих прав на русский престол у папы римского и ордена иезуитов, поддержку в этом Радзивилл обещал ей обеспечить со стороны сильного польского католического лобби в Ватикане.

Справедливости ради отметим, что некоторое время российский двор пытался добиться ареста и выдачи самозваной принцессы по дипломатическим каналам и без угроз военного вторжения. Но многочисленные князьки итальянских и германских государств не спешили заниматься опасной для Екатерины самозванкой, да и сама Тараканова со своей разноязыкой свитой слишком быстро перемещалась из одного такого мини-королевства в другое. Только убедившись в бесплодности попыток бороться с соперницей мерами традиционной дипломатии, императрица Екатерина дала графу Орлову это особо важное задание.

Орлов вошел на итальянской земле в доверие к Таракановой, близко сошелся с ней, имитируя разрыв с Екатериной и готовность примкнуть к ее заговору, а однажды пригласил на свой корабль в гости. В порту итальянского города Ливорно княжна Тараканова вместе со своей охраной из польских, немецких и итальянских авантюристов была схвачена командой Алексея Орлова и на том же корабле доставлена к российским берегам. 25 мая 1775 года эта уникальная операция российской разведки была завершена: в порту Кронштадта прямо с борта корабля шлюпка под началом коменданта Петропавловской крепости Чернышева сняла арестованную Тараканову и людей из ее свиты, доставив в свою цитадель и разместив по камерам для начала следствия.

Алексей Орлов очередное деликатное разведывательное поручение своей государыни исполнил. Сам он с арестованной вокруг всей Европы кораблем не поплыл, дав это поручение адмиралу Грейгу, а поехал в Россию сухопутным путем. Его донесение императрице об аресте самозваной принцессы сохранилось для истории и приводится почти во всех книгах и работах, затрагивающих историю с вывозом в Россию княжны Таракановой. Это письмо Орлова еще из Италии императрице Екатерине от 14 февраля 1775 года, в нем, в частности, есть такие строки: «Угодно было Вашему императорскому величеству повелеть доставить называемую принцессу Елизавету. И я со всею моею рабской должностью, чтобы повеление исполнить, употребил все возможные мои силы и старания. И счастливым теперь сделался, что мог я оную злодейку захватить со всею ее свитой. Захвачена она сама, камердинерша ее, два дворянина польские и слуги, имена которых осмеливаюсь здесь приложить. Признаюсь, всемилостивейшая государыня, что теперь я, находясь вне отечества, в здешних местах сильно опасаться должен, чтобы не быть от сообщников сей злодейки застрелену или окормлену ядом. И посему прошу не пречесть мне в вину, если я по обстоятельству сему принужден буду для спасения моей жизни, команду оставя, уехать в Россию и упасть к священным стопам Вашего императорского величества».

Вот так выглядели в галантном XVIII веке доклады об успешной диверсионной акции разведчика за рубежом. Это письмо многое говорит о графе Орлове в плане его нравственных качеств. То, что он хвалится победой над дамой и явно завышает степень опасности для себя лично по поводу возможности быть «застрелену или окормлену ядом», это понятно. Как и то, что успешно проведенную операцию Орлов использует как предлог для долгожданного возвращения на родину из своей средиземноморской командировки. Но вот его преувеличенное самобичевание с «рабской должностью», все эти «счастливым сделался» после обмана поверившей ему и полюбившей его женщины — все это отдает той же злобной иронией, как и письмо 1762 года из Ропшинского замка, где «урод сильно занемог и вот-вот умрет». Дипломатом и разведчиком по меркам своего века Орлов был выдающимся, диверсантом Екатерины тоже умелым. Но тень цареубийцы и похитителя женщины витала затем над ним до конца жизни. И сам он, по некоторым свидетельствам, в старости мучился в ночных кошмарах этими образами загубленных им людей: настоящего Петра и фальшивой дочери Елизаветы.

После допросов в Тайной канцелярии — а сам Алексей Орлов принимал активное участие в следствии о заговоре Таракановой — самозваная претендентка на престол была заточена в одиночку Петропавловской крепости. Здесь она умерла в камере в декабре того же 1775 года, по одной версии — угасла от болезней и плохого содержания (некоторые исследователи убеждены, что к ней в крепости применяли и пытки, хотя свидетельств этому в материалах ее дела нет), по другой — отравлена людьми из Тайной канцелярии по приказу императрицы Екатерины.

