По холодным следам

12

Когда я прихожу домой, Том доедает разогретую готовую еду за кухонным столом. Джули нигде не видно.

— Где деньги? — спрашиваю я.

Слова кажутся грубыми и выпуклыми, будто их разглядывают сквозь рифленое стекло.

Муж опускает вилку.

— Анна, — начинает он отчаянным тоном, и я сразу понимаю, что не ошиблась в своих подозрениях.

— Где деньги из фонда Джули? — уточняю я. — И еще: ты трахаешь Альму?

— Нет.

— Врешь. — Я понимаю, что нелепо с моей стороны злиться на Тома за ложь. Я тоже лгала, и Джули лгала. Даже Джейн лгала — хотя бы насчет учебы. Но что касается Тома — как ни странно, я даже не подозревала, что все еще нуждаюсь в его честности, в его безупречности, однако так и есть. Мне хотелось направить весь негатив только на себя, чтобы смириться со смертью Джули — да, повторяю я себе, со смертью Джули, — самым деструктивным способом разрушив собственную жизнь. И муж допустил, чтобы я медленно убивала себя — алкоголем, депрессией. Это настоящее предательство. Дело не в том, что он обманывал меня все это время, а в том, что он позволил мне считать себя единственной виноватой.

— Анна, послушай, ты так много пила. Не разговаривала со мной, не слушала меня. И мне было очень одиноко. Ты даже не стала ходить со мной в группу поддержки.

Мне хочется крикнуть, что я не стала ходить в группу поддержки, потому что там мне было еще хуже. Глядя на этих несчастных людей, которые годами искали своих пропавших детей, я теряла надежду. Я не могла видеть чужую боль — мне и своей было достаточно.

— Не перекладывай свою вину на меня.

— Ты отдалилась, а мне нужен был кто-то рядом. Я любил Джули не меньше твоего. Я тосковал по ней не меньше твоего.

— Это ты управлял фондом, — возражаю я. — Это ты обновлял информацию на доске объявлений и раздавал листовки. Ты заказывал проклятые рекламные щиты. Ты общался с попечителями. И ты назначил Альму ответственной за деньги.

— Да, — соглашается он.

— Где деньги, Том?

— Я не могу с тобой разговаривать, когда ты в таком состоянии.

— Да что ты! Ты украл деньги Джули и отдал их своей шлюхе!

— Анна!

— Будешь отрицать, что ты отдал их Альме Руис? — выплевываю я ненавистное имя.

Он обхватывает голову руками.

— Да, я отдал их Альме. Какие-то подонки, работавшие на ее бывшего мужа, потребовали выкуп за их дочь: видимо, муж разошелся с новой подружкой и понял, что растить ребенка в одиночку не так уж легко. Я назначил Альму администратором, чтобы она могла снять деньги со счета фонда и уплатить выкуп. И в итоге она вернула себе дочь.

— А теперь еще скажи, что не спал с ней.

Наступает долгая пауза.

— Ну же, скажи. Хочу послушать.

— Один раз, — говорит он несчастным голосом. — После этого наши пути разошлись.

— Думаю, ты попросту получил желаемое.

Он встает, внезапно разозлившись.

— Не смей так говорить.

— Сейчас я имею право говорить все, что захочу! — кричу я, но Том перебивает меня:

— Думаешь, я сам не понимаю? Да, возможно, она была со мной только из-за денег, а я был чертовски одинок и совсем запутался, но, так или иначе, у нас были деньги, а у нее нет. Я не осуждаю Альму: я бы сделал то же самое ради Джули. Будь я уверен, что пятьдесят тысяч долларов помогут вернуть дочь, я переспал бы с кем угодно. Я убил бы за это. — Он дрожит. — И ты бы тоже так поступила.

Мысли у меня путаются, но я стараюсь держать себя в руках.

— А если бы деньги понадобились нам для выкупа Джули?

— Но они не понадобились. — Том сглатывает, смотрит в пол, потом снова на меня: — Хочешь честно? Я думал, что она погибла, Анна. Мне легче было поверить в ее смерть, чем продолжать надеяться.

Признание добивает его: он склоняет голову и содрогается с сухими глазами. Плачет без слез. Это ужасно.

— Ты можешь простить меня?

Видимо, самое время подойти к мужу, обнять его и тоже заплакать, признаться, что и сама ждала худшего. А потом выложить ужасную правду: я оказалась права. А значит, прав был и Том. Прав, когда трахнул Альму, когда спас ее дочь, вместо того чтобы надеяться на спасение нашей. Потому что в то время, когда он отдал Альме деньги, Джули уже была мертва. Мертва, мертва, мертва.

Но я не могу подойти к нему и утешить: я ненавижу его за мысли о смерти Джули. Если я и надеялась все эти годы, то только благодаря его надежде. Мысль о том, что мы, замкнутые каждый в своей скорлупе, год за годом оплакивали Джули в одиночестве, скрывая это друг от друга, угнетает меня и приводит в ярость. Все эти годы я завидовала вере мужа. Если бы я знала, что он сомневается, тогда надеяться стала бы я. Ходила бы на эти встречи, вела бы поиски, пока не кончатся деньги. Всем этим занималась бы я.

