По холодным следам

2

Первое, что я вижу, — это ее светлые волосы, озаренные пепельно-розовым сиянием хьюстонского заката.

Потом лицо: тонкая бледная кожа, туго натянутая на широких скулах, подсвеченных алыми закатными бликами, отчего темные круги под запавшими глазами выделяются еще резче. Лицо выглядит одновременно молодым и старым. На ней поношенные джинсы с дырками на коленях, футболка. Гостья собирается заговорить, когда я замечаю, что она босиком.

Она вроде кого-то мне напоминает, но я словно растворяюсь в пространстве, мысли слепо тычутся в разные стороны, органы восприятия обшаривают ее облик, пытаясь хоть за что-нибудь зацепиться: волосы, глаза, молодая, босиком.

Глаза у нее расширяются, лицо еще больше бледнеет.

Я невольно выставляю руки перед собой, широко растопырив пальцы, — ладони готовы защитить меня от этого багрового заката, как от ядерного взрыва, ноги подгибаются, я вот-вот упаду, но первой падает девушка на крыльце, оседает прямо на коврик, и ее светлые волосы цепляются за ветки кустов азалии, когда она соскальзывает вниз. Я открываю рот и кричу, видимо зову Тома, хотя ничего не слышу, поскольку мозг по-прежнему ослеплен отблесками заката на лице гостьи. Том подбегает, замирает на миг, а потом бросается мимо меня к двери. Я зажмуриваюсь, а когда открываю глаза, девушка почти целиком исчезла в его объятиях; спутанные пряди ее волос сминаются под его пальцами, когда он прижимает ее к груди, раскачиваясь взад-вперед.

— Джули, Джули, Джули, — причитает он, словно хор из ночного кошмара, который, как я теперь понимаю, длился все эти восемь лет каждую ночь напролет, а то и каждый день, тянулся непрерывным потоком, хотя я предпочитала его не замечать. Тут я вижу Джейн, застывшую в коридоре, и мозг у меня наконец-то включается.

— Набери девять-один-один, — выдавливаю я. — Скажи, что нам нужна скорая. — Тому, который издает дикие, животные всхлипы, которые я тоже слышала во сне, я говорю: — Веди ее в дом.

И вдруг самого страшного как не бывало. Джули вернулась.

Первые сутки после появления Джули до странности похожи на первые сутки после ее исчезновения: зеркальная симметрия, придающая дополнительную значимость каждой детали. Цветы индийской сирени, ронявшие лепестки, когда нашу дочь похитили в начале осени, сейчас, в начале жаркого лета, только начали разворачиваться, будто смятые клочки папиросной бумаги. Сирена с ревом следует по всему району до нашего дома, как и в прошлый раз, но в машине едут медики, а не полиция, и на закате, а не на восходе солнца, поэтому соседи, которые выглядывают посмотреть, в чем дело, одеты в рабочие костюмы, а не в халаты, и держат в руках кухонные прихватки, а не утренние газеты. Все задом наперед, словно негатив давней трагедии.

Ехать в карете скорой помощи вместе с Джули разрешают только одному из нас, и Том немедленно делает шаг вперед, поэтому мы с Джейн забираемся в «ренджровер» и следуем за ними. Когда мы подъезжаем к больнице, как раз выгружают каталку с Джули, уже подключенной к капельнице, везут внутрь и устанавливают за шторой в большой общей палате. Все происходит с тем мучительным сочетанием медлительности и спешки, которое присуще всем отделениям неотложной помощи.

Следующие тридцать минут под флуоресцентными лампами тянутся как тридцать часов. Джули открывает глаза, что-то лепечет и снова отключается. Том сидит у ее постели, держа дочь за руку и бормоча неразборчивые утешения; я расхаживаю взад-вперед; Джейн подпирает стенку; то и дело врываются медсестры, которые ничего нам не объясняют, а лишь задают вопросы о страховке или анамнезе Джули — вопросы столь бесполезные и нелепые, что в конце концов мне становится ясно: некоторым из этих женщин просто любопытно увидеть знаменитую «потеряшку Уитакер» своими глазами. Очередная медсестра собирается взять кровь на анализ, и Джули приходит в себя от холодного прикосновения влажного ватного тампона к внутренней стороне сгиба локтя. Она держит глаза открытыми ровно столько, чтобы неопределенно кивнуть в ответ на быстрые вопросы медсестры, а едва игла входит в вену, Джули снова теряет сознание. Штора, отделяющая нас от остальной палаты, трепещет, когда мимо проносятся люди, и не может заглушить какофонию скрипа колес каталок, неразборчивых объявлений по радио и гула голосов в коридоре, перемежающихся громкими вздохами и редким смехом. Наконец приходит женщина-доктор и выгоняет всех из закутка, несмотря на наши с Томом возражения.

— Я осмотрю ее всего за пару секунд, — обещает она. — Мама, папа, никуда не уходите.

Излишне говорить, что мы и не собираемся никуда уходить, но Джейн пользуется случаем, чтобы найти туалет. Доктор появляется из-за шторы после приглушенного разговора, который мне так и не удалось расслышать, и я успеваю разглядеть на заднем плане Джули — она очнулась, но явно не понимает, где находится, — прежде чем врач снова задергивает занавес. Пациентка обезвожена, заявляет нам доктор, страдает от истощения и переохлаждения, не ела несколько дней, но, похоже, никаких травм или повреждений нет, а в крови не обнаружено посторонних химических веществ.

— После капельницы с физраствором она взбодрится и будет как новенькая. — Либо доктор не удосужилась прочитать историю болезни нашей дочери и ни разу не смотрела новости за последние восемь лет, либо слишком очерствела на этой работе и ей не хватает ума придумать нечто менее банальное. — Советую приехать на полное обследование через пару недель. Перед выпиской вам дадут все необходимые рецепты и рекомендации.

Когда мы вместе с врачом возвращаемся в закуток Джули, раздается стук в стену (поскольку двери тут нет), и вслед за нами входит следователь из полиции. Сорокалетний, темноволосый, похожий на типичного детектива из сериалов, но гораздо менее привлекательный, он оставляет штору приоткрытой и оглядывает Джули из этого импровизированного дверного проема.

— Джули Уитакер, — говорит он. — Невероятно.

Джули не обращает на него никакого внимания, но, увидев нас с Томом, падает обратно на подушку и без слез плачет. Том бросается вперед, чтобы обнять ее и прижать к себе. Заметив выражение моего лица, дама-доктор обещает, что Джули переведут в нормальную палату, как только появится место, и поспешно выходит. Коп представляется детективом Оверби и начинает задавать мне вопросы об обстоятельствах возвращения Джули. Но что я могу ему рассказать? Что она появилась из пылающего алого заката, или вылезла изо лба индийского божества, или, подобно Еве, материализовалась из ребра Адама, пока тот спал? Если честно, меня даже не волнует, как она к нам попала.

Я слышу, как Том повторяет ей снова и снова:

— Теперь ты в безопасности. Все в порядке. Доктор говорит, что ты поправишься.

Он разговаривает не столько с дочкой, сколько с самим собой, и хотя его слова не предназначены для меня, они настолько успокаивают, что я сосредоточиваюсь на них и отвлекаюсь от вопросов детектива Оверби.

Тот заявляет:

— Я хотел бы несколько минут поговорить с Джули наедине.

— Нет, — Джули цепляется за отцовскую руку, но смотрит на меня, — не уходите.

— Это не займет много времени.

Том встает, заслоняя собой койку, а мужчина он высокий, широкоплечий, внушительный, несмотря на появившееся брюшко.

— Категорически нет. Мы уже оставляли ее одну с врачом. Больше мы никуда не уйдем.

Том и детектив спорят, и крошечный занавешенный закуток еще больше съеживается. В разговоре то и дело всплывают одни и те же слова, и сначала я решаю, что детектив Оверби ставит под сомнение наше психическое здоровье или рассудок Джули: он говорит о вменяемости, о безопасности. Наконец он обращается непосредственно к Джули:

— Я знаю, что вы плохо себя чувствуете, мэм, и мне очень неприятно беспокоить вас в такой момент, но я вынужден спросить: вы подвергались сексуальному насилию?

Она смотрит на детектива и молча кивает. Том стискивает зубы, и я на мгновение радуюсь, что Джейн еще не вернулась из туалета.

Детектив Оверби заводит речь о судебной экспертизе, и тут до меня доходит, что раньше он называл полицейские аббревиатуры[5].

— Эксперт по сексуальному насилию уже выехала, — поясняет он нашей дочери. — Она скоро должна быть здесь, чтобы подготовить смотровую. Как только вам снимут капельницу, эксперт проведет исследование.

Джули мотает головой, и Том делает шаг вперед, готовый к драке.

Детектив Оверби, столь же внушительный, стоит на своем:

— Если есть признаки сексуального насилия, их лучше запротоколировать.

— Слушайте, — Том едва ли не тыкает в детектива пальцем, — мы с самого первого дня выполняли все указания полиции и не задали ни единого лишнего вопроса. А теперь, восемь лет спустя, когда мы… — У него перехватывает дыхание. — Мы долгие годы не получали никаких новостей, и наша пропавшая дочь появилась на пороге родного дома вовсе не благодаря вам. А теперь вы собираетесь всю ночь донимать ее вопросами, исследуя вдоль и поперек, будто место преступления? — Он возмущенно фыркает. — Мы вернемся завтра.

Коп пытается возразить, но тихий голос Джули останавливает его:

— Последний раз это было… очень давно. По меньшей мере полгода назад.

Детектив Оверби вздыхает, нехотя принимая новость о том, что нашу дочь не насиловали уже полгода.

— Тогда ладно. Мы по-прежнему рекомендуем вам вернуться на обследование, но с точки зрения криминалистики спешить некуда. Отдыхайте, а завтра в участке мы встретимся и составим заявление.

Джули слабо кивает. Том подается вперед, но в этот момент входит Джейн со стаканом сока в руке. Должно быть, взяла его на сестринском посту. Заметив, что Джули очнулась, она застенчиво улыбается:

— С возвращением.

Шесть часов спустя, уже глубокой ночью, Джули выписывают, накачанную физраствором и одетую в больничный халат, выданный вместо потрепанных футболки и джинсов, которые полиция конфисковала в качестве улик. Наша дочь опирается на руку Тома, пока я сгребаю в сумочку антибиотики от хламидиоза и гонореи, рецепт на валиум на случай бессонницы и папку, под завязку набитую брошюрами о сексуальных домогательствах, где также приведены телефонные номера служб по оказанию помощи жертвам сексуального насилия и различных женских приютов. К папке прикреплена визитная карточка детектива Оверби: она вставлена в четыре прорези на лицевой обложке папки, чтобы не потерялась. Я вынимаю ее и сую в задний карман джинсов.

Том везет нас домой, Джули спит на заднем сиденье внедорожника на одноразовой подушке, которую ей разрешили взять с собой. Джейн удалось подремать в больнице, и теперь она молча смотрит на сестру. Никто не разговаривает — отчасти мы не хотим будить Джули, но отчасти и сами не хотим просыпаться. Во всяком случае, я. В три часа ночи мы открываем заднюю дверь и проходим на кухню через прачечную. Наш дом выглядит жилищем совершенно чужой семьи, застигнутым в самый обычный день. Этакая выставка повседневности: над стиральной машиной сохнет блузка; на разделочной доске рядом с ножом в луже красного сока лежат ломтики глянцевых спелых помидоров. В столовой на обеденном столе — давно остывший изысканный ужин в честь возвращения Джейн: салат завял, панировка на жареных креветках размокла, на холодной слипшейся пасте подсыхает соус. Пока остальные перемещаются через кухню в гостиную, я заворачиваю в столовую и поспешно собираю все три тарелки с едой, выкидывая фетучини в мусорное ведро. Мне хватает всего нескольких минут, чтобы сложить в раковину улики нашей прежней жизни втроем.

Когда я присоединяюсь к остальным домочадцам в гостиной, Джейн и Том неловко топчутся у дивана рядом с Джули, будто люди, устраивающие на ночлег дальнюю родственницу. Муж, разволновавшись, качает головой, и когда я понимаю, о чем они говорят, становится ясно, что не было смысла уничтожать улики в столовой.

Семь лет назад Том перенес свой кабинет в комнату Джули. Он не стал обсуждать это со мной и даже не сообщил, что решил бросить работу бухгалтера, ради которой мы и переехали в этот район, и заняться частной практикой как налоговый консультант. Однажды я проходила мимо этой комнаты и увидела, что она превратилась в тщательно организованный храм памяти Джули: место ее кровати заняли письменный стол и картотечный шкаф, молодежные плакаты сменились фотографиями нашей дочери в рамках. Я и без объяснений Тома поняла, что новый кабинет призван стать штаб-квартирой поисков, что тоску по пропавшей дочери муж намерен заглушить лихорадочной деятельностью. Но теперь, когда Джули вновь с нами, обстановка в ее прежней комнате отдает экзорцизмом.

— Я не возражаю против дивана, — говорит Джули.

— Пусть займет мою спальню, — предлагает Джейн, все еще топчась позади, как будто боится подойти слишком близко. Она смущенно держится за локоть и невероятно похожа на себя десятилетнюю, хотя я с болью замечаю, что наша младшая дочь выше старшей на несколько дюймов. Джейн смотрит на Джули не жадно, как Том, который, похоже, впредь ни на минуту не собирается выпускать ее из виду, а настороженно. — Я не возражаю, — добавляет младшая.

— Нет-нет! — протестует Джули. — Я не хочу никого тревожить.

У меня вдруг возникает отчаянное желание уложить ее между Томом и мной, как мы делали, когда в семь лет ее трясло от лихорадки. Это, разумеется, неосуществимо, однако гостиная вокруг нас кажется слишком открытой и просторной; большие окна угрожающе темнеют за занавесками.

— Том, может, вытащим надувной матрас? — предлагаю я. — Она сможет спать у себя в комнате, пока мы не уберем твой стол.

— С закрытой дверью мне будет легче, — признается Джули, и все решается. У нее нет ни туалетных принадлежностей, ни багажа, но вопросов никто не задает: Джейн без слов одалживает сестре футболку и шорты, а я нахожу запасную зубную щетку в упаковке. После того как суета утихает, Джули исчезает за дверью кабинета Тома, как солнце за облаком, а я гадаю, успокоят ее старые фотографии или встревожат.

К тому времени, как мы провожаем Джули в постель, заверяя, что она сама решит, идти ли завтра в участок, начинает светать. Когда я закрываю дверь нашей спальни, ноги у меня подкашиваются, но я все равно чувствую себя бодрее, чем все эти годы. Мысли мчатся в бешеном ритме, наскакивая одна на другую, пока я совершаю привычный вечерний туалет в ванной.

— Анна? — произносит Том таким тоном, словно окликает меня уже второй или третий раз. Я выхожу из ванной и вижу, что он лежит на своей стороне кровати и выжидающе смотрит на меня.

Не успев выяснить, чего он хочет, я неожиданно для себя выпаливаю:

— И что теперь делать?

— Она вернулась, — напоминает Том. — Больше ничего не нужно делать.

Я стягиваю джинсы, решив поспать в одной футболке.

— Она вернулась, — повторяет муж, как упрямый ребенок.

— Мы не знаем, через что ей пришлось пройти. — Вешая джинсы на дверцу шкафа, я думаю о визитке детектива, засунутой в задний карман. — Надо вести себя осторожнее.

— Лучше бы мы тогда проявили осторожность, — бросает он дрогнувшим голосом.

— Может, она уже не та, какой мы ее знали, — замечаю я, закрывая шкаф.

— Мы все изменились, — возражает Том и после долгой паузы упрекает: — Ты вообще не верила, что она вернется домой.

Я сажусь на край кровати, чувствуя, как его взгляд буравит мне затылок, и зажмуриваюсь, пытаясь вникнуть в обвинение.

Через мгновение я поворачиваюсь к Тому лицом.

— Я не верила, что мы найдем ее, — говорю я, надеясь, что он поймет разницу.

Муж не отвечает. Но когда я наклоняюсь, чтобы выключить свет на тумбочке, он отодвигается, и между нами пробегает холодок, точно ветерок сквозит через щель в стене. Том поворачивается на бок спиной ко мне, но такое временное отчуждение — тоже часть нашего брака: мы часто спорили в постели за эти годы. И каждый отстаивал свою правоту, зная, что утром мы все равно проснемся рядом.

Теперь, глядя на спину мужа, я думаю: «Джули дома. Теперь все будет хорошо».

Я снова вижу ее лицо таким, каким увидела на крыльце: едва знакомым, осунувшимся, с натянутой на острых скулах кожей.

— Спокойной ночи, — говорю я.

Я сплю до полудня и просыпаюсь от грохота кастрюль и гула голосов на кухне.

Знакомый сон. Тот самый, где появляется Джули, и я говорю: «Мне столько раз снилось, что ты вернулась, но теперь ты на самом деле дома». Я встаю, иду в ванную, плещу водой себе в лицо и смотрюсь в зеркало, ожидая, что изображение вот-вот начнет расплываться и таять. Но ничего не меняется. Теперь все и правда происходит на самом деле.

По телу пробегает дрожь, в голове появляется слабая боль. Я натягиваю вчерашние джинсы и спускаюсь на кухню.

Стол залит солнечным светом. Моя ослепительно белокурая дочь сидит у окна, все еще в футболке Джейн, которая ей великовата. Том лучезарно улыбается ей через стол, пока они болтают о разных пустяках: апельсиновый сок, погода, кому добавить омлета. Словно так было всегда. Потом входит Джейн со стаканом в руке и садится напротив Джули, и по спине у меня пробегает дрожь, когда я замечаю странную закономерность, вернувшуюся в нашу семью: по девочке с каждой стороны стола, четыре стороны на четверых. В голове всплывает цитата из блейковского «Тигра» про пугающую симметрию.

— Доброе утро, — говорю я с порога.

— Ты спала целую вечность, — замечает Джейн.

Но Джули вскакивает, в три прыжка подбегает ко мне и обнимает. Это застает меня врасплох. Сколько времени прошло с тех пор, как дочь через всю кухню бросалась меня обнимать? Едва я успеваю вдохнуть запах ее волос, она отстраняется и глядит на меня, схватив за плечи.

— Привет, мам, — произносит она чуть смущенно, и мгновение мы смотрим прямо друг на друга.

Я привыкла к лицу Джейн, в котором вижу собственные черты: острый нос и глубоко посаженные глаза. Вглядываясь в лицо Джули, я замечаю, что на нем нет ни родинок, ни прыщей, ни пятен, ни морщин.

Она идеальна.

Джули неловко отстраняется, и я понимаю, что все это время беззастенчиво пялилась на нее.

— Прости, — оправдываюсь я, — слишком долго не видела твоего лица.

— Еще бы, — вторит Том.

— Садись, я сейчас кофе принесу, — говорю я. — Как тебе спалось?

На плите стоит большая сковорода с остатками омлета, и я, внезапно проголодавшись, наполняю тарелку.

— Очень хорошо, — отвечает Джули, как вежливая гостья. — Надувной матрас оказался удобным.

— Она проснулась всего несколько минут назад, — перебивает ее Том. — Я все утро отвечал на телефонные звонки из полицейского управления: «Приходите в любое время». Что, по-видимому, означает: «Если не появитесь к девяти, пеняйте на себя». — Он мрачнеет. — Думаю, есть смысл навестить копов пораньше. Они стараются успеть до появления прессы. Уверен, ажиотаж может начаться с минуты на минуту.

Улыбка на лице Джули тает.

— Наверное, нам пора ехать в участок, раз мама проснулась.

Том накрывает ладонью ее руку, лежащую на столе:

— Мы подождем, сколько скажешь.

— Чем скорее поедем, тем скорее все закончится, — замечаю я.

Глаза Тома наполняются слезами, и я понимаю: он не хочет знать, через что прошла наша дочь. А вот я, как ни странно, хочу. Джули смотрит на меня с благодарностью:

— Да, давайте поскорее покончим с этим.

В глазах дочери читается, что она нуждается во мне, как ни в ком другом. Я не могу держать Тома подальше от полицейского участка, но могу уговорить его остаться в коридоре, а значит, Джейн тоже придется поехать, чтобы приглядеть за отцом.

— Пойдем, Джули, — зову я. — Подберем тебе что-нибудь из одежды. — Пожалуй, юбка подойдет, решаю я, оглядывая ее истощенное тело. Хотя понадобится пара английских булавок.

— Он сказал, что убьет меня, если я буду сопротивляться. Убьет всю мою семью.

— Вы ему поверили? — спрашивает Оверби.

Мы сидим в полицейском участке, в отдельной комнате с окнами из матового стекла и единственным столом: я, Джули, Оверби и молодая женщина-детектив по фамилии Харрис. Том, по просьбе Джули, ждет в вестибюле вместе с Джейн. Оверби хотел расспросить Джули наедине, но она переводит взгляд с его лица на мое, и он со вздохом приглашает меня войти. Я держу чашку черного кофе, настолько слабого, что можно увидеть пузырьки воздуха, прилипшие к внутренней стороне пластикового стаканчика, и прочитать оттиск серийного номера на донышке. Кофе принесла мне детектив Харрис — ну разумеется, — пока Оверби задавал вопросы моей дочери.

— Конечно, поверила, — говорит Джули. — Он приставил мне нож к горлу.

— Кухонный нож, — уточняет Оверби, сверяясь с записями, будто еще не изучил дело как следует, — взятый у вас дома. Другого оружия вы при нем не заметили?

— Ей было всего тринадцать, — вмешиваюсь я, но Оверби поднимает руку и кивает Джули, чтобы та продолжала. К моему удивлению, дочь и правда держится вполне спокойно.

— Насколько я помню, нет. Но я ему поверила. И если бы он решил похитить меня сейчас, когда я знаю, на что он способен, я бы все равно поверила. — Она переводит дыхание. — Выйдя из дома, мы сели в автобус рядом с аптекой, что на Мемориал-драйв, и поехали на автовокзал в центре.

— Вас кто-нибудь видел?

— Наверное, водитель автобуса, но я была слишком напугана, чтобы что-то сказать. На автовокзале он купил два билета. Мы сошли в Эль-Пасо. — Джули делает паузу, и взгляд у нее цепенеет. — Там он изнасиловал меня в первый раз.

— Вы помните, где это случилось?

— В каком-то мотеле. Хотя не помню, в каком именно.

— «Мотель номер шесть»? «Эконо-лодж»?

Она холодно смотрит на него:

— Извините, я не знаю. Мы пробыли там всего пару дней, а потом снова уехали. Мы постоянно переезжали. Он угнал машину в Эль-Пасо. — Оверби, не глядя на Харрис, делает едва заметный жест, и та что-то записывает. — И какое-то время мы ездили на ней, но потом он ее продал. Просто однажды вернулся без машины.

— Он оставлял вас одну?

— Да. Он меня связывал и вставлял кляп в рот, если собирался выйти. Кажется, мы были в Мексике, когда он продал машину, но я не уверена, потому что мне завязали глаза, а потом я долго сидела в кузове фургона.

У меня перед глазами проплывает одно из старых видений: кузов фургона, заклеенный скотