Петр Третий. Бунт и Империя

Глава 12 Битва у Гжатска. Столкновение

надооСМОЛЕНСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ГЖАТСКИЙ УЕЗД. ПОЛЕ БИТВЫ. 1 октября 1775 года.

Павел на коне.

Привычно. Тысячи раз, наверное.

Только почему так дрожат мышцы? Мандраж первого боя?

Да, первого.

Много раз Наследник был на всяких битвах. Но, был рядом с отцом. Тот не мог позволить себе послать в сечу Наследника Престола. Слишком велика цена потери. Позволял иногда с полуэскадроном атаманцев водрузить где-то знамя или что-то такое, что имперские газеты с восторгом описывали, как «Наследник-Цесаревич, проявив чудеса героизма, первым взобрался на редут противника!»

Вокруг всё было в дыму и пламени, но, всякий раз, бой был уже окончен. Его героического даже фотографировали на руинах всяких. Барышни высшего света (и не только) просто млели от своего героя мечт.

А как сейчас? Бой даже толком не начался. Когда отец поставил его с флагом на холме, он был почти спокоен. Волновался не более, чем обычно. А теперь он лично командует своими Атаманцами. Задача, вроде, проста — обозначить себя, беспокоить противника и не давать ему выстраивать боевые порядки, не вступая при этом в реальный бой.

Ну, дай Бог.

— Вперёд.

Павел махнул рукой.

Атаманцы двинулись вслед за ним.

Ещё один взмах.

Пошли рысью, держа строй.

Обходим слева.

Внезапно из леска появилась легкая польская кавалерия.

— Ляхи! — заорал кто-то из атаманцев.

И тут оказалось, что сам Павел не контролирует своих людей, поскольку они рванулись вперёд безо всякой команды, и, он, увлекаемый массой, поскакал вместе со всеми вперёд.

Лишь сабля наголо в правой руке.

Расстояние было небольшим — всего пара сотен метров. Пустяк для сходящихся лав кавалерии.

Охваченный кипением крови и боевым восторгом, поддавшись на всеобщее безумие, Павел скакал с саблей, как и все, бессмысленно крича что-то воинственное.

Противники столкнулись лоб в лоб с лязгом металла, ржанием лошадей, перезвоном клинков, криками ярости, залитыми кровью лицами, безумной болью ран, хрипов упавших навсегда коней и людей. Звон клинков. Сверкание стали. Мат на всех языках. Топот копыт по земле, лошади крутились и топтались на месте. Те, кто потерял всадника, старались вырваться из безумного яростного круга крови и смерти.

Смерть.

Смерть была кругом.

Павел впервые видел её так близко и так много.

Его охраняли ближники, стараясь не допустить к Наследнику опасность, но, то один, то другой падали со своих коней. Мёртвые? Раненные? Сбитые? Бог весть…

Павел ошеломлённо крутил головой, не в силах преодолеть оцепенение.

Лошадь под ним вдруг взвилась на дыбы, и Наследник просто рухнул под копыта.

Над головой хрипы, ржание, лязг и звон.

Цесаревич обхватил голову руками и сжался, ожидая удара копытом по голове.

— Государь, вставайте. Вот конь.

Его подняли под руки и подвели коня. Другого коня. Где его конь? Убит? Сбежал? Бегает в этом безумии?

Ему совали в руки поводья. Его подсаживали в седло.

Есаул кричал ему в ухо:

— Государь! Вас должны видеть! Казаки побегут! Смелее! Ну, же!!! Вот ваш Штандарт! Пряхин подобрал и держит! Очнитесь, Государь!

Тут тяжёлая пуля просто взорвала голову есаула, залив и забрызгав Павла кровищей и мозгами. Наследника Престола просто вывернуло наизнанку рвотой, и он рухнул с коня.

Всё окончательно смешалось, ряды Атаманцев дрогнули и стали уходить, бросая своего Государя. Лишь трое ближников подхватили его, перекинули через седло и двинулись к Ставке Императора, надеясь, что на них не обратят внимание в общем хаосе.

Лишь Штандарт Наследника-Цесаревича Престола Всероссийского и Царства Прусского остался лежать в грязи, затаптываемый копытами польских лошадей.

СМОЛЕНСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ГЖАТСКИЙ УЕЗД. 1 октября 1775 года.

Император, во главе отряда своих кирасир, стремительно появился в лагере и спрыгнул с коня. Павел сидел на расстеленном на земле плаще и апатично смотрел перед собой.

— Сын, ты как?

Наследник молчал.

Пётр бросил вопросительный взгляд на доктора:

— Живой? Не ранен?

— Нет, Государь. Просто шок. Во время сечи под ним убили коня. Поднялся на другого, но, тоже оказался на земле. Едва не затоптали копытами. Просто шок.

Кивок.

— Ну, упасть с убитого коня это надо ещё чтоб повезло ничего не сломать и чтоб лошадь тушей не придавила. Ничего. Со всеми случается. Особенно в первом личном бою.

Доктор Штерн кивнул.

— Да, Государь!

— В остальном — цел?

— Да, Государь.

— Ну, и Слава Богу! Так, некогда мне тут беседовать. Сеча идёт. Влейте в него добрую чашу вина. Впрочем, вы сами знаете, что делать. Надеюсь на вас, коллега.

— Всё будет в порядке, Государь. Наследник не пострадал. Отойдёт.

— Дай Бог.

Император лихо взмыл в седло. Павел лишь с тоской смотрел, как от него удаляется Штандарт Императора. Туда, где упал в грязь Штандарт Наследника Престола.

Признаться, я перепугался, когда Атаманцы дрогнули и стали спешно отходить и я не видел среди них Штандарта Наследника. Это могло значить что угодно. Вплоть до того, что Павел убит, а его Атаманцы, потеряв управление, просто хаотично отступали.

В любом случае, фланг посыпался. Пришлось бросать в бой моих кирасир, затыкая дыру. Те, конечно, смяли легкую конницу поляков. Прорыв был купирован и тут мне сообщили, что Павел жив и в лагере. От сердца отлегло, и я поспешил к сыну.

Вид у него был… плохой вид. Даже не в плане того, что весь в грязи, крови, чьих-то мозгах и навозе. Это, как раз, не вопрос, ведь конная сшибка на войне — это не бал при Дворе, а противник вовсе не барышни в бриллиантах. Просто Павел как-то потерялся и сильно осунулся, явно ошеломлённый. Ничего. Первый реальный бой бывает очень жесток. Однако, я не рассчитывал, что там появятся в таком количестве кавалеристы Ивана. Все эти польские уланы и прочая нечисть. Но, и Атаманцы ведь не фунт изюму. Гвардейская часть. Не только для парадов. Немало воевали.

Но, что-то пошло не так.

И судя по Павлу, сильно не так.

Я ещё не знаю, что там произошло в реальности, но, что-то мне сильно не нравилось в этом деле. Ладно. Некогда. Жив сын и слава Богу. Отмоют.

— Государь, — привлёк внимание мой крестник и адъютант премьер-майор Лунин,- Гжатские резервы выводятся из леса.

— А Пётр Дмитриевич? — спросил я о командовавшим штабом всей наше растянувшейся от Юхнова до Твери операции Московском генерал-губернаторе.

— Генерал-лейтенанта Еропкина не вижу, — смутился Александр Михайлович, — но штандарт его за гренадерами подполковника Рылеева шествует.

Вот и инфантерия подтянулась. Осталось вытянуть на позиции пушки.

Киваю. Битва входит в апофеоз. Тут уж кто кого.

Забухали спрятанные в лесу пушки, посылая снаряд за снарядом в сторону батарей противника. Знамёна полков разворачиваются на поле боя. Дым, огонь, кровь и грязь.

Это бой. Это война.

Тут нет места чувствам и сантиментам.

СМОЛЕНСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ГЖАТСКИЙ УЕЗД. ПОДВЯЗЬЕ. 1 октября 1775 года.

Пока Адамс развертывал за домами императорскую палатку Иван не стал спускаться с коня.

Подъехав к краю деревни, он встал за последней избой, довольно добротной и прикрывающей его от небезопасного леса. Он по-прежнему был в форме полковника смоленской ландмилиции, но, подзорная труба могла выдать в нём важную птицу. Желание же проверять меткость русского бекасника со штуцером у Ивана отсутствовало совершенно.

С выбранного места открывалось всё поле сражения. Пятистенок скрывал от Ивана только дорогу на Ляды, по которой посланные в помощь канонирам русские пехотинцы-перебежчики спешно катили пушки. С охранением. Так что сюрпризов там не ожидалось. Не ляхи же. Пац вон южного леска перед Мешечками так от егерей петровских и не зачистил. Отогнал может. Но проверять не хотелось.

Беспокойный шляхтич рубился как раз у восточного края этого леса. Иван видел как просели и отошли атаманцы, как появились с запада кирасиры и отбросили польских улан и казаков. Вот они спешат к лагерю во главе с подпулковником Михаилом Пацем. Русские тоже отходят. У Меше чек реет стяг генерал-аншефа. Значит Петр перебросил сюда отряды Еропкина. Тот вояка хороший. Посмотрим как они с Дюмурье теперь сцепятся.

— Ваша Императарская Вяликасць, позвольце далажыць, — бодро начал осмелевший после сшибки Пац, и продолжил после кивка, — врог адкинуты, маими уланами боем взьели сцяг.

Вот же поскуда старается, даже русский свой вспомнил. Воля б Иванова была, давно за убийства и насилия этого молодчика на плаху положил. Но. Политика. Не время. Ляхи и уланы пока ему нужны.

Подпулковник протянул взятое знамя.

Иван присмотрелся к потоптанному и местами замазанному толи землёй то ли конским навозом квадрату.

«Мать честная!» — пролетело в голове императора, — «это же штандарт цесаревича! А он то сам где?»

— Что с Палом Петровичем?

— Свое забрали, — с досадой сказал Михаил, — нье паспелі отбиц до кирасьеров.

Паскудно. Если что, Пётр ему наследника не простит.

— Жив?

— Жийе, с коня упадл.

Ну, хоть что-то.

— Так, пулковник Пац, — принял Иван решение, — вытржи штандарт и поставь по боку от моего за деревней.

— Dlaczego? — выдал опешив на родной свежепроизведённый полковник.

— Абы ведали, что с нами правда, Михаил Антониевич, — просветил Паца император, — можа есче будут перебежчики.

Шляхтич расцвел улыбкой озарения.

— И мыслили, што и Павел с нами? — выдал шляхтич.

— Те у кого не будет о нём вести, — отрезал Иван уже надоевшего пулковника, — и, как прикажу, принеси Михал мне штандарт Еропкина, быть тебе тогда баронам Пацем!

— Зраблю, Гасудар! — вскрикнул командир улан и помчался чистить и выставлять трофейный штандарт.

ВЕЛИКОЕ ГЕРЦОГСТВО ТОСКАНСКОЕ. ЛИВОРНО. 1 октября 1775 года.

— Я очень рада видеть вас снова видеть, Ваше Императорское Высочество!

Её глаза улыбались.

— Я счастлив вновь лицезреть вас, княжна.

Михаил галантно, но с чувством, поцеловал ей руку, задержав её изящную ладонь в своей дольше рамок приличий. Рука княжны пьянила нежными духами и нежностью.

— Ваше Императорское…

— Анна Андреевна, я же просил обращаться ко мне по имени. К чему нам титулы? В своих письмах мы не титуловали друг друга, милая Анна.

— Простите, Михаил Петрович.

— Для вас просто Михаил.

— Благодарю.

С момента их первой встречи прошло полгода. Что ж, такова судьба моряка. Особенно военного. Но, они обменивались письмами. Сначала через Адама Жижемского, а потом и напрямую. Письмо из Бейрута в Ливорно шло долго. Тем более что война. Конечно, Анна узнала кто такой на самом деле «простой капитан третьего ранга». Но, писали они друг другу часто. Княжна оказалась весьма и весьма образованной и начитанной молодой девушкой и с ней Михаилу было интересно. Письма становились всё длиннее, а получали они их по несколько конвертов, которые скопились с прошлой пачки.

Анна рассказывала об успехах в учёбе, о жизни, о погоде, о книгах, которые сейчас читает или прочитала. О, том, каковы её успехи в языках и что она сейчас очень усиленно учит русский язык с русскими преподавателями. Язык родственный её родному, так что изучать было просто. Только произношения нужно было добиться классического столичного петербуржского. Без акцента. Михаил живописал прелести и ужасы Ближнего Востока, очень скупо писал о войне и боях, много о ценах на восточных базарах и прочих пустяках. Конечно, княжна знала, что к октябрю их линкор «Светлейший Князь Григорий Долгоруков» должен прибыть в Ливорно на ремонт и отдых. Михаил даже просил командовавшего в Сан-Магдалене контр-адмирала Ганнибала подобрать в Ливорно толкового стряпчего, поскольку хотел купить в этом городе себе небольшой особняк. Впрочем, её брат Адам просил Ганнибала за сестру о том же самом, только в Болонье, благо проблем с деньгами не было ни у кого из них. И если Михаил и так был весьма небедным человеком благодаря происхождению, то для князя куш, который они получили там, был просто сказочным богатством.

