Первая спецслужба России. Тайная канцелярия Петра I и ее преемники. 1718–1825

Глава 5 ПОПЫТКА УПРАЗДНЕНИЯ СЫСКА В РОССИИ

Василий Никитич Татищев именно так понимал необходимость тайного сыска в государстве, он необходим, и никакие перегибы его не страшны (а само понятие «государственной инквизиции» подразумевает жестокости и перегибы), лишь бы во главе стоял человек, правильно понимающий закон и назначение своей службы. Такой подход к делу политической безопасности в империи был для тех времен нормальным явлением, жестокость и инквизиционность работы в жестокий век мало кого тревожила, упор был сделан на практическую пользу этого института и государственные интересы. Василий Татищев же — такой же противоречивый человек XVIII века, такой же типовой пример государственного деятеля Петровской эпохи, как Петр Толстой, Алексей Бестужев-Рюмин или Артемий Волынский.

В одном лице одаренный ученый, химик, историк Российского государства, а также жестокий губернатор-казнокрад при Петре I и вдохновитель политических процессов против оппозиции при Анне Иоанновне. Во время написания своей «Российской истории» он сам не верил в то, что его труд разрешат без купюр напечатать на родине, пытался печатать его за границей, читал друзьям дома за закрытыми дверьми, опасаясь репрессий Тайной канцелярии. И сам же в годы своего губернаторства на Урале помогал аннинской Тайной, фактически став инициатором организации процессов по делам «изменников» Жолобова и семейства Долгоруких. Он же в годы своей службы на Урале арестовал и отправил под конвоем в столичную Тайную канцелярию за крамольные речи полковника Давыдова, за что затем из Санкт-Петербурга получил выговор за то, что при аресте Давыдова не соблюдал положенных формальностей и не объявил офицеру официальный указ об его аресте. И тот же Татищев стоял у истоков «раскулачивания» верховной властью уральских заводчиков Демидовых, научно доказав, что они укрывают от Санкт-Петербурга часть прибыли драгоценных металлов, да еще чеканят для рабочих своих заводов собственную монету, подрывая монополию государства в этом процессе.

Словом, Татищев то же порождение петровской власти, какое мы видели на примере Петра Толстого, — талант в науке и искусстве, жестокий и бессердечный чиновник на императорской службе. Отсюда и это специфическое отношение к организации тайной полиции в стране: не страшны жестокости этого органа, лишь бы возглавлять его дали «мужу благочестивому», чтобы лютовал не для своей корысти, а на пользу государству. Этими «государственническими» идеалами проникнута и вся история Татищева, где движение вперед Ивана Грозного и Петра Великого оправдывает любые жестокости их режимов.

Хотя уже тогда в исторической науке, утверждавшейся понемногу в России, существовало и альтернативное течение. Так, князь Михаил Щербатов не побоялся в своих работах в обожествлявшей культ Петра Великого постпетровской империи указать на многие откровенные жестокости петровских реформ и разгул тайного сыска в государстве. Щербатов в XVIII веке одним из первых образованных людей в России поставил в своих трудах под сомнение абсолютную власть государственной власти над личностью, пусть нас и учили раньше, что он беспокоился за интересы только дворянской личности. Факт самого такого вопроса для тех лет был смелым шагом, а ведь Щербатов и на многие «перегибы» сыска Тайной канцелярии в империи указать не побоялся, чего стоит один его исторический трактат со сверхсмелым для той эпохи названием: «О повреждении нравов в России». Или историк, библиофил и глава «верховников» князь Дмитрий Голицын, одним из первых не побоявшийся после смерти Петра I начать вслух критиковать жестокости его правления (в Верховном тайном совете князь Голицын был главным инициатором при Екатерине I закрытия петровской Тайной канцелярии и Преображенского приказа в Москве, отмены грабительских поборов на армию). Его язвительные стрелы летели и в сторону возрожденной Ушаковым аннинской Тайной канцелярии, что в итоге и стоило князю смерти в Шлиссельбургском каземате после ареста конторой Ушакова. А ведь Щербатов с Голицыным и Татищев практически жили и творили в одно время. Но Татищев в чистом виде отражал подход ортодоксальных государственников к сыску, до прав даже дворянской личности здесь мало дела, когда речь идет об интересах верховной самодержавной власти в стране.

