Первый шпион Америки

28

Без пяти три все были уже на месте, собравшись в гостиной генконсульства. Пул обставил собрание своеобразной вечеринкой памяти бывшего генконсула Мэдрина Саммерса, по случаю которой якобы и были приглашены гости. Он выставил на стол бутылки с виски, его помощники сделали бутерброды, чтобы придать встрече сразу же как бы неофициальный характер и снять все подозрения. И приглашения конкретным лицам были разосланы под этим же соусом. Случилась лишь одна непредвиденная неувязка: узнав, что Девитт Пул организует вечер памяти Мэдрина Саммерса, к трем часам без приглашения приперся и Рене Маршан, увязавшись за полковником Анри Вертсмоном. В свое время Саммерс помог Маршану связаться с одним солидным нью-йоркским издательством, которое купило права на французскую книгу Маршана и издало ее на английском языке. Книга имела определенный успех в Америке. Маршан получил неплохой гонорар и с той поры относился к Мэдрину с нескрываемой симпатией. Поэтому, услышав о вечере памяти, он непременно захотел прийти, чтобы сказать несколько теплых слов о бывшем московском генконсуле. Напрасно Вертемон пытался намекнуть Маршану, что это деловое совещание, на которое приглашены лишь конкретные лица, Маршан со свойственным ему самомнением и слушать ничего не захотел.

— Я приду и пусть меня выгонят! — амбициозно заявил он.

Пул вызвал к себе в кабинет Каламатиано.

— Что будем делать с этим газетчиком из «Фигаро»? — раздраженно спросил Девитт. — Он, кажется, до сих пор еще симпатизирует Ленину?

— Это все показное, — сказал Ксенофон. — Я не думаю, что он завтра же побежит доносить Ленину.

— А если побежит?

— Во-первых, мы не будем раскрывать детали конкретной операции. — Каламатиано успел рассказать Пулу о замысле Рейли, о том, что Треста? в обмен на вексель уже выдал три миллиона Сиду и через пару дней обещал еще два. — Я не буду говорить о своей поездке в Самару и подключении чехословаков. Рейли знает, а Гренару вы скажете наедине. Речь пойдет об объединении усилий, общие фразы, за которыми не угадывается преступный заговор… Отменять же все нет смысла. А потом, Маршан, как всякий газетчик, прибежал выпить на дармовщинку виски и съесть пару-тройку бутербродов. В нынешнее голодное московское время это понятно.

Пул несколько секунд сидел нахмурившись, посасывая сигару. Он любил осторожность, но ситуация складывалась весьма неприятная и было жалко затраченных усилий.

— Хорошо, так и поступим, — изрек Пул.

Едва Каламатиано вышел в гостиную, как Рейли оттащил его в сторону.

— Я только что виделся с Берзиным. Мужик надежный и обстоятельный. Обещает, что полностью нейтрализует свой полк. Приходи, забирай этих комиссаров и вывози всех гуртом. Только куда? Надо все продумать. И нужен отряд надежных людей, кто бы охранял эту кремлевскую свору и не дрогнул бы даже в том случае, если их захотят освободить! Я надеялся, что латыши пойдут с нами: сами арестуют большевистскую верхушку и сами же будут их охранять, но они наотрез отказались. Поэтому нам надо будет создать боевой отряд для этой операции. Из твоих агентов кто-то может войти в него? — трогая кончик носа, спросил Сид.

— Думаю, да…

— Из наших: Кроми, Хилл, Дюкс. Все трое ребята боевые, не дрогнут. Я с ними уже говорил. У каждого из них есть по два-три надежных человека. Я и ты — вот уже десятка.

— А Хикс?

— Да нет. И Бобби не годится. Он обещал связаться с генералом Пуллем. Из тысячи двухсот солдат десанта, быть может, найдется человек тридцать, кто сможет незаметно пробраться в Москву. Хотя на это не рассчитываю. Кто это? — Рейли кивком головы показал на Маршана, который с жадностью путника, неделю не бравшего в рот ни крошки, поглощал бутерброды.