Выкуп за город — 8 тонн золота. По традиции и правилам, половина ушла Императору. Половина от половины ушла в сундуки Михаила, как главнокомандующего эскадры. От оставшейся половины половина отходила капитанам кораблей и штабным по эскадре. Оставшуюся часть денег делили между экипажами кораблей в зависимости от чина. Но и самый последний юнга вдруг стал очень богатым человеком. Так что Адам Жижемский мог себе прикупить по случаю особнячок в Болонье. Конечно, в основном там будет жить его сестра Анна, пока она там учится в университете, но, всё равно, так вот факт.

Цесаревич же Михаил, со своими двумя тоннами золота «на карманные расходы», мог позволить себе практически всё что угодно. Впрочем, жалованья капитан-командора ему и так хватало с избытком на текущие расходы. Не говоря уж про ежегодные выплаты ему, как члену Императорской Фамилии. Так что можно было не мелочиться и не экономить.

Через поверенных два особняка были куплены. Не дворцы, конечно, но весьма-весьма приличные дома. Слуги, дворецкие, кучера, кузнецы всякие… Так что при посещении Ливорно офицеры Михаила могли жить у своего командира. А в Болонье Жижемские могли достойно принять Цесаревича, даже с учетом того, что Анна пустила в часть комнат своих однокурсниц или подруг. Последнее известие уже вызвало живой интерес у русских офицеров, пробудив них желание ознакомится с городом старейшего европейского университета.

Кареты тоже купили заодно. Не будет же Анечка ходить в университет пешком? А если и будет как прежде, так между Ливорно и Болоньей почти двести километров. Их уж точно лучше преодолевать в собственно ландо.

СМОЛЕНСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ГЖАТСКИЙ УЕЗД. МѢШЕЧКИ. 1 октября 1775 года.

Стою меж избами. Наблюдаю. Распоряжаюсь.

Из избы-лазарета нетвердо выходит Павел. Подходит. Одна нога волочится.

Спрашиваю сына:

— Ты как?

Скривился.

— Не знаю. Как побитая собака. И… стыдно.

Киваю.

— Стыдно — это хорошо. Упасть случается с каждым. Плохо, когда начинаешь врать всем вокруг и самому себе, что это не ты виноват, а кто-то другой или обстоятельства. Проиграл бой? Бывает. Делай выводы.

— Все на меня смотрят. Мне кажется, что они в душе смеются надо мной.

Хмыкаю.

— Сын, когда кажется — креститься надо. Народ русский прощает ошибки. Не прощает гордыню.

Павел выдохнул:

— Я даже не успел выстрелить ни разу. Привезли, как мешок брюквы.

— Случается всякое в первом бою. Ты хотя бы не обделался.

Я внимательно следил за полем боя. Пока было несколько минут вернуть сына к жизни и в жизнь.

— Пап…

— Что, сын?

— Ты во сколько лет попал в первый честный бой, так чтобы сабля на саблю?

Пожимаю плечами.

— В четырнадцать. При штурме Гельсингфорса. Дурак был. Получил удар саблей по спине. Хорошо, что скользящий. Об амуницию и ремни большей частью. Бог миловал.

— А волк и бебут?

Усмехаюсь.

— Это было до того. В лесу. По дороге из Гольштинии в Россию. В Польше. Еле отбились тогда ночью. Целая стая. Ухо вожака волков до сих пор мой оберег.

Павел лишь ответил:

— А мне уже двадцать девять лет. Трое детей. Жена. Ты был юнец. Мальчишка. А я столько лет на войне и, вдруг, такое…

Довольно жестко обрываю его слюнтяйство. Иван почти собрал уже силы. Мне не душеспасительных бесед сейчас.

— Сын, прекращай. Сегодня в бой я тебя не пущу. Сегодня не твой день. Но, в ближайшей битве прояви себя и своё полководство. Корона опирается на войско, а войско на авторитет. Верни его на место на поле брани. Иди пока в лазарет, успокой не ходящих. Ступай. Битва не ждёт.

Я повернулся не простившись и не обняв его.

Что сказать? Я разобрал дело подзащитного. Показания были не на его стороне. После такого приличные люди стреляются. Командовать воинской частью в качестве генерала, упустить управление, допустить разгром вверенной части и бегство с поля боя, самому отличиться так, что стыдно сказать, и эвакуацию проводили практически бесчувственной тушки. И, главное, Штандарт потерял. Во все времена это был не просто позор. Легион расформировывали и казнили каждого десятого. Номер легиона стирали из всех записей, словно его и не было никогда, а легаты, смывая позор кровью, бросались на меч. В любой армии любых времён, включая советские, спасение Знамени части — подвиг. Утеря Знамени — расформирование. Отправляли всех в самую задницу. На самые горячие участки. Потому что это — позор. Привезти знамя врага — подвиг. Потому так важно было бросать нацистские знамёна под стены Кремля. Враг повержен и брошен к ногам победителя.

А у нас утрачен Штандарт Наследника Престола. И Атаманцы бросили его на поле боя, спеша унести ноги и не озаботившись спасением своего Августейшего командира. Расформирую ли я Лейб-Гвардии Атаманский полк? Без сомнения. Если не вернут штандарт. Но, что делать с Павлом? Если он не восстановит авторитет в армии, то, я не знаю.

Плохо дело тогда.

Наследник, которого армия ни в грош не ставит… Проще уж передать наследование Петру Павловичу. Но, там Катя. Да, и, маленький мальчик. Какой у него авторитет. Да и у Кати тоже. Если что со мной — одна надежда на Лину. Иначе просто рухнет всё. Однако, Павел решительно поплыл. Надо что-то делать.

Позже.

СМОЛЕНСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ГЖАТСКИЙ УЕЗД. ПОДВЯЗЬЕ. 1 октября 1775 года.

Прошло около получаса прежде чем артиллеристы смогли развернуть на возвышенном бережке Овсянке пушки. Адамс же, поставив императорский шатёр, суетился с ланчем. Петровцы явно запаздывали. Иван видел подход пехоты, по-видимому лейб-гренадеров, а вот гвардейские канониры только в Мешечек пушки выкатывали.

Поле узкое. Но, позиция удобная. Иван прикрыт избами и на пригорке. А генерал-лейтенант Еропкин вынужден в низине разворачиваться. Физика с оптикой против сил Павле.

Смоленская конница с казачками да уланами отведена к лесочку. Его таки Пац вычистил. Во всяком случае егеря оттуда ещё не стреляли. Пулавский со своими рейтарами приступил к Стоптчищу. Разворачивается. Пешие смоляне да перешедшая на строну Ивана русская инфантерия бригадира уже Соллогуба стоят с пушкарями. За ними, чуть выше Дюмурье расположил авангард наемников. Большая их часть пока укрыта в деревне. Лютень на Сычевской дороге пешие смоляне с ручницей осаждают. Так что государь всея Руси Иоанн Антонович со своей гвардией и прочими «американцами» надежно своими полками прикрывается.

— Гасудар, велъи мне к гусарам скакатъ, — возбужденно попросил Горам.

Вот же неугомонный отрок.

— Есть важнее дело, — отзывался Иван, — скажи Джону что б к Яцеку за моим мундиром послал, пусть он летит скорей сюда от Ломок.

Лицо Колывана скривилось.

— Uncle Eagle, I want to fight, — прогундосил юнец.

В бой он хочет? Так «дядя Игл» тебя и отпустил. Если что с Коллинсвортом станется его отцу будет всё равно какая на Иване-Игле шапка.

— Со мной рядом пойдешь, адъютанта, — ободрил юношу император, — но я же не могу без парадного мундира войска вести?

Колыван — Коллинсворт кивнул изумлённо.

— Тогда спеши, speedily «племячничек»!

Коллинворт Горам умчался сверкая шпорами на унтах.

Тем временем рейтары у Стоптищ развернули строй. Иван махнул рукой обернувшемуся к нему Дюмурье, а тот уже послал вестового с командой. Впрочем Пуловский и так видел государеву волю в бинокль. Строй тяжелых конников чуть расступился и в первый ряд вышли гордившиеся своими крыльями гусары. Эх, этим одетым в сталь молодцам с кончаку и сабель с револьверами ещё бы пики! Но, казаков они снесут и так, ланцеров у русских нет, а с кирасирами они вооружены почти одинаково. Да и мало у русских здесь кирасиров. Они вон тоже из-за позиций своей пехоты выдвигаются. Пуловский же, не дожидаясь гонца, пустил своих кавалеристов в разбег. Не успеют люди Павла. По ним сейчас ещё пушкари отстреляются. Может и опрокинем тем в Гжать людей Павла. Сейчас или никогда! За леском уже изнывают в предвкушении люди Паца.

«Ну, с Богом!»

Иван расстегнул рубаху. Достал, бывший с ним с самого детства, нательный крест. Поцеловал распятье. И, под первые орудийные залпы, перекрестился.