Татищев до смерти императрицы Елизаветы не дожил, а вот Тайная канцелярия и эту правительницу пережила. После смерти императрицы Елизаветы в 1761 году доживал свой век в отдалении от двора пожилой граф Бестужев-Рюмин, был удален от руководства политическим сыском Александр Шувалов, а Тайная канцелярия свою работу продолжила после недолгого перерыва уже под руководством новых людей во власти. Правда, методы при этом изменились не сильно. Но сначала тайный сыск в России прошел при Петре III через непростой период. Его в очередной раз верховная власть в Российской империи решила подвергнуть реформам, а саму Тайную канцелярию даже решено было совсем упразднить, как отжившую свою жизнь службу. Период попытки закрытия Тайной канцелярии был недолог, как недолгим оказалось само правление решившегося на такой шаг императора Петра Федоровича Романова, короткой будет и глава об этом событии.

С приходом к власти Петра III, не верившего в возможности тайного сыска и видевшего опору своего трона большей частью в сильной армии, для Тайной канцелярии наступило тяжелое время. Петр ее попросту закрыл, как однажды было уже в истории этой службы после смерти Петра I в 1726 году. По примеру своего кумира Фридриха Великого в Пруссии, а пруссаки тогда так почитали возможности армии, что лишь к самому концу XIX столетия, одними из последних в Европе, обзавелись профессиональной тайной полицией, Петр отказывает в доверии этому государственному институту почти сразу же после своего венчания на царство.

Тайную канцелярию решено было упразднить, о чем император успел за свое недолгое царствование длиной в полгода издать указ. Тот же Петр резко ограничил применение пыточных методов в российском следствии и окончательно упразднил в России древнюю систему «Слово и дело». 180 дней его царствования в России по политическим делам почти никого не подвергали пыткам. По приказу нового императора Петра лишенный своего поста из-за ликвидации Тайной канцелярии Шувалов был отправлен в сенаторы, где и досиживал затем остаток своей придворной карьеры. Ему лично Петр Федорович не простил организации слежки по просьбе царствующей своей тетки Елизаветы за ним самим и его «молодым двором».

Манифест Петра III о ликвидации Тайной канцелярии и полном упразднении в России системы «Слово и дело» был подписан 21 февраля 1762 года. А уже к 24 февраля Шувалову приказали сдать все текущие следственные дела его закрытого учреждения Сенату и туда же передать всех имеющихся в наличии «колодников» (арестованных) по этим делам. Так Петр Федорович торопился привести в действие свой проект упразднения органа политического сыска и удаления с глаз своих нелюбимого руководителя этого сыска. Александр Шувалов после этого был сенатором, фактически же находился в опале, досиживая свой век в отдалении от трона. Так Петр III удалил от власти весь обласканный Елизаветой клан Шуваловых, отобрав у него рычаги управления государством. Петр Шувалов к тому времени был уже «вне игры», смертельно больной, он умер в первые месяцы петровского правления. А Ивана Шувалова лишили всех постов, кроме кураторства созданного Ломоносовым первого российского университета, вскоре бывший любимец и любовник покойной Елизаветы Петровны с обидой эмигрировал из России и доживал свой век в Европе, вернувшись при Екатерине II уже только в последние годы своей жизни.

Но скорое свержение Петра очередным переворотом и последующее его убийство в Ропше приближенными новой императрицы Екатерины II вернуло все на места, Тайная канцелярия заработала опять в полную силу, и пытки вновь стали главной движущей силой политического сыска и следствия. Здесь опять же некоторые историки говорят о третьей версии Тайной канцелярии, на самом же деле работу этого органа Петр III своим указом смог лишь ненадолго прервать, попытавшись передать функции политического сыска в стране Сенату. В целом же созданная в 1718 году Тайная канцелярия, слегка изменяя название или организационные методы работы, действовала в Российской империи вплоть до начала XIX века, и это была одна и та же спецслужба. Перерывы же в 1726-м и 1762 годах лишь на время замораживали ее работу и вели к кадровым переменам затем в руководстве этого органа политического сыска. После недолгих перерывов при очередных монархах маховики Тайной канцелярии, сохранявшей при этом свое название, запускались вновь на полную силу. Так что говорить о том, что это были разные спецслужбы, вряд ли приходится.

Петр Федорович явно шел против закономерного хода истории, без отдельного органа политического сыска огромный организм Российской империи существовать уже не мог. История до сих пор не прояснила мотивов этого нелогичного указа Петра III. Действовал ли он по «скудномелкости ума» и в излишнем доверии армии (как считал А.И. Солженицын), собирался ли в будущем учредить свой орган тайного сыска при Сенате или действительно, как считают его сторонники в истории, был неким демократичным реформатором на троне России, собиравшимся перестроить все государство по новым приципам управления?

Сейчас в нашей истории появилась целая школа, считающая Петра III демократом и реформатором, опередившим свое время. Ее последователи утверждают, что Петр Федорович не был пьяницей-дебилом, каким его нарисовали позднее недруги, не преклонялся так уж слепо перед Пруссией Фридриха Великого, не отдавал Фридриху безропотно все достижения России в Семилетней войне, не тиранил жену Екатерину, да и вообще был добрым и доверчивым человеком, даже ходил по Петербургу без охраны. И с одним из главных козырей сторонников Петра III спорить трудно. Послабления в политическом деспотизме Российской империи в его полугодичное царствование действительно имели место. «Слово и дело» действительно он отменил навсегда, Тайную канцелярию закрыл, пытки в политическом следствии ограничил, как мог, дворянам дал значительные вольности и даже начал ссылать в Сибирь некоторых жестоких крепостников за убийство их крепостных. Им же царским указом от 29 января 1762 года обещаны значительные послабления староверам и объявлена полная амнистия тем раскольникам, кто ранее сбежал из России от преследований тайного сыска за свои религиозные убеждения. Именно по этой амнистии в Россию из польской области Ветка (в районе нынешнего белорусского Гомеля), облюбованной беглыми староверами, вернулся сбежавший ранее казак Емельян Пугачев, который десять лет спустя примет имя Петра III и пойдет брать власть под его голштинским флагом. Одних этих фактов, безусловно, мало для наделения Петра Федоровича Романова статусом демократа в короне и отца перестройки в Российской империи. Да и куда вела бы его реформа, мы теперь не узнаем, история увидела только первые ее шажки, вскоре оборванные свержением императора и его гибелью.

Зато в истории осталось имя последнего россиянина, арестованного по системе «Слово и дело» в 1762 году. Это был беглый крестьянин Ласков, который сам выкрикнул «Слово и дело», но не открывал своего сообщения и требовал по традиции аудиенции у самого императора Петра III, но тут как раз эту систему и прикрыли, а затем и сам ее могильщик пал в результате дворцового переворота. Так последнее в русской истории «Слово и дело государево» осталось невыслушанным сыском, — такой вот символический конец вековой истории страшной формулы нашего политического сыска.

Мне же в широко оглашенном тогда по России манифесте Петра Федоровича о закрытии Тайной канцелярии видится больше его личного популизма, как и в изданном им же за недолгое свое правление указе о дополнительных вольностях дворянству. Петр все же не был откровенным сумасшедшим, каким его часто рисуют исторические киноленты. И он вполне мог понимать, что российское общество и дворянская его элита ждут каких-то либеральных реформ, что страх перед репрессиями общество утомил, что сама Тайная канцелярия после петровских и аннинских репрессий стала в стране страшным жупелом. Громким декларативным указом о ее полном упразднении и уничтожением страшной в массовом сознании системы «Слово и дело», парившей над российскими просторами более века, он словно обещал эти послабления в политическом климате.

Недаром в петровском манифесте от 21 февраля 1762 года сама упраздненная система «Слово и дело» явно в популистских целях (хотя и не без оснований) названа «всеми ненавидимой», а мотивы ее упразднения новым царем объясняются его гуманностью и человеколюбием. Да и достаточно почитать «Записки» тогдашнего русского историка Андрея Болотова о том, какой восторг в народе вызвал этот указ Петра III, он явно попал в точку народных ожиданий и своей цели достиг. После же свержения Петра в ходе гвардейского переворота, чему есть свидетельства многих очевидцев тех событий, простая «чернь» народная на улицах часто набрасывалась с бранью на людей в гвардейской форме, упрекая в предательстве царя-благодетеля. Сотрудник французского посольства в России Рюльер описывал в мемуарах лично увиденную им в Санкт-Петербурге несколько дней спустя после переворота сцену: праздновавшие успех мятежа гвардейские офицеры в кабаке подверглись нападению пьяных рядовых матросов, кричавших, что гвардейцы «продали нашего царя царице-немке за штоф с водкой». Ничего удивительного, что популярность рискнувшего закрыть Тайную канцелярию монарха после указа о закрытии Тайной сразу поползла вверх. Понятия «рейтинг» тогда не существовало, да самодержцу российскому при его безальтернативности никакой рейтинг был не нужен, а то мы бы констатировали, что рейтинг Петра Федоровича тогда вырос как среди простолюдинов, так и в глазах многих представителей имперской элиты. Вот и один из передовых людей тогдашней России, поэт и высокопоставленный чиновник Гавриил Державин, был просто очарован этим смелым шагом императора Петра, назвав его в своих письмах воздвигнутым самим царем «монументом милосердия».

Как я полагаю, Петр был не так прост и имел свой дальновидный план на перспективу в этом вопросе. Новый орган политического сыска, спрятанный матрешкой в нестрашный и гражданский по сути институт Сената, всегда можно было тихо и без огласки возродить к жизни на более современных и европейских принципах, без экзотических выкриков «Слово и дело государево!», без «языков» в колпаках на базарных площадях, без ненавистно известной в народе дыбы. Думаю, это Петр и собирался затем сделать, помешала краткость его правления. Он действительно был сторонником некоторой модернизации жизни России, а также явно был западником (пусть и с прусско-милитаристским уклоном), вероятно, и свой будущий тайный сыск видел более европейским. Думаю, не оборви его начинания гвардейский путч, мы бы на полвека раньше вместо возрожденной вскоре Тайной канцелярии получили бы на ее месте профессиональную спецслужбу бюрократически-чиновного образца по западному шаблону, такую как николаевское Третье отделение с 1826 года. Палачей с закатанными рукавами кафтанов у дыбы просто на полвека раньше бы сменили чиновники в партикулярных пиджаках и жандармы в синих мундирах за письменными столами, но это только мое предположение.

А то, что его декларативное закрытие печально известной в народе Тайной канцелярии вбросило долгожданные семена в российскую почву, подтверждают и события после смерти Петра Федоровича. Практически все бесчисленные самозванцы из российских низов, выдававшие себя за различным образом чудом спасшегося от смерти Петра III, в своих воззваниях к народу на это напирали: «Меня свергли и пытались убить за то, что после вольностей дворянам я готовился дать волю и простому народу, и за то, что закрыл Тайную канцелярию». Это утверждение в разных вариациях встречалось в речах более чем двадцати человек, казненных за присвоение имени убитого императора Петра Федоровича, включая и самого знаменитого из них — Емельяна Пугачева. Пугачев в своих манифестах в ходе крестьянской войны под его началом не раз возвращался к этому мотиву своего «свержения с трона», и его соратники хотели в это верить. И верили в попытку «либерального царя» отменить крепостное право и тайный сыск больше, чем в явно нелепые рассказы Пугачева о его странствиях в «землях египетских» и в показываемые им из-под разодранной рубахи «царские знаки», оказавшиеся затем следами от заживших чирьев. Через все пугачевские манифесты проходит эта ссылка на народолюбне пострадавшего от злодеев царедворцев Петра III: «Мне не надлежало еще являться, да не мог я вытерпеть притеснения народного, по всей России чернь бедная терпит великие обиды и разорения, для нее-то я и хочу теперь показаться…» — и далее все в том же духе.

Так неглупый и популистский ход Петра III давал о себе знать в российской политике и после смерти несостоявшегося реформатора. Недаром самозванцы из низов или из среды правдоискателей-староверов раз за разом брали себе имя именно этого императора, настолько оно осталось популярным в народных массах. Достаточно часто было просто назваться этим именем, уже засевшим в подкорке народной памяти образом заступника за народ, как «чернь бедная» шла за «воскресшим Петром Федоровичем» на бунт, не особо вдаваясь в детали правдоподобия его явления. Так это было в случае с самым первым самозванцем, объявившим себя спасшимся в столице бывшим императором еще в конце 1762 года, беглым солдатом Петром Чернышевым. Некоторые из этих «анпера-торов Петров» настолько вошли в роль, что даже после ареста пытались уверить следствие, что именно каждый из них истинный император России Петр Федорович, а в Ропше в 1762 году убит кто-то другой. Так, назвавшийся Петром III солдат Иван Андреев и на допросах в Тайной канцелярии продолжал всех уверять, что именно он и есть Петр Голштинский, подмененный злодеями еще в детстве, позднее Андреев попытается совершить побег из-под ареста в Петропавловке, но будет при этом убит конвойным солдатом ударом приклада по голове. Видимо, страдавший психическим расстройством солдат так и умер в убеждении, что он и есть истинный русский император, так он сумел убедить в том самого себя, что уж говорить о поверивших таким трибунам массам простых русских мужиков.

И что говорить о России, если именем «спасшегося от убийц в Петербурге» Петра Федоровича прикрывались даже крестьяне-самозванцы в Чехии или беглый черногорский монах Стефан Малый в Черногории. И не случайно многие историки замечают, что именем такого «прогрессивного» в нашей истории царя, как Петр I Великий, не решился назваться после смерти того ни один из многочисленных отечественных самозванцев-бунтарей. А те, кто назвался Петром III, даже из числа иностранных подданных, постоянно подчеркивали момент своей либеральности: «Меня свергли и пытались убить за дворянские вольности и отмену тайного сыска в России». Тот же черногорский Стефан Малый своим подданным постоянно внушал, что он приехал к ним из России сделать здесь справедливое царство без ужасов тайной полиции и инквизиции, в его присяге черногорскому парламенту (скупщине) остались строки: «Умиротворю Черногорию без веревки, без топора, без галер, без тюрьмы!» Настоящее имя Стефана Малого истории так достоверно и не удалось выяснить, но он точно был сербом или черногорцем и точно не был русским — это известно. Да и по этой клятве не допускать жестокостей в Черногории в свое правление это заметно, русский бы добавил: «Без дыбы» (черногорцы этого изобретения не знали) и не сказал бы: «Без галер» (русские о ссылках гребцами на галеры тоже почти не ведали, в отличие от европейцев). Но каков резонанс в мировом масштабе внутрироссийского указа Петра III об отмене Тайной канцелярии и системы «Слово и дело», если о нем знали никогда не бывавшие в России черногорский самозванец и его чешский собрат из беглых крепостных. В России же последнего «ожившего Петра III» изловят почти полвека спустя, уже при императоре Павле. Этого последнего самозванца, крестьянина Семена Петракова, Павел за отца не признает, отправив его в пожизненное заключение в крепость Динамюнде под Ригой.

Реально отменить тайный сыск в империи никакой российский император, независимо от его личных характеристик, в то время уже не мог. И даже временное закрытие Петром Тайной канцелярии способствовало его же быстрому падению. Перед заговором в пользу жены он оказался бессилен, хотя заговор во главе с братьями Орловыми зрел не один день и вполне бы мог быть раскрыт и ликвидирован. Гвардия же, на которую так надеялся Петр, первой от него отреклась: Семеновский и Измайловский полки первыми пошли за Екатериной. Даже его любимые голштинские полки, сформированные по горячо любимому Петром прусскому шаблону, не смогли защитить императора в дни переворота. На полицию в тот день у Петра также надежды не было, она сразу перешла на сторону Екатерины, а обер-полицмейстер Петербурга барон Корф изначально был в этом заговоре. А тайной полиции у Петра III просто не было. Даже непонятно, чем он собирался ее заменить до создания аналогичного органа под крышей Сената. Известно, что отозванного по его приказанию с должности посла Салтыкова, бывшего любовника своей жены, незадолго до своего свержения в отсутствие такого органа сыска император Петр Федорович допрашивал о возможных заговорах против себя лично в своем кабинете. Результатов такой самодеятельный тайный сыск дать никак не мог, отпиравшегося от всего Салтыкова Петр просто отпустил с миром.

Да и сам Петр III в критический момент переворота не проявил себя бойцом. Когда у него в подчинении еще оставались голштинские полки и часть гвардии с генералитетом, когда он еще мог запереться в Кронштадте и по совету генерала Измайлова призвать армию давить мятеж, он дрогнул (его сторонники в истории считают — проявил благородство), сдался на милость бунтовщице-жене и отказался от царства, а оказалось — заодно и от жизни.

Итог нам известен: российский император, пожелавший упразднить в стране тайный сыск (в силу глупости ли, идеализма, западнических ли воззрений, или по дальновидному плану), был беззащитным увезен братьями Орловыми под домашний арест в Ропшу. Где вскоре попросту забит ими насмерть в драке, под которую на самом деле замаскировали очередное в стране цареубийство.

Это вполне закономерная картина для многих государств в мировой истории, где правитель разогнал уже сформированный (пусть зачастую и примитивный) орган госбезопасности и тайного сыска либо пренебрегал его деятельностью, а затем пал жертвой быстрого заговора против него. Наш Петр Федорович отнюдь не стал здесь первопроходцем. Еще за сто лет до него английский Карл I из Стюартов так же отказался содержать ненужную, по его мнению, службу Сикрет сервис, а вскоре был свергнут пошедшим против него парламентом и в качестве последней опоры своему трону бросился к шотландским горцам, которые предали недальновидного монарха и выдали его на казнь лорду Кромвелю, совсем как петровские гвардейцы. К этим временам эпоха, когда надежной опорой трону становились племенные вожди или легионерские полки вымуштрованной гвардии, отходила в прошлое безвозвратно. И те правители, кто этого вовремя не понял, платили своими коронами и головами. Российская история внесла в эту мировую тенденцию свой взнос в лице императора Петра III, безнаказанно забитого насмерть в Ропшинском замке несколькими пьяными офицерами по приказу собственной супруги.

С этим в принципе согласны все историки, прикасавшиеся к короткой эпохе правления Петра III и к непроясненной до конца в плане мотивов истории с закрытием им Тайной канцелярии. И те, кто считает «голштинского чудака» недоумком на русском троне или даже сумасшедшим выродком из семейства Романовых, откровенно злорадствуют — упразднил нормально работающий орган политического сыска по собственному чудачеству, домаршировался со своими потешными голштинцами, вот и поплатился за это венцом и жизнью. И те, кто в противовес первым полагает Петра III искренним гуманистом и первым реформатором-либералом на российском троне, печалятся — поторопился с либеральной реформой в неготовой для этого и привычной к деспотии стране, пал жертвой своих либеральных иллюзий. Но все сходятся в главном: слишком резким шагом по закрытию Тайной канцелярии до создания заменяющего ее нового органа политической безопасности Петр в 1762 году лишил себя одного из важнейших рычагов управления страной, остался без него беззащитен перед заговорщиками и изменившими ему гвардейцами. Карамзин подводил логичный итог его царствованию емкой фразой о том, что сам же Петр Федорович «погубил себя своей слабостью».

Как ни относись к идее Петра Федоровича упразднить Тайную канцелярию с нравственной стороны, чисто технически он свою власть этим указом оголил и ослабил, сам приблизив тем час своего свержения. И с этим согласны практически все причастные к проблеме исследователи: «Сторонники императрицы почти в открытую готовили путч в ее пользу, а в это время Петр III не располагал никакими точными сведениями о надвигавшейся опасности. По этой же причине он не знал многого о заговоре и только отмахивался от слухов и предубеждений разных людей на этот счет. Император был убежден, что его власть прочна, как никогда. Думаю, что не следует переоценивать инфантильность и легкомысленность Петра III. Если бы работала Тайная канцелярия, даже в том виде, в каком она была в 1761 году, то один из активных участников заговора Петр Пассек, арестованный 26 июня 1762 года и посаженный на полковую гауптвахту по вполне основательному доносу, был бы доставлен в Петропавловскую крепость, где его пристрастно допросили бы Шешковский с Шуваловым. Учитывая, что Пассек был личностью ничтожной, склонной к пьянству и гульбе, то расспросы с пристрастием быстро развязали бы ему язык и заговор Орловых — Екатерины стал бы уже предметом серьезного расследования, и от него Петр III уже не мог отмахнуться»[14].

В истории почти любой шаг известного государственного деятеля можно обернуть в зависимости от своих позиций в негатив либо позитив. Закручивает монарх гайки в стране — скажут: наводит порядок, собирает власть либо, напротив, тиранит страну и устанавливает личную диктатуру. Дает правитель послабления — опять спор, то ли слабый дурачок на троне, то ли добрый либерал и радетель за народ.

Такие споры затягиваются затем на века, поэтому вернемся к конкретному вопросу реформы Петра III в нашей сфере тайного сыска в Российской империи. Независимо от того, был ли он идеалистом Дон Кихотом, бросившимся в заведомо неравный бой с набравшей обороты мельницей тайного сыска в России, или в роли хладнокровного архитектора более современного здания русского сыска просто проиграл свою партию, в политическом плане более всего его власть ослабил указ о закрытии Тайной канцелярии, выбил одну из главных опор российского самодержавия, которую тут же погубившая его наследница-супруга поторопилась приставить на место.