— Анна, пожалуйста, — шепчет он, поднимая глаза.

Я молча ухожу с кухни. Мне пора на встречу, которую я назначила Алексу после того, как он рассказал мне о фонде Джули, но сначала надо найти кое-что в тумбочке. Кафе, где мы договорились увидеться, находится слишком близко от дома, но я хочу побыстрее разобраться с этим, пока не передумала.

Конверт из плотной бумаги стал толще, будто он постоянно ел с тех пор, как я видела его в последний раз. Он больше не закрывается, лежит с разинутой пастью на липком столе; его содержимое частично скрыто загнутым клапаном. Интересно, какие сведения Меркадо собрал в этом конверте обо мне и Томе, об Альме Руис, о Гретхен Фарбер? Здесь вся моя жизнь, на которую слой за слоем накладывается ложь, но на самом дне я вижу глянцевый уголок правды: фотографию. Большим пальцем я прижимаю клапан конверта к столу и вытаскиваю снимок, держу его в руках и заставляю себя не отводить взгляд. Оригинал намного больше обрезанной картинки на мониторе и намного ужаснее: кости от вспышки фотокамеры выглядят грязно-желтыми, череп свесился набок, в каждой пустой глазнице — полумесяц отраженного света. В черных разводах на клочке ткани, прилипшем к грудной клетке, я вижу кошмарную пародию на персонажа детского мультфильма. Но мне нужно тело, чтобы его похоронить.

Я пытаюсь нарисовать лицо дочери поверх ужасной пустоты черепа: наращиваю мягкие щеки, заполняю глазницы голубыми глазами, представляю белокурые волосы, рассыпавшиеся по полу. А потом ловлю себя на том, что думаю о Джули — вернее, о не-Джули. О девушке, живущей в моем доме, которая уверяет, что она моя дочь, — ради денег, ради развлечения или по какой-то другой причине, слишком страшной, чтобы представить. Ее лицо вторгается в мои фантазии даже в такой момент. Фотография расплывается в глазах, но я продолжаю смотреть, а по лицу катятся слезы.

— Мне очень жаль, Анна, — мягко произносит Алекс и кладет руку мне на предплечье, держит не дольше, чем позволяют приличия, затем отстраняется.

Я опускаю фотографию на стол так осторожно, как положила бы ребенка в кроватку.

— Теперь вы уверены? — спрашивает Алекс тихо, но в голосе чувствуется беспокойство. — Почему?

Я лезу в сумочку, достаю свою фотографию, кладу ее на стол и поворачиваю обе картинки к Алексу. Он резко втягивает воздух и выдыхает:

— Ночная рубашка. Как же я сам не догадался…

— Достаточно увидеть обе фотографии вместе, чтобы убедиться окончательно.

Наш снимок сделан на Рождество, за девять месяцев до беды. Джули сидит на полу перед нашей последней елкой, держа в одной руке свой новый дневник, а в другой — слишком большую коробку, в которую мы нарочно его запаковали, чтобы разыграть ее. На фотографии она улыбается с тем выражением непосредственного, неосознанного счастья ребенка, который еще настолько мал, что верит в рождественские чудеса.

— Почему у полиции этого не было? — бормочет Алекс, продолжая рассматривать фотографию.

— Они попросили последние снимки, — объясняю я. — Я даже не подумала об этой фотографии. Я хочу сказать… только посмотрите на нее. Здесь она еще совсем ребенок.

Между счастливым праздничным вечером, когда была сделана фотография, и той страшной ночью, когда исчезла Джули, прошло всего девять месяцев. Как она могла так сильно измениться за это время? Думаю, все дело в улыбке. Это последняя фотография Джули, где она улыбается до ушей, как все маленькие дети, обнажая в улыбке все зубы. Вскоре она превратится в молчаливого подростка. А потом исчезнет.

— Нет-нет, — говорит Алекс. — Я вот о чем: в материалах дела нет ни одной ее фотографии в этой ночной рубашке, только описание. Я полагал, у вас просто не нашлось таких снимков. Недосмотра не случилось бы, будь у нас… — Он замолкает, качает головой, снова смотрит на две фотографии и вздыхает. — Так или иначе, это опровергает мою теорию.

— Какую теорию?

— Что Джули сама сбежала из дома.

Я смотрю на него во все глаза.

— Да ладно, Анна. А то вы не предполагали такую возможность? Случившееся не похоже на похищение, — качает головой детектив.

— Но Джейн видела…

— Свидетельские показания десятилетнего ребенка? Под таким углом, из глубины шкафа, в темном доме? Не очень-то надежно, — скептически улыбается он. — Честно говоря, Анна, у меня были веские основания полагать, что ваша дочь Джейн все это выдумала или ее уговорили солгать. Или если она что-то и видела, то не понимала, что именно.

— Но… — «Ей дали леденец, чтобы она выдержала долгий сеанс с полицейским художником-портретистом», — хочу сказать я, но сама понимаю глупость этого замечания. — А как же расследование?

— Конечно, дело было большое и громкое, искали по всем направлениям. Но за неимением других зацепок следователи готовы были принять рассказ Джейн всерьез — во всяком случае, на публике. Хотя за закрытыми дверями — поверьте мне, я был там и знаю, куда направлялся ход их мыслей. Я сам слышал.

— Не может быть, — говорю я. Мне необходимо возражать, потому что версия Алекса хуже любого из моих кошмаров. Вот уж чего я совсем не допускала. Не допускала, потому что даже не думала об этом. Хотя сейчас, когда в ушах звучит слово «сбежала», а не «похищена», я вдруг начинаю колебаться.

Словно прочитав мои мысли, детектив, загибая пальцы, начинает перечислять:

— Во-первых, нет серьезных признаков взлома: как будто кто-то просто покрутил отмычкой, а потом открыл дверь ключом. Даже сигнализация не сработала.

— Мы иногда…

— Знаю, вы включали сигнализацию не каждую ночь, — кивает он. — Может быть. А может, Джули сама ее отключила. Во-вторых, никакого оружия.

— Нож…

— Ваш нож, который он забирает из кухни, когда проникает в дом. То есть он приходит к вам посреди ночи совершенно безоружным. И идет прямо вверх по лестнице, словно точно знает, в какой комнате…

— Мы все это обсуждали с полицией. Там сказали, что он, вероятно, следил за домом.

— Я не говорю, что он не следил, — замечает Алекс. — Я лишь повторяю слова полицейских. Я был там, помните? И видел материалы дела.

Я сдаюсь: у меня нет возражений.

— В-третьих, следователи не верили, что там был мужчина. А даже если и был — Джули почти наверняка знала его, Анна.

Я изо всех сил стараюсь не повышать голос, поэтому говорю сдавленно:

— Послушайте, мне все равно, знала она его раньше или нет. Ей было всего тринадцать. Произошло похищение ребенка.

— Совершенно верно, это все равно преступление. Но расследование в таких случаях приобретает совсем иной характер. Беглецов гораздо труднее найти, потому что они не хотят, чтобы их нашли. — Он выжидает секунду, словно взвешивая, стоит ли говорить, затем решительно высказывается: — Не знаю, как объяснить, но если бы подобное случилось в моем районе, я бы не сомневался, что девушка сбежала.

— Но Джули было всего тринадцать.

— Как и Стефани Варгас. Она села в машину с другом семьи в две тысячи пятом году. Моя младшая сестра училась в средней школе вместе с ее братом. Мы и пальцем не пошевелили ради семьи Варгас. Они с братом жили у дяди, а мама навещала родственников в Мексике. — Он вздыхает. — Стефани была отличницей. Играла на кларнете. Репетировала каждый день. — Алекс смотрит мне прямо в глаза. — Ее тело нашли менее чем в миле от дома. Сбросили в дренажную канаву.

Я сжимаю губы. Теперь лицо Меркадо кажется мне гораздо старше, и я замечаю на нем шрамы. Меня распирает ярость.

— Значит, вы знали, — говорю я. — Вы знали об этом, знали, что полиция на самом деле не искала Джули, не искала ту, другую девочку. Но вместо того, чтобы продолжать расследование, бороться за всех пропавших, — «и за Джули, Джули, Джули», — вы просто, мать вашу, свалили?!

— Я не свалил. Меня выгнали.

— Раньше вы говорили другое.

— Врал.

«Не ты один, — думаю я. — Тут все врут».

— Тогда почему же вы не пришли к нам? — неумолимо спрашиваю я. — Если вы такой благородный рыцарь, то почему решили встретиться со мной только сейчас? Где вы были восемь лет назад?

— Точно не скажу, но рискну предположить, что валялся пьяным в общественном туалете. Или на стоянке, или за мусорным контейнером. Надо хорошенько постараться, чтобы из полиции выгнали за пьянство. Требуется много времени и сил. — Он вздыхает. — Послушайте, честно говоря, даже протрезвев, я был не слишком уверен в своих догадках. — Он наклоняется вперед. — Но я пытался найти ее. Поверьте мне, Анна, я пытался.

— А почему вас вообще так волнует наше дело?

Меркадо неловко пожимает плечами:

— Некоторые случаи не забываются. Западают в душу. Видишь, что облажался, а доказательств нет.

Мы оба смотрим на фотографии на столе.

— То есть до сих пор не было, — поправляет себя Алекс. — Теперь мне не нужен образец ДНК, достаточно снимков. С этим уже можно идти в полицию. А вам даже не обязательно участвовать. Они сравнят заключение судебно-медицинской экспертизы по останкам с данными Джули. И мы услышим то, что уже знаем. — Он смотрит мне в глаза. — Только скажите.

Но я ничего не могу сказать.

— Итак, вы разрешаете мне действовать от вашего имени?

Я отвожу взгляд и киваю.

— Знаю, уже слишком поздно, Анна. И я никогда не исправлю того, что сделал или не сделал, пока пил. Но это все, что у меня есть. — Он делает паузу. — Только так я и могу принести свои извинения.

— Мне не нужны ваши извинения.

Мне нужна моя малышка.