Часть историков отстаивают версию о том, что истинная дочь от тайного брака императрицы Елизаветы и бывшего украинского пастуха Алексея Разумовского все же существовала, и именно ее именем прикрылась Тараканова. Сама Тараканова (которая сама себя этой фамилией никогда не именовала, хотя именно под ней осталась в русской истории, это была якобы фамилия ее приемного отца майора Тараканова, вывезшего «дочь царицы» из России в Европу через Персию) на следствии своего истинного имени не открыла, называясь дочерью русских эмигрантов, выросшей в приемной французской семье и не знающей своей настоящей фамилии. Сначала она заявляла следствию, что она все же дочь императрицы Елизаветы. Затем скорректировала свои показания, что сама она в том не уверена, но ее убеждали в этом приемные родители, а затем поляки Радзивилла, использовав ее в своей политической интриге. Потом снова стала стоять на своем, что она царская дочь — так и подписывала свои показания Голицыну и Орлову именем «Елизавета», и с этим умерла зимой в камере. Допросы захваченных вместе с ней на корабле польских охранников и слуг-немцев следствию ничего не дали. Первые считали себя военнопленными в России и сопровождали самозванку по приказу своих лидеров в эмиграции (а начальник охраны Доманский еще и в силу любовного влечения к ней), вторые были просто наняты на службу лакеями за деньги. Собственно говоря, следствие больше всего интересовали два вопроса: откуда самозванка узнала о наличии у покойной Елизаветы тайной дочери и контакты Таракановой с иностранными деятелями разных стран. Следы настоящей дочери Елизаветы и переписку с французскими, польскими, турецкими политиками искали и в захваченном с Таракановой архиве, который привезли в Петербург с тем же кораблем.

По мнению тех историков, кто считает, что самозванка знала настоящую дочь Елизаветы и взяла себе ее имя, на допросах Тараканова выдала местонахождение и имя этой женщины, за что ей и была временно сохранена жизнь, и вместо плахи ее ждала смерть от яда сотрудников Тайной канцелярии. Сама же дочь Елизаветы по этой же версии вскоре тоже тайно ликвидирована, и угроза трону Екатерины была устранена с этой стороны окончательно. Считается, что указанную Таракановой настоящую «Августу, дочь Елизаветы» то ли тоже выкрали из-за границы Орловы, то ли нашли в России, а затем заточили до смерти в Ивановский монастырь.

В этой истории самозванки Таракановой все очень переплетено, где здесь истинная дочь царицы Елизаветы с Разумовским, а кто только взял себе ее имя, понять очень сложно. Недаром в России даже скрывали дату смерти Таракановой, зачем-то утверждая, что она дожила в тюрьме до 1778 года и погибла в камере во время знаменитого наводнения в Санкт-Петербурге в том году. На знаменитой картине Флавицкого «Княжна Тараканова» она и изображена гибнущей в камере от подступающей воды. Легенда эта была порождена одной действительно страшной историей, случившейся в это питерское наводнение: в столичном полицейском доме заключения в воде погибли несколько сот обвиняемых по уголовным делам, полицейские просто не успели расковать их и освободить от колодок.

Сейчас выяснить все скрытые пружины этой истории с княжной Таракановой очень сложно. Но главное нам известно — Орлов похитил эту женщину в Ливорно в результате диверсионно-разведывательной операции, и даже неясно, имела ли она русские корни (сама Тараканова по-русски практически не говорила) или была иностранкой (по разным версиям, итальянкой, цыганкой, персиянкой, полячкой из группы Радзивилла и Огинского, дочерью пражского трактирщика и т. д.).

Впрочем, есть версия и о том, что сама Тараканова и была в действительности этой дочерью царицы, как есть и прямо противоположные предположения, что она вообще выдумала историю с существованием царской дочери по заданию польского эмигрантского центра и главы французского шпионажа Шуазеля. Своего настоящего имени допрашивавшим ее графу Орлову и князю Голицыну женщина, вошедшая в историю под фамилией Тараканова, так и не назвала, настаивая на том, что вообще его не помнит. Отказалась она сделать это даже по просьбе влюбленного в нее собственного сподвижника и охранника поляка Доманского, захваченного в Ливорно и привезенного в Петербург вместе с ней, хотя только за признание самозванства и оглашение собственного имени «княжны Таракановой» следствие поклялось от имени императрицы отпустить обоих в Европу без судебного преследования. После смерти главной фигурантки этого дела всех привезенных с ней поляков, немцев и итальянцев Екатерина помиловала и выслала из России. В любом случае, эта женщина под именем княжны Таракановой вошла в историю России в качестве центрального персонажа одного из многочисленных заговоров против власти, а в историю российских спецслужб — в качестве одной из первых жертв русской разведки в силовой акции за рубежом.

Нужно сказать, что такие силовые акции, как похищение и вывоз в Россию княжны Таракановой, для XVIII века не были для различных разведок-дипломатий особенно редким явлением, они практически не осуждались тогда никаким общественным мнением или прессой. Если по количеству такие силовые акции разведок разных держав и уступали практике их последователей XX века, то критики они практически не удостаивались даже в случае огласки. Метод похищений и тайных убийств считался тогда обычными буднями «секретных дипломатий» разных стран.

Вот характерный пример из того же века. Еще во времена правления Анны Иоанновны российский посол в Швеции граф Михаил Бестужев доносил в Петербург, что шведы направили к турецкому султану посла с предложением антироссийского военного союза. Сам Бестужев предлагал убить посла по дороге, для чего переправил в Петербург даже портрет этого шведского посланца Синклера. В результате тот действительно был перехвачен в германских землях и убит несколькими офицерами из России, действовавшими под видом дорожных разбойников. Отобранные у Синклера письма офицеры отдали российскому послу в Саксонии Кейзерлингу, а тот отправил их в Санкт-Петербург канцлеру Остерману и императрице Анне. Таким образом, Михаил Бестужев выступил инициатором этой разбойной силовой акции против шведского дипломата, всколыхнувшей тогда волну антироссийских настроений в Европе. На месте этот налет возглавлял драгунский поручик российской армии Левицкий, командовавший особой группой из нескольких офицеров, лично отобранных для этой акции российским главнокомандующим фельдмаршалом Минихом.

И даже когда дело вскрылось, а российский след в нем был доказан, все обошлось только шумными демонстрациями шведов у дома коварного посла-разведчика Бестужева, которого вскоре отозвали из Стокгольма в Россию. Петербург так и не признал своего участия в убийстве посла Синклера, отрицая даже наличие в своей армии названных пофамильно участников злодеяния (их под чужими именами разослали по указанию Остермана в отдаленные гаризоны). Посол Кейзерлинг до последнего отстаивал непричастность российской разведки и «разбойничью версию» убийства Синклера недалеко от Дрездена. История же уличила разведчиков, сохранив для потомков даже письменный приказ Миниха офицерам из команды Левицкого, где было дано подробное описание внешности шведского посланца и его маршрута, а также содержался прямой приказ «оного человека нивелировать» (уничтожить), документы, при нем имеющиеся, изъять, а тело при возможности утопить в реке. Это была обычная тогда операция российской «секретной дипломатии», и граф Орлов в истории с Таракановой действовал в рамках представлений о допустимом по меркам своего века, как и граф Бестужев ранее в Стокгольме.

О Бестужеве отметим еще, что он первым из российских дипломатов-разведчиков XVIII века оставил о себе письменную память не только в деле организации террористически-диверсионной акции против иностранного дипломата, но и в еще одном аспекте деятельности нашей разведки за рубежом. Уже в XX веке тысячи граждан Советского Союза, направляясь в заграничные командировки, настрадаются от пристального присмотра за их моральным обликом со стороны приставленных от КГБ «сопровождающих» или от последующего сообщения этими деятелями госбезопасности на родину о неблаговидном, с точки зрения советских канонов, их поведении за рубежом. Оказывается, у таких «сопровождающих в штатском» были предшественники с самых первых лет профессиональной работы нашей разведки за рубежом в XVIII веке.

Господина Бестужева мы можем считать одним из пионеров этого процесса, по крайней мере, в документах той эпохи осталось его донесение императрице Анне Иоанновне (говоря простым языком — обычный донос этого посла и разведчика) о неподобающем, на взгляд Бестужева, поведении нескольких русских купцов в Швеции. Документ заслуживает того, чтобы привести его полностью: «Русские купцы никакого почтения не оказывают, беспрестанно пьяные, бранятся и дерутся между собой, отчего немалое бесчестие русскому народу. И хотя я Вашего Величества указ им объявлял, чтобы они смирно жили и чистенько себя в платье содержали, но они не только себя в платье чисто не содержат, но некоторые из них ходят в старом русском платье без галстуха, также некоторые и с бородами по улицам бродят». Отметим, что Бестужев информирует о возмутительном, с его точки зрения, хождении по Стокгольму с бородой и «без галстуха» не государственных служащих и не собственных подчиненных из российского посольства, а свободных торговых людей из России. Довольно знакомая картина и знакомый слог, многие пострадавшие от таких «сигналов» от бдительных людей из КГБ советские граждане узнают в этом документе из начала XVIII века подзабытые мотивы из своей жизни. Говоря об истории разведки, нельзя адресоваться только к героическим ее страницам, вспоминать только настоящий героизм князя Хилкова в шредской тюрьме или Паткуля на плахе. В донесении Бестужева тоже проявляется другая, теневая сторона истории наших органов разведки и политического сыска. Добавим еще, что посол в Стокгольме Михаил Бестужев был не только предком нескольких знаменитых декабристов, но и родным братом главы всей «секретной дипломатии» при Елизавете канцлера Бестужева-Рюмина.

Но вернемся пока к главному екатерининскому специалисту по заграничной разведке и диверсиям. Алексей Орлов кляуз на соотечественников за рубежом ввиду их легкомысленного поведения и неправильной манеры одеваться в истории не оставил, он был занят более важными делами. Хотя он знал об истории с убийством по инициативе Бестужева шведского посланца и, скорее всего, акцию предшественников в российской разведке полностью одобрял. В конце концов, и российские дипломаты того века также становились жертвами разведок соперников в тайных и силовых акциях. Так, в Яссах турецкими янычарами под видом дорожных грабителей ограблен российский посланник Трегубов, у него «разбойники» отобрали секретные инструкции императрицы Екатерины II к ее послу в Турции Обрескову, доставив их в Стамбул. А торговый караван, с которым колесил по государствам Средней Азии под видом русского купца казак-разведчик Тимофей Бурнашев, в 1795 году по приказу бухарского хана Шахмурада был у реки Сырдарья полностью вырезан при ночном нападении одного из подконтрольных Бухаре местных племен, действовавших также под видом ночных грабителей. Сам Бурнашев сумел отбиться и бежать в степь, откуда более года шел пешком до пограничного российского Оренбурга, чтобы рассказать о коварстве бухарцев и оставить для истории российской разведки память в виде еще одной ее трагической страницы.

Для самого Алексея Григорьевича Орлова похищение и вывоз Таракановой в Россию стали последними деяниями на ниве внешней разведки и тайного сыска. Спустя год из фавора императрицы выпал его брат Григорий, замененный в этой роли недругом Орловых князем Потемкиным, и все братья понемногу были отлучены от важных постов в государстве. Уже вскоре после вывоза из Ливорно Таракановой Орлов отстранен от разведки и отправлен в свое имение в Москву. Генерал-аншеф Алексей Орлов в отставке дожил до 1808 года, но участия в государственной политике больше не принимал, отчего сильно тосковал вплоть до глубокой депрессии, а также, по некоторым свидетельствам, неоднозначно оценивал собственную роль в деле Таракановой, привезенной им на погибель в Россию. В высоком свете уже престарелый Алексей Орлов появился еще раз только в 1796 году, в день похорон императрицы Екатерины. Новый император Павел повелел с почестями перезахоронить и останки своего убитого отца Петра Федоровича, процессию с гробом убитого им же когда-то свергнутого императора возглавлял Алексей Орлов, словно замаливая и этот грех своей жизни. Хотя опала Орлова по сравнению с оборвавшимися на плахе и в монастырских скитах судьбами главных разведчиков петровского времени выглядит мягким вариантом крушения карьеры.

Время понемногу гуманизировало и все российское общество, и разведку, на дворе стоял век просвещения.

Таким в истории российской разведки остался Алексей Орлов, организатор дворцового переворота в пользу Екатерины в 1762 году, цареубийца, флотоводец, разведчик, диверсант, похититель самозванки, опальный царедворец. Он с лет бурной гвардейской юности носил на лице страшный шрам, след сабельного поединка, за что помимо прозвища Алехан был известен как «Граф со шрамом». Два века спустя мировая история спецслужб будет знать другого знаменитого диверсанта и разведчика по прозвищу «Человек со шрамом» — главного диверсанта гитлеровского Третьего рейха Отто Скорцени. Обер-диверсант Гитлера участвовал в его приходе к власти и в «ночи длинных ножей» с истреблением оппозиции фюреру, вывез для него из Италии пленного Муссолини и похитил из Будапешта попытавшегося изменить Германии венгерского правителя Хорти. Обер-диверсант нашей Екатерины Великой организовал ее приход к власти на штыках гвардии, убил ее предшественника на троне и выкрал для нее из Италии самозванку Тараканову. Сравнивать лично Алексея Орлова и Отто Скорцени, может быть, и не очень правильно, но в истории разведки у них много общего, кроме шрамов на лице и долгой опалы с писанием мемуаров в конце бурной жизни.

Отметим, что Алексей Орлов в истории русской разведки стал настоящим родноначальником ее тайно-диверсионной разновидности, именно на таких делах он специализировался на всем своем разведывательном пути от Ропши до Ливорно. Этот подвид разведки и «секретной дипломатии» дал большой рост именно во времена правления в России Екатерины Великой. И после Орлова ее разведка будет не раз замечена в таких акциях.

В 1792 году российский посол в революционном Париже Иван Симолин будет главным действующим лицом «заговора послов», которые попытаются организовать тайный побег из страны семьи низложенного революционерами короля Франции Людовика XVI. Много лет спустя, в Советской России, такой же «заговор послов» попытается спасти свергнутого Николая II. В 1792 году именно Симолин снабдит Людовика и его свиту русскими паспортами. Когда же бегство короля не удастся, он будет перехвачен революционерами в Варение и позднее казнен, Симолина якобинская власть вышлет из Франции. В докладе Симолина императрице Екатерине II в Санкт-Петербург посол с такой гордостью будет описывать, как едва избежал самосуда революционной толпы у Пале-Ройяль, что сомнений в его действительно ведущей роли в этом «заговоре послов» в Париже почти не остается. Симолин затем будет специализироваться на связях с роялистской эмиграцией Бурбонов, представлять русскую «секретную дипломатию» при эмигрантском правительстве будущего Людовика XVIII в Пруссии.

Диверсионные методы ликвидаций и похищений все больше будут проникать в разведку при Екатерине II. Если раньше на такие акции, как в случаях с Анкудиновым или царевичем Алексеем, шли в крайних обстоятельствах и после долгих размышлений, то к последним годам XVIII века уже войдут во вкус и начнут относиться к ним как к рутинной работе «секретной дипломатии». Поэтому в 1799 году во время альпийского похода русской армии Суворова против революционной Франции император Павел спокойно прикажет «сопровождающим армию людям» в Швейцарии захватить и доставить в Россию для суда главу швейцарской Директории (республиканского правительства) Лагарпа. Это уже было явное указание на похищение лидера правительства иностранной страны, Лагарп не имел российского подданства, он только некоторое время состоял на русской службе при Павле, являясь воспитателем наследника престола Александра. Эта операция русской «секретной дипломатией» осуществлена не была, но тенденция усиления террористических и диверсионных мотивов в разведке налицо. Поэтому же со времен правления Екатерины II все чаще будут замечены первые робкие попытки контактов русской «секретной дипломатии» с иностранными повстанцами с террористическим окрасом: с сербскими «четниками», с греческими группами «Этерии», корсиканскими сепаратистами группировки Паоли, борющейся против власти Франции над своим островом. Все это уже новые веяния в российской разведке, появившиеся в конце XVIII века.

РАЗВЕДКА В НАЧАЛЕ XIX ВЕКА ПРИ АЛЕКСАНДРЕ I

Напоследок необходимо сказать о временах правления Александра I, поскольку его отец Павел провел на троне немного времени, особого внимания разведке не уделяя. В первые годы XIX века активность российских разведчиков и по совместительству дипломатов оставалась достаточно высокой, особенно в непростую эпоху войн Наполеона в Европе. Но особое развитие получила при Александре военная разведка, что неудивительно, ведь с первых лет его царствования Российская империя плавно втягивалась в общеевропейскую бойню, предтечу двух мировых войн XX века, и только в 1813 году с полным разгромом Наполеона пожар общеевропейской войны был потушен.

Если у российской Тайной канцелярии до создания ее в 1718 году было по меньшей мере три черновых предшественника от ивановской опричнины до Преображенского приказа, то у российской военной разведки до создания ее отдельного органа при Генштабе в 1880 году был всего один черновой и не самый удачный проект. Воплотить его в жизнь именно при императоре Александре Павловиче попытался деятельный первый военный министр Российской империи Михаил Барклай-де-Толли, выходец из шотландской знати на русской службе, один из главных творцов победы в 1812–1813 годах над Наполеоном. При нем была проведена военная реформа всех вооруженных сил России, в том числе впервые введен институт профессиональной пограничной стражи при армии.

Одним из проектов Барклая-де-Толли в 1810 году стал проект создания Особой канцелярии при Военном министерстве, по аналогу такой же структуры политического сыска при российском МВД. Ее работу Барклай-де-Толли предлагал засекретить даже от других структур Военного министерства, подчинив руководителя канцелярии напрямую себе. Штат этой канцелярии должен был заняться сбором военной информации за рубежом, изучением иностранных армий, тактической разведкой непосредственно на театре боевых действий (полевой разведкой) и пресечением деятельности вражеской агентуры (военной контрразведкой).

Эта структура в полной мере так и не смогла заработать, хотя Барклай-де-Толли успел послать в Европу первых ее агентов под прикрытием дипломатической работы в российских посольствах: майора Пренделя в Пруссию, поручика Брозина в Испанию, майора Граббе в Баварию, полковника Чернышева в наполеоновскую Францию. Барклай успел даже назначить координатором своих военных «корреспондентов» и главой будущего органа военной разведки своего друга Воейкова, но тот прослужил в этой должности недолго. Затем этим органом, прообразом будущей военной разведки России, руководил обрусевший француз на русской службе Яков Санглен, переведенный императором Александром на этот пост уже с поста руководителя чистого тайного сыска в лице Особой канцелярии при МВД. Да и вообще тогда большая. часть этих военных разведчиков под прикрытием были выходцами из числа обрусевших иностранцев на российской службе, так как выполняемые задачи требовали знания языков и обычаев европейских стран. После Санглена «главой военных корреспондентов» послужил и другой француз — маркиз де Лезер, эмигрант-монархист на службе русского царя.

При этом по просьбе своего министра император Александр в личных депешах своим послам в европейских столицах поручил оказывать всяческое содействие посланным к ним представителям военной разведки и не вмешиваться без надобности в их работу. Такая система действовала в XX веке при взаимодействии в зарубежных представительствах СССР военных разведчиков ГРУ, представителей внешней разведки КГБ и «чистых дипломатов» из системы МИДа. Этот проект создания «романовского ГРУ» развития не получил, после окончания войны с Наполеоном, когда спала опасность прямого вооруженного конфликта, Особая канцелярия при Военном министерстве была признана отслужившей свое время, создание постоянного и централизованного органа военной разведки в России тем самым было отложено до конца XIX века.

В период войны с Наполеоном в истории российской разведки открыта и еще одна новая страница. Впервые кадровые российские офицеры и разведчики в 1812 году посылались за линию фронта для руководства стихийно возникшими из крестьян партизанскими отрядами или формирования таких отрядов, а также для прямых диверсий в тылу французских войск. Никогда до 1812 года такой диверсионный элемент ведения тайной войны широко не применялся в ведении российской армией боевых действий, да и другие современные армии его так не использовали. Хотя военные историки указывают на акции партизан в тылу и наступавших на Москву в «смутные годы» начала XVII века поляков, и шедших век спустя украинскими степями к Полтаве шведов Карла XII, и даже в тылу наступавших на Русь монголов хана Батыя, если вспомнить «Сказание о Евпатии Коловрате». И сами русские войска при входе на чужую территорию сталкивались с партизанским движением чужого населения. В Русско-шведскую войну в 1808 году российская армия на территории Финляндии была буквально затерроризирована финскими и шведскими партизанами, как веком позднее в этих же краях будет финским партизанским движением временно парализована Красная армия в ходе Зимней войны 1940 года.

Но до 1812 года это все были стихийные акции местного населения. Французы Наполеона же в 1812 году столкнулись с первой партизанской кампанией, руководимой непосредственно офицерами и разведчиками противостоящей им российской армии, а часть партизанских отрядов составляли в тылу французов засланные за линию фронта регулярные части русских гусар и казаков, как знаменитый «летучий эскадрон» поэта-партизана Дениса Давыдова. Недаром французская армия была так поражена «дубиной народной войны» в своем тылу, столкнувшись с ней только в России и Испании. Почти во всех мемуарах наполеоновских полководцев об испанской и российской кампаниях Бонапарта сквозит недоумение по поводу такого «варварского» диверсионного способа ведения войны в их тылу, недопустимым с французской точки зрения.

Позднее российская история царского периода, а за ней и советская писала об этом партизанском движении 1812 года только в восторженных тонах, скромно умалчивая о жестокостях и мародерстве некоторых таких отрядов во французском тылу. Прославляя имена «летучего гусара» и поэта Дениса Давыдова или крестьянки-партизанки Василисы Кожиной, не слишком вспоминали о другом выдающемся русском диверсанте из военной разведки и командире партизанского движения 1812 года — Александре Фигнере. А Фигнер — настоящая легенда истории российских диверсантов, прадедушка всех спецназов и диверсионных групп советского ГРУ. Его отряд наводил ужас в тылу французов, в ноябре 1812 года у села Ляхово он вместе с Давыдовым и Сеславиным руководил самой крупной партизанской операцией той войны, разгромив из засады французскую бригаду генерала Ожеро. При этом Фигнер лично и в одиночку совершал диверсии в тылу армии Наполеона, проникая туда в мундире французского офицера и пользуясь знанием пяти иностранных языков. Он же был автором и исполнителем плана покушения на Наполеона, когда пробраться в занятой врагом Москве в Кремль ему помешали только караульные гвардейцы французского императора. А не упоминать Фигнера в качестве героя диверсионно-партизанской войны в кампанию 1812 года предпочитали по причине его не самой лучшей славы. Гений диверсионных акций, явно превосходивший в этом Дениса Давыдова, не обладал шармом и благородством поэта-партизана, а был злобным садистом. Он не чурался грабежа пленных, а также лично пытал и расстреливал попавших к нему в руки французов десятками, даже пытался выпросить себе для расправы пленных из отряда Давыдова, но наткнулся на презрительный отказ коллеги по партизанской борьбе.

Французы Фигнера ненавидели, сам Наполеон называл его «немцем по происхождению, но в деле настоящим татарином». И даже те российские дворяне из героев войны 1812 года, которые признавали только открытый бой и сговаривались между собой не стрелять в храброго безумца, наполеоновского маршала Мюрата, летавшего перед их частями на коне в роскошном мундире из презрения к смерти, даже они презирали и чурались партизанского гения Фигнера. В мемуарах даже русских участников той войны о знатном диверсанте осталось масса записей типа «бесчеловечный варвар» или «алчный к смертоубийству».

Французы же такими действиями Фигнера, Давыдова и других военных разведчиков в их тылу были неприятно удивлены. Как были поражены они поджогом Москвы при отступлении из нее русской армии. Старая советская версия, что Москву французские оккупанты подожгли сами, сознательно или по неосторожности при грабеже, серьезной критики все же не выдерживает. Еще в 30-х годах историк Е.В. Тарле робко заметил, что поджог занятой столицы армии Наполеона был невыгоден ни по какой причине: ни по военной (армия лишалась хороших зимних квартир), ни даже с точки зрения мародерства в занятом городе (ведь сгорит возможная добыча). Сейчас из документов практически ясно, что пожар не был и стихийным бедствием, что приказ поджигать город отдавали при отступлении русский главком Кузу зов и московский градоначальник Ростопчин, и они же приказали отходившим частям вывозить с собой из оставляемой Москвы пожарное оборудование. Глядя с холма на московский пожар, Наполеон в мрачном изумлении повторял: «Какое страшное зрелище! Что за люди! Просто скифы! Чтобы причинить мне временное зло, они разрушили свое создание многих веков!» Наполеон и мемуаристы из его окружения, такие как Коленкур или Сегюр, такой метод ведения войны принять и даже понять решительно не могли. Если бы утонченные французские генералы времен Наполеона узнали, на какие профессиональные рельсы диверсии, террор и помощь «братским повстанцам» за рубежом будут поставлены разведкой СССР в середине и конце XX века, они бы, несомненно, ужаснулись, поняв, что увидели только репетицию этого процесса.

Хотя справедливости ради напомним, что и французская разведка Наполеона Бонапарта тоже была довольно раскована в плане методов, она, в свою очередь, в годы Наполеоновских войн в Европе внесла много новшеств в процесс разведывательной работы, непривычных еще XIX веку. Здесь и массовый вброс в Россию и другие враждебные Наполеону государства поддельных купюр их национальных валют, отпечатанных в парижских тайных типографиях под контролем тайной полиции бонапартистов во главе с Демаре. Здесь, если говорить даже только о российской военной кампании Наполеона 1812 года, и распространение через французскую агентуру в России подрывных слухов об отмене в случае победы французов крепостного права, о свободе от Российской империи поляков, крымских татар, финнов и даже донских казаков. Здесь и распространение в Европе изготовленной наполеоновской разведкой фальшивки, «тайного завещания Петра Великого», где речь идет якобы о завете последующим Романовым завоевать всю Европу. Среди разных групп населения и национальных меньшинств Российской империи разведчики Наполеона вербовали тайную агентуру в русском тылу, из перешедших к ним поляков создали даже конный корпус Юзефа Понятовского, и Даже среди московских русских раскольников-староверов разведчики Демаре и Савори обзавелись тайными агентами. Для начала того века такие действия выглядели диковинно и непривычно, а в последующее столетие, спустя две общемировых войны, такие рычаги тайной войны задействуют окрепшие спецслужбы уже всех воюющих государств.

Раз уж вся российская внешняя разведка до 1880 года не имела своего постоянного руководящего органа и связана непосредственно с фигурами ее исполнителей из других государственных сфер, то необходимо персонально вспомнить кого-то и из александровского периода. На мой взгляд, самой примечательной личностью в разведке этого периода был Александр Иванович Чернышев — бывший адъютант и любимец императора Александра I, участник боевых действий русской армии против Наполеона в 1807 году в Пруссии.

В числе военных разведчиков Барклая-де-Толли Чернышева направили в российское посольство в Париже в 1808 году, и разведывательная стезя оказалась самой удачной в карьере Чернышева. Он лично возил послания Александра и Наполеона друг к другу и перед войной 1812 года успел создать в Париже неплохую российскую агентуру. Главной же заслугой Чернышева считают установление тайных отношений с главой внешней политики при Наполеоне Талейраном, который уже понял к тому времени опасность войны своего императора со всей Европой одновременно и охотно откликнулся на предложение русского полковника Чернышева, с которым познакомился на одном из балов. Чернышев и посол России в Париже Нессельроде лично доставляли в Петербург тайные послания Талейрана, узнав о которых в итоге взбешенный Наполеон лишил своего первого дипломата его поста и отправил в отставку, а после своего свержения на острове Святой Елены очень жалел, что не расстрелял изменника на месте.

При этом Чернышев, светский красавец, «маленький царь Парижа», заложил в российских разведывательных традициях элемент «постельной вербовки», вступив в любовную связь с сестрой императора Наполеона Полиной Боргезе, которую спас во время пожара на балу в посольстве Австрии в Париже в 1810 году. От Полины Боргезе Чернышев получал очень интересную информацию из императорского дворца. Другой соблазненной Чернышевым агентессой стала бывшая любовница Наполеона Полина Фуре. Информаторы доставали Чернышеву особо секретные документы: так, Талейран передал в его распоряжение тайную переписку Наполеона с прусским двором, а из военного министерства французов были добыты образцы нового пороха, направленные Чернышевым в Россию. В то же время Чернышев несколько раз покидал Париж, выполняя разведывательные задания в других странах, в 1812 году он подготовил тайный союз между Российской империей и Швецией, обеспечивший нейтралитет шведов при нападении Наполеона на Россию.

Эту деятельность прервала война, в 1812 году Наполеон направил Чернышева с ультиматумом к Александру. И только после его отъезда в парижских газетах Александр Чернышев был изобличен как русский шпион. При обыске в его бывшем доме нашли какие-то оставленные бумаги, по которым французская контрразведка герцога Савори вычислила одного из главных информаторов Чернышева в военном министерстве, Мишеля, которого вскоре казнили за работу на Россию.

После войны он становится генерал-майором и приближенным императора Александра, в 1826 году заседает в следственной комиссии по делу о восстании декабристов, а с 1832 года назначается военным министром России. На закате жизни и карьеры Чернышев был обвинен в неудачах российской армии в Крымской войне, в 1857 году ушел в отставку и умер, находясь на лечении в Италии, на курорте Кастелламарре. В истории России начала XIX века он остался самым удачливым разведчиком, в наши дни вряд ли кому удастся завербовать главу МИДа крупнейшей мировой державы и родную сестру ее президента вместе с его же любовницей.