— Ренс Маршан, корреспондент «Фигаро».

— Зачем он нам нужен?

— Он нам не нужен. Он приперся без приглашения, чтобы поесть и попить бесплатно.

— Так выгони его!

— Это все-таки консульство, сам понимаешь, есть этикет, и если это сделать, то он растрезвонит по всем газетам, и Пулу влетит, а кроме того, он пришел с Гренаром и Вертемоном, как бы официальными лицами. Поэтому, если будешь что-либо говорить, не вдавайся в детали. Общие слова. И ни слова о будущей операции.

Девитт Пул подождал, пока приглашенные официанты наполнят бокалы, и, выйдя на середину, поприветствовал всех собравшихся и поблагодарил, что они откликнулись на это приглашение.

— Мэдрин был большой сторонник демократии и свободы, — продолжил Девитт. — Несмотря на болезнь, он с интересом следит за первыми шагами новой власти и с огорчением отмечал, что все слова и лозунги большевиков о мире, свободе, демократии остаются пустым звуком, а человеческие идеалы втаптываются в грязь. Сначала были запрещены все оппозиционные печатные издания, потом партии и организации, а сейчас Ленин уничтожил и своих бывших соратников. Понятие «диктатура пролетариата» превращается в диктатуру одной партии, одной власти, в беспощадную тиранию одного человека. Уже понятно, во что превратится эта страна через несколько лет. Будет создан деспотический режим, в котором преследованию подвергнется всякое инакомыслие, всякое другое мнение. Хорошо, что Мэдрин не дожил до этой страшной яви! Вспомним же его добрым словом, и пусть ему земля будет пухом!

Все выпили. Маршан пробрался к Каламатиано. — Несколько политизированное начало, Ксенофон, не считаешь? — прошептал он. — А потом, неужели Мэдрин был таким реакционером? Я тут встретил Жака Садуля. Он уже ходит в красноармейской форме, помолодел лет на двадцать: загорелый, глаза сияют, я ему даже позавидовал!

— Чем он занимается?

— Он обучает рукопашному бою молодых красноармейцев. Получает паек, распевает революционные песни. Какая мощная энергия заключена в стихии и лозунгах новой власти. Не надоело Пулу трын-деть о свободе?

Рейли стоял рядом и слышал весь разговор. Он подозрительно посмотрел на Маршана, бросил предупредительный взгляд на Ксенофона и отошел в сторону. Маршан был прав в одном: и Гренар, и Вер-темон, выступившие после Пула, довольно скучно повторяли друг друга, твердя о необходимости объединения усилий для борьбы с большевиками и о том, что настает решающий час. Они говорили обо всем, но только не об усопшем Мэдрине Саммерсе, и Маршан быстро раскусил этот трюк Пула и возмутился еще больше. Но совещание уже распалось на маленькие группки, а виски быстро развязало языки. И Маршан мог слышать, как Гренар с Пулом и Вертемоном уже открыто обсуждали успех саботажа и диверсий на железных дорогах и подкупе советских чиновников.

— Это твоя затея организовать это совещание? — спросил Рейли.

— Пул рвется встать у руля, — усмехнулся Ксенофон.

— Узнаю хватку старого волка, — усмехнулся Рейли. — А этот журналист смахивает на доносчика. Расскажи-ка мне о нем.

— Давно работает в России. В 1910 году брал интервью у Льва Толстого, в 1912-м издал во Франции книгу «Главные проблемы внутренней политики в России», до войны считался главным экспертом по этой стране. В 1915-м пошел добровольцем на русский фронт, симпатизирует Ленину, свои корреспонденции пересылает Пуанкаре, который внимательно их читает. Поэтому Гренар и Всртсмон не могут с ним не считаться. Он хороший малый и неплохой аналитик.

— И все равно он мне не нравится. Чутье меня не обманывает, — резюмировал Рейли. — Я тихо исчезну не прощаясь, потому что слушать все эти речи нет сил.

К ним подошел Анри Вертемон. Каламатиано познакомил его с Рейли, принес им виски.

— Весьма наслышан о вас! — сказал Вертемон Рейли.

— А я о вас! — вежливо улыбнулся Рейли.

— Тут молва донесла, что вы и Локкарт активно общаетесь с полковником Берзиным, командиром латышского полка? — спросил Вертемон.

Рейли сделал недоуменное лицо, точно не понимая, о чем спрашивает француз.

— Я не прошу, чтобы вы отвечали утвердительно на этот вопрос, — улыбнулся Вертемон. — Но поскольку мы вырабатываем сегодня некий общесоюзнический статус, что я считаю своевременным, хочу вас предупредить, что Берзин был замечен в коридорах ВЧК с неким Яковом Шмидхеном, подпоручиком того полка, он же Янис Буйкис. Последний всегда был довольно устойчивым сотрудником нынешнего режима. Но теперь в полку не служит. Не правда ли, любопытная метаморфоза?.. — Вертемон вытащил папиросы и закурил. Невысокого роста, с острыми, пронзительными глазами, он производил впечатление умного собеседника. — Спрашивается: где он служит? Никто не знает. Да и Берзина бы не поставили командиром кремлевского полка, если б в нем были замечены колебания. Хотя сама идея просто великолепна, примите мои поздравления!

Вертемон протянул Рейли руку, и Сид пожал ее. Однако от Каламатиано не ускользнуло, как побледнел Рейли, то и дело трогая кончик своего носа, что свидетельствовало о сильном волнении. Ведь он на сто процентов был уверен в искренности намерений Берзина и его помощника.

Они еще немного поговорили о положении большевиков в Москве. Вертемон даже высказал предположение, что если события будут развиваться так, как сейчас, то режим Ленина продержится до зимы, а в январе — феврале случится то, что произошло в семнадцатом году при Николае Романове: весь народ выйдет на улицы и потребует отставки Ленина.

— Я только думаю, что Ленин поступит совсем иначе, чем Николай Александрович, — заметил Каламатиано.

— В этом вы правы, — согласился Вертемон.

Едва завершилось совещание — весьма удачно, как заметил Девитт Пул, — Каламатиано помчался домой к Синицыну в Милюгинский переулок, дом четыре. Он уже вошел в подъезд, поднялся на один лестничный пролет и вдруг вспомнил наказ подполковника: если шторы в окне расположены веером, то все нормально; если висят прямыми полосами, то входить нельзя. Несмотря на все события, происшедшие накануне, Ксенофон Дмитриевич вышел на улицу и взглянул на окно: шторы висели прямыми полосами, значит, в дом входить было нельзя. Но Синицын мог специально распустить их, ибо вряд ли вообще хотел видеть Ксенофона Дмитриевича. Он в нерешительности остановился перед окнами. За спиной послышался шорох. Каламатиано оглянулся, и чья-то фигура резко метнулась в подворотню. Это мог быть и очередной филер ВЧК или Воен контроля.

Прошло десять минут. Шторы все так же висели, а он стоял перед окнами, не решаясь войти. Точно великое табу было наложено на вход прямыми полосами темно-зеленых штор.

Истекло еще десять минут Приближался вечер, но света в окнах подполковника не зажигали. Возможно, его и не было дома и он теперь опять рвется к Аглае. Эта мысль так взволновала Каламатиано, что он, несмотря на всю опасность, решил подняться к Синицыным. Он уже двинулся к подъезду, когда оттуда послышались громкие мужские голоса, и по отрывистому командному тону реплик Ксенофон Дмитриевич тотчас сообразил, что заходить в дом не надо. Он резко развернулся и не торопясь пошел назад.

— Спокойней, спокойней! Не дергайся! — послышался за спиной властный голос. — А то быстро пулю в затылок схлопочешь!

Он перешел улицу и двинулся к Сретенке. Постепенно голоса стихли, послышался шум мотора, Каламатиано замедлил шаг и оглянулся. Трос чекистов в кожаных куртках стояли на тротуаре, а между ними в шинели без головного убора стоял Синицын и не отрываясь смотрел на Ксенофона Дмитриевича. Он смотрел беззлобно, даже с затаенной грустью, как смотрят на нечто недосягаемое, вершинное. Подъехала машина, Синицына втолкнули туда, захлопнулась дверца, и его увезли. А Каламатиано так ничего и не узнал о Пете.

Он ворвался к своей двоюродной сестре Дагмаре, зная, что Рейли остановился у нее, но его дома не оказалось. Увидев бледное и нервное лицо Кссно-фона, Мара, как звал ее брат, сообщила, что Сид у Карахана, там какие-то сложности. Каламатиано оставил адрес Аглаи и попросил, как только Сид вернется, пусть обязательно навестит его.

— Что это за адрес? — не поняла Мара.

— Не важно, — ответил Ксенофон и смущенно улыбнулся. — Я же не спрашиваю тебя, какие у вас отношения с Сидом. Извини, как-нибудь потом поговорим.

Перед уходом из консульства он договорился с Пулом, что сможет уехать в Самару лишь через пять дней. Нужно было привезти жену с сыном с дачи, отправить их домой, в Америку, и лишь тогда он сможет уехать сам.

— А как ты смотришь на то, чтобы вообще перевести консульство в Самару? — спросил Пул. — Там формируется сейчас правительство, и после того, как все завершится, мы вместе с ним и переедем обратно в Москву. Как считаешь?

— Мысль интересная, — согласился Ксенофон Дмитриевич. — Я вообще хочу проехать по Сибири, потому что там сейчас затеваются интересные дела и надо быть в курсе.

— О’кей! Тогда переговори в Самаре по поводу помещения для консульства!

Подходя к дому Аглаи, Каламатиано несколько раз менял маршрут, проверяя, нет ли за ним слежки. Но все было чисто. «Странно, — подумал он, — кто же тогда следил за мной у дома Синицына? Наверное, кто-то из чекистов, следивших за подходами к дому».

Аля спала, когда он вернулся. Он вскипятил чайник, выпил кофе, раздумывая, как ему поступить: завтра надо вывозить семью, а потом уезжать самому: выдержит ли Аля, оставшись одна в Москве. Кое-какие деньги и даже продукты он ей оставит, а дальше и его судьба неясна.

Рейли пришел в семь утра. От Карахана он вернулся после двух часов ночи. Каламатиано попросил его связаться с Петерсом и осторожно узнать, в чем обвиняют подполковника Синицына и знает ли Петерс что-нибудь о Петре Лесневском. Сид взглянул на Аглаю Николаевну, которая присутствовала при этом разговоре, и загадочно улыбнулся.

— Я несколько часов назад простился с Петерсом, — со значением сообщил он, желая произвести впечатление на Аглаю. Сид очень плохо переносил, когда хорошенькая женщина расточала знаки внимания другому, а не ему. Это задевало его самолюбие.

— Какие-то сложности? — спросил Ксенофон Дмитриевич.

— Он говорит, что нет. Что Берзин и этот Буйкис у Hitx не работают. Но я ему не верю. Он юлит.

— Тем более надо еще раз сходить к нему.

— Хорошо, — и Рейли, взглянув на Алю, снова загадочно улыбнулся.

Каламатиано съездил за женой, привез ее с сыном домой, попросил собрать вещи и подготовиться к отъезду. За эти летние месяцы она немного располнела, сс лицо чуть округлилось, а рыжеватые длинные волосы искрились на солнце.

— Ты похорошела.

— Правда? — она улыбнулась, восторженно глядя на него, и он обнял сс. Леник прижалась к нему теплым, податливым телом и поцеловала его в губы.

— Извини, я должен идти, — отстраняясь и отводя глаза в сторону, проговорил Ксенофон Дмитриевич. — У меня назначена встреча через полчаса.

Леник погрустнела.

— Когда я должна выехать?

— Лучше завтра.

— Что-то серьезное? Ксенофон Дмитриевич помедлил и кивнул.

Через полчаса он примчался на Большую Дмитровку. Еще стоя у дверей, он услышал смех Али и громкий рокочущий голос Рейли.

Когда он вошел, Сид сидел на кухне и пил кофе. Аглая Николаевна с виноватой улыбкой посмотрела на Каламатиано.

— Я все узнал, — победно улыбнулся Рейли. — Петр Григорьевич Лесневский сделал важное заявление о том, что сотрудник Военконтроля Синицын постоянно занимался передачей секретных документов немецкой разведке. Чекисты вчера арестовали Синицына, и если этот факт подтвердится, то Петерс пообещал, что Леснсвского отпустят.

— Его отпустят, — улыбнулась Аглая Николаевна.

— Да, наверное, — пробормотал Ксенофон Дмитриевич. — Зачем он это сделал?!

— Он же хотел спасти меня! — воскликнула Аля. — Я ведь ему все рассказала…

— Ну хорошо, вы тут поворкуйте, а мне пора! — Рейли посмотрел на часы и бросил неравнодушный взор на Аглаю, загадочно улыбнулся. — Надеюсь, Кен, мы еще увидимся до отъезда?

— Надеюсь, Сид, — усмехнулся Каламатиано.

…Маршан взахлеб рассказывал Жаку С адулю о совещании, состоявшемся в американском консульстве у Пула. Они сидели в «Трамбле» за бутылкой красного вина.

— Меня потрясает эта американская тупость Пула! — возмущался Маршан. — Он возомнил себя поборником демократии и свободы и стал вопить, что Россия гибнет, мы должны закрыть заслон тирании, большевики истребляют собственный народ! Нет, ты представляешь, Пул, этот зажравшийся янки, который никогда не имел собственного мнения! А теперь ему дали указание, и он готов возглавить крестовый поход против революции! Меня чуть не стошнило от всей этой компании! И наши, конечно, в первых рядах: Лавернь, Вертемон и Гренар, эти три реакционера! У них это называется выполнять союзнический долг!

Садуль, одетый в выцветшую русскую гимнастерку, такие же залатанные, застиранные галифе, угрюмо молчал, изредка прикладываясь к стакану с вином.

— И это в тот час, когда революция переживает самые трудные дни! — темпераментно продолжал Рене. — Когда все ополчились против Ленина! Когда в Петрограде рабочие, вкалывая подсеять — двенадцать часов, получают по 50 граммов черного сырого хлеба вдень! И ведь они замышляют саботаж, диверсии и свержение Совнаркома! «Мы вынуждены были создать даже собственное Информационное бюро, поскольку вся большевистская пресса насквозь лжива!» — высокопарно заявил Пул, нагло, в глаза нас обманывая, потому что все знают, что Бюро Каламатиано шпионская сеть и ничего более.

— Ты для Пуанкаре статью будешь делать? — спросил Садуль.

— А что толку! Пуанкаре их поддержит из союзнических соображений!

— Но оттиск статьи совершенно случайно может оказаться в Кремле, — спокойно проговорил Садуль. — Если они так мечтают о свободной прессе, вот пусть ее и получают. Ты же не давал никаких обязательств хранить полное молчание. Ты свободный художник! Верно?

— А почему бы и нет! Я — свободный художник, ты прав, Жак! И я не буду себя грызть за то, что пил их виски и ел их бутерброды! Ты прав! Я пошлю эту статью Ленину! Пусть почитает, какой клубок змей кишит рядом с Кремлем! Черт, как приятно всегда с тобой говорить! Ты самый удивительный человек, которого я встречал в своей жизни!