Петр Третий. Бунт и Империя

Глава 14 Плата за дерзновения

КИРГИЗ-КАЙСАЦКИЕ СТЕПИ. УРОЧИЩЕ УРКАЧ. апрель 1776 года.

— Атаман, атаман, — голос приказного разбудил Зарубина умаявшегося в ночную стражу.

Вчера караван достиг шектынского летника Караколь и не очень радостно был встречен местными чабанами пригнавшими первые табуны с тебеневки. Но казаков было много, да и не принято в степи с гостем чаю не испить. Проводник приданный ханом всех алимулов — Нурмухамедом и русские деньги окончательно растопили недоверие местных. Впрочем, Иван давно жил рядом с киргизами и знал обратную сторону здешнего гостеприимства. Потому и проверял всю ночь выставленные посты.

— Здорово ночевали, Семен, — отозвался Зарубин, привстав с невысокой тахты он чуть не ударился о горбыль державший крышу.

«Бис, плюхавый! Не в пусто гуторят, шо рано будить — гуры не оберёшься!» -чертыхнулся про себя Иван и тут же перекрестился двуперстно.

— И вам здорово, Иван Никифорович, там это, — смутившись начал Семен, — наши у колок.

— Наши? — рыкнул на бестолкового юношу Иван, — какие наши?

— Так казаки.

— Наши с нами все, — ухмыльнувшись отрезал Чика, — может они и не наши вовсе!

Втиснув войлочный байпаки, в которых спал, прямо в ичиги он стремительно накинул шубу и закрепил на поясе бебут и саблю. Трёхзарядник Нартова с которым в руках за эти годы Иван уже привык почивать тоже занял местов в кобуре доставшейся в январе от Оренбургского коменданта.

— Не, Иван Никифорович, тумаки на них нашенские, — уверил атамана приказный.

— Што есаул?

— Понял заставы калмык, вот и меня к послал, — отчитался вьюноша.

Ну значит действительно наши.

— Молодец, Фёдор Иванович, — сказал Чика уже спокойно дооблачившись, — учись, службу нести, Сёмка.

Иван вышел из саманной мазанки, сон в неотапливаемой кибитке за эти недели достал атамана.

Семен указал где видел «наших» казаков. Иван приставил руку к бровям. Снега уже сошли, но замерзавшая ещё ночами вода ослепительно мерцала в лучах забирающегося в зенит солнца.

У осиново-березовых колок Иван увидел такой же как и их собственный караван. Ночью что ли шли? Или просто раньше снялись после ночевки? Сейчас уже не важно. Главное что пришли. А значит высланный им гонец вовремя Белобородова нашел. Будет теперь с кем на новой родине лить пушки.

На опушке явно братались. От души Зарубина отлегло. Теперь есть шанс что ладно закончится его, начавшаяся еще на прошлый Покров гонка.

Тогда из-под Гжатска они с Дьюмурье ушли. Француз пел про каких-то адских чудовищ выползших из реки, а ляхи Пуловского о драконах бросавших в них свои зубы. Надо же было так папистам испугаться!

Чика улыбнулся. Чудных птиц он и сам в небе видел, да и раньше о них рассказывали. Много чудного и богомерзкого у царя Петра. Те же паровозы чадящие. Они наверно на французского невежу и вылезли.

Слух о том что царь Иван Антонович драконьим зубом убит впереди Чики шел. Иван за его душой даже помолился. Хороший государь был, хоть и не царь конечно. Да и Бог с ним. По дороге они нашли ещё Петра Фёдоровича. Беглый унтер из однодворцев был грамотен и велеречив, знал даже сносно немецкий. Пересыльная команда вовремя попала на глаза людям Дюмурье. Тот передал его Зарубину и нехотя, перед расставанием, отдал Ивану в обмен на припасы часть своей кондотьерской кассы. Новоявленный царь сбежавший из полка под фамилией Чернышева природный русский и, как считал Иван, для того дела даже лучше погибшего под Гжатском жиденыша.

Дьмурье ушел на восток. Прорываться к своим. По пути, как слышал Чика, француз еще дважды воскресил «царя Ивана». Верховья Дон вроде ещё пылают. Там ли Шарль или уже у своих Иван не знает. Ему самому вот по началу тоже шла удача. Подняв Яик он через верных Иоанну Васильевичу людей Оренбург взял. А там казны, боезапасы, да армия… Полыхнуло в Башкирии. Заводы начали гореть. Не удалось башкир сразу остановить, а потом не очень с заводскими заладилось. У Сатки посланные лучшие полки петровский генерал Деколонг разбил. Не без труда. Люди Белобородова южнее отошли. Но от Казани шел Суворов и битва у Юзеева совсем не заладилась. Чика только и успел с ближниками в Оренбург завернуть да в Яицкий городок ушел. Сам же новоявленный царь вроде готов был город оборонять. Дербенев по вызову Чики успел на Яик от Саратова. Арапов же остался не успел из-под Самары, рассеяны его мужички были у Ставрополя.

Зарубин же пока держался Оренбург собрал войсковой круг. На нем решили что не будет казакам с безбожным царем надежды. Иван предложил уйти всем кто охоч в Персию. Не много желающих было. Но тут Дербенёв поспел со своими крещеными калмыками. Фёдор Иванович идти в бывшие Джунгарские земли и предложил. Мол места ещё те пусты и китайцы его единоплеменников приняли с щедростью. На том и порешили.

Не все пошли, третью часть войска Чика точно увел. В основном молодых, но половина уже была с семьями. Вот и Белобородов спускаясь по Ори к её истоку много работников привел. Должно быть и пушки есть с мастерами и припасами. Значит есть шанс через земли кыпчаков и найманов всем потоком пройти. Не решаться те воевать, даже если с аргынами будут вместе.

Атаман глубоко вздохнул. Талый воздух несший смолы берез да осин бодрил. Войску на Или быть! Не уступят казаки царю московскому своей воли и веры.

ЦАРСКОЕ СЕЛО. ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. ЧАСТНЫЕ АПАРТАМЕНТЫ ИХ ВЕЛИЧЕСТВ. 1 июня 1776 года .

Сегодня было необычайно тепло. Светило солнце. Пели птички в парке. Мы сидели на обширном дворцовом балконе. Вдвоём с Линой. Без гостей и слуг.

Вездесущих и вечно угодливо-липко-подобострастных слуг здесь Каролина не приветствовала. Хватало залов остального дворца для сего «удовольствия». Гостей на своей половине мы тоже не слишком привечали, встречая и принимая их в «профильных» залах дворца, вроде салона, чайной комнаты, бильярдной и прочей библиотеки, где книги были скорее дизайнерским антуражем, чем помещением, где их кто-то читал. У нас была частная библиотека на нашей частной половине, куда, как и в тот же Рыцарский зал мало кого приглашали. Даже дети наши там не так часто бывали. Ну, вот Леночка ещё, но, она ведь, по факту, член нашей Семьи, так что. Да и то, Лена не могла туда войти без приглашения. Впрочем, Лина приглашала. Они часто играли в шахматы и болтали на разные темы.

Сам факт того, что Елена так часто бывала на нашей частной половине подчёркивал её статус. Нет, не как статс-дамы, их довольно много при Дворе, а фрейлин так было вообще за сотню. В общем, у Леночки был совсем (ну, почти) исключительный статус при Императрице.

Я с Еленой пересекался довольно редко и эпизодически. Она же не моя статс-дама. Так, сталкивались иногда в залах или в приёмной Царицы.

Каролина мечтательно смотрела с балкона в парк под нашими окнами.

— Петер, даже не верится, что наконец-то наступило лето! Я так устала от холодного и дождливого мая!

Киваю.

— Да, радость моя. Грозы накатывали одна за другой. И вот, наконец, солнце и ясное небо.

— Милый, а пошли погуляем в парке. Вдруг завтра погода опять испортится. Давай ловить солнечный момент в нашей жизни.

— Давай.

Встаю и галантно протягиваю руку:

— Герцогиня, разрешите вас пригласить на променад? Погоды стоят чудесные, право!

Жена мило улыбнулась, и, опёршись на мою руку, встала из плетённого кресла.

— Герцог.

— Герцогиня.

Мы часто титуловали друг дружку в частной жизни, помимо имен, каким-то менее значимым титулом, коих у каждого из нас был целый список — выбирай любой по настроению. Сегодня мы были Герцогом и Герцогиней, а не Императором и Императрицей. Без официоза. Просто светская прогулка. Могли титуловать друг друга князем и княгиней, даже бароном и баронессой. Всё это наши титулы и всё это правда.

Устаешь быть монархом. Иной раз до отвращения. Так что за закрытыми частными дверями мы сбрасывали с себя невидимую Корону и становились просто дворянами.

Обыкновенными.

Лина сладко потянулась. Конечно, прилюдно она бы такого не сделала. Она умела демонстрировать величественность так, что летом стекла во дворцах покрывались морозными узорами. Этого у неё не отнять.

— Ох, косточки мои старенькие…

Наигранно прокряхтела она.

— Дорогая, не наговаривай на себя. Ты женщина хоть куда.

— И куда?

Она знала это шуточное выражение и потому прижалась, заигрывая.

— Куда скажешь.

Улыбка.

— А может я хочу отдать инициативу?

Киваю.

— Это всегда пожалуйста. За мной не заржавеет, радость моя.

— Хочу романтический ужин!

— Хорошо. Я отдам распоряжения. Чего пожелает моя Госпожа?

— Хочу рыбу. И морепродукты. На твой вкус. Я тебе доверяю в этом вопросе.

Поднимаю бровь.

— Только в этом вопросе доверяешь?

Смех.

— Ладно, проказник-шалунишка, пойдём гулять.

Мы гуляли. Болтали. Шутили. Смеялись. Парк хорошо охранялся, поэтому мы гуляли без охраны. Просто вдвоём.

Тут впереди показались три женские фигуры, которые шли в нашу сторону по дорожке. Центральная фигура явно Леночка. Она всё ещё носила траур по погибшему мужу и потому её не сложно было узнать на ярко освещённой солнечными лучами поляне. Ещё две женские фигуры — нянечки, каждая из которых несла одну из девочек-близняшек.

Просто идиллия.

Елена сделала реверанс.

— Ваши Величества…

Императрица (вновь Императрица) приветливо улыбнулась своей статс-даме.

— Леночка! Рада тебя видеть! У тебя прелестные девочки!

— Спасибо, моя Госпожа.

Протягиваю ладонь. Елена с достоинством кладёт свою ладошку. Протокольно целую её руку. Нет, она ничуть не стесняется. Она почти всю жизнь жила или выросла при Дворе. Для неё случайно встретить Императора, тем более, Императрицу, не такое уж и событие в жизни. Тем более что она Светлейшая Княгиня, на европейский манер — принцесса, а не девочка с базара.

Лина не видит ничего предосудительного в том, что я поцеловал руку принцессе. Обычный светский протокол.

Только вкус ягод у меня на губах.

Мы поболтали о погоде, о пустяках всяких, и разошлись по дорожке в разные стороны.

Каролина заметила:

— Есть женщины, и их большинство, на которых роды плохо влияют. Портится фигура, обвисает грудь и всё такое прочее. Лена наша относится к той категории, которым роды приносят пользу — исчезает угловатость фигуры, наливается грудь, тело движется к совершенству. Не находишь?

На провокацию я, разумеется, не поддался. Мне не пятнадцать лет, чтобы гормоны лишили меня разума и осторожности. Хотя… Хотя, да, если ответить честно самому себе, не под протокол, то Елена просто расцвела. Именно, как женщина. Мало того, что умна и образована, так и фигура стала такой, что… Как говорил в «Кавказской пленнице» товарищ Саахов: «Комсомолка, спортсменка, наконец, она просто красавица!»

Она, пожалуй, превзошла по красоте и утончённости свою мать, которая многие годы была для меня эталоном красоты.

— Ты рассуждаешь, как медик или как женщина?

Смех.

— А что, у неё плохая фигура⁈

Конечно, Каролина продолжала меня провоцировать.

Слегка поддеваю:

— Не знаю. Мне под платьем фигура не видна.

Легкий толчок локтем в рёбра.

— Хочешь посмотреть на неё без платья?

Это был удар под дых. Я бы посмотрел. Там есть на что посмотреть. Пожалуй, я чуть ли не впервые посмотрел на Лену не как «она мне почти как дочь», а именно, как на женщину.

— Любовь моя, что ты такое говоришь⁈ Я — женат.

— Ага. Когда тебя это останавливало?

Разговор приобретал чреватый поворот. Отрицать было глупо. Лина знала о моих периодических похождениях. Они не были системными. Но, случались. Так что лучше я переведу разговор на другую тему:

— Хочешь осетра на ужин или белугу?

Но, умненькую мою Линочку трудно сбить с пути, который она себе наметила.

— Не забалтывай тему. — а потом посмотрела мне в глаза. — Не трогай её. Я не пойму. Услышал?

Киваю.

— И не собирался.

— Собирался-собирался. Я видела, как ты на неё смотрел.

— Дорогая, я её знаю с младенчества, о чём ты говоришь?

— О том. Не трогай.

ВЕЛИКОЕ КНЯЖЕСТВО ПОМОРСКОЕ. ДРАВСКИЙ КРЕЗ. ЗАМОК ДРАХИМ. сентябрь 1776 года.

— Проводил, сын? — встретил я Алексей.

— Да, пап, до границы, — ответил он и сел во второе кресло.

Он, как и я вытянул ноги к чугунку с углями. В этом времени электрообогревателей нет, а померанская осень теплая, но зябкая.

— Ну, как тебе, саммит?

— Саммит? — очнулся великий князь Поморский, — ааа, это все твой англицизмы; отвык я от них, нормально!

— А как немцы нашу конференцию звали? — спросил я сына, — Gipfeltreffen?

— Konferenz, точнее Conférence, — вытягивая ноги ответил Алексей, — оба же зашиблены Францией.

Я улыбнулся. Что есть то есть. В Берлине каждый второй сейчас на французском говорит, а Вена отдав пять лет назад свою принцессу замуж за наследника помирилась с Францией. Но и на орехи им надавал прежний Людовик тумаков чуть раньше. Впрочем, в прошедшие два дня мы сыграли здесь вместе на четверых против Бурбонов изрядно.

В августе преставился польский король Людвик Другий, тот что ещё и принц Конти. В очередной раз надо было ляхам с правителем подсобить. Французов умиротворять меняя влияние на земли я в этот раз не хотел. Наелся я год назад с мятежом первого Лжеивана, да и в бунтах на Урале и под Воронежем видна рука не только Польши. Так что француз мне на польском троне не нужен. Но и границу нужно отодвигать. В одиночку это сейчас мне не сделать никак. Так что пришлось соображать здесь с Бранденбургом и Австрией. Андрей пока для антуража больше. Но вырос сын, смог и для себя кое-что отыграть.

— Пап, может всё же хотя-бы с паровыми кранами решим, — прервал мои размышления герцог Померанский и Великий князь Поморский, — по железной дороге я уже понял что не время, ты же мне даже Гдуньйск не отдал, но хоть портовые механизмы…

Вот же настойчивый.

Правителем таким и должен быть.

— Данциг, сын, — отвечаю отпрыску, — не переваришь ты его сейчас, так что подожди лет двадцать до Гдуньйска то.

Сын вздохнул. Урезал я его притязания на этой конференции. Что бы Галиция сразу цесарцам не досталось пришлось и свои губы кое где закатить. Да и не переварит пока Поморье столько немцев. Только местных начали к кашубской древности приводить. Медленно, осторожно. Потому и отошли Алексею пока только пограничные с ним польские земли. Тоже не все. На остальных ляхи будут лютеран сильнее щемить. И те побегут. Сюда к Алексею. Царю одного с ними языка и веры.

— Так на счёт кранов и тягачей что скажешь, отче?

— Рано сын, дай шведов победить, — ответил я честно сыну, — но для заводов твоих паровые машины дам, пусть учатся и примеряются, этого шила уже не утаишь больше.

Алексей грустно улыбнулся и подлил себе кипятка из самовара.

— Ну, хоть что-то, — отреагировал он, — так что по «Молодому Претенденту»?

— Карл с Карлом должен лично переговорить, — сказал ставя остывшую чашку на столик я.

— Думаешь согласится?

— Согласится, куда он денется, — сказал я уверенно, — ему надоело ждать уже свою корону.

Алексей макнул коричневый кусочек сахара в чай и положил в рот. Он ещё дома привык пить «в прикуску». Свекольный сахар я ему тоже не привёз. Но он не изменяет своим привычкам. Попросил правда семена и специалистов. В этом я сыну не отказал. С медами своими здесь плохо, колоний тропических нет… Да и копеечка будет герцогству-княжеству от свекловодства. Большая. Хоть не как с гилянского шёлка конечно. Но курочка по зёрнышку. Свои ведь.

— А англичане твои любимые не обидятся? — отпустил мне шпильку сын.

— На обиженных воду возят, думаю что Стюарт в Варшаве для них лучше чем в Эдинбурге, — парировал я, — да и подслащу я пилюлю им Кипр от турок чистя, поплывут через океан, как и те пленные что твои корабли из Риги везли, американских инсургентов бить.

— Снова на куртизанок небось поменяешь? — уточнил Андрей.

— На них, родимых, — с теплотой ответил я, — женщины мне на новых землях очень нужны, да и не все там порочные, больше даже невинных и набожных, ну и разведенки с прицепом.

— Как это? — оживился сын.

Вот же ж. Почти сорок лет здесь, а как выдам мемос из прошлой жизни… Но держу лицо кирпичом. Император я или где?

— Это сын те у кого муж не знамо где, а дети уж есть, — что добру пропадать если и приплод за даром можно приобрести, раздельно даже у нас теперь семьи продавать закона нет.

Сын хмыкнул.

— Слышала бы нас моя Ядвига, она всё время что я в мать хозяйственный говорит, а ты вот даже бережливей отец будешь…

Мы рассмеялись.

— Да и вообще, надо заканчивать с этой практикой людьми торговать, — замечаю я серьезно, — мы то с Францем IIвроде сговорились что феодальные повинности будем отменять, Фридрих тоже подписался, а ты сын нет… у тебя конечно с этим полегче но всё же.

— Пап, у меня сразу на все реформы сил нет, — развел руками Андрей, — да и власть зыбкая, не могу я своих юнкеров злить, ты же вот тоже не торопишься.

Что верно то верно. После мятежа и восстаний, которые ещё идут, и я не решаюсь злить своё общество. После войны-может быть. Сейчас хотя бы регламенты поместий дворянство согласилось проглотить. И то как на случай какого бедствия или бунта страховку. Мол будем потом по потерянному и компенсации платить. Ага. Два раза. Не обидим конечно, но после войны подумаем что ещё сделать можно. Двум то императорам и курфюрсту вместе проще в своей правоте убедить. Конечно когда эта правота к верным штыкам приложена.

Санкт-Петербург . БОЛЬШОЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. КАБИНЕТ ИМПЕРАТРИЦЫ. 5 января 1777 года.

Лена рыдала с каким-то завыванием. Катерина кричала и проклинала:

— Будь ты проклята! Трижды проклята, тварь! Из-за тебя всё! Из-за тебя умер мой мальчик, мой наследник!!! Ты виновата!!! Чтоб все дети твои умерли!!! Пусть пресечётся род твой!!! Проклинаю тебя!!! Ненавижу!!!

Голос Императрицы был просто ледяным.

— Поосторожней с проклятиями. Они имеют свойство возвращаться.

Но, Катя лишь добавила жару.

Сцена была безобразной. Достойной московского рынка. Едва завидев Лену в приёмной Императрицы Катя тут же сорвалась с места и атаковала, вцепившись Елене в волосы и стараясь выцарапать глаза, рассыпая проклятиями.

Лишь железная воля Лины загнала обеих в кабинет. За мной был послан слуга, прочим было строго запрещено распространяться о происшедшем.

И, как говорится, вот я перед вами. Точнее, перед ними.

Предыстория была понятна и всё к тому шло. Лина разнесла графики визитов их обеих во дворец, но Катерина явилась без спросу. И вот мы имеем то, что имеем.

Смерть ребёнка подкосили обеих женщин. Празднование Рождества в Императорском дворце. Рождественский дед Николай с внучкой Снегурочкой, ёлка, подарки, игры… Кто из детей принёс заразу — неизвестно. Первой умерла Ксения — дочь Лены. Вторая близняшка выжила, но отнимали её у скарлатины очень долго. Умерло ещё несколько детей. В этот век такое не удивляет. Поплачут — и рожают снова. Но в этот раз умер Пётр. Мой внук и наследник. Не смог я его вытянуть, а Марии повезло.

Вот теперь невестка моя и мстит Лене за это её «везение». Обвиняет в том что её Ксения была разносчицей, и досадует что выжила Маша. А сын Катерины умер. Наследник Павла. Единственный. С ним умерли и многие надежды Великой Княгини тоже. Истерика. Но всё же. Как бы не было тебе горько, желать смерти другим детям -это недопустимо, безобразно. Вот и приходится вмешиваться Лине за чужое в общем-то ей дитя. Защищать дочь своей соперницы. Причем тогда, когда и самой Императрице невыносимо больно.

— Остынь, Катька! — рявкнула Лина, — ступай к себе, schneller schnur, sofort!

Катя вылетела, ревя в дверь, мысленно продолжая проклинать свекровь и «крепостную-девку». С Императрицей ничего не сделаешь. А Ленка ещё поплачет! Для Кати Ленка и её Маша стали воплощённым злом. Не будет им на этой земле места! Она отомстит. И время мести придет! Свекровушка тоже не вечна. Екатерина выдохнула, сжалась, она почти успокоилась, ей оставалось только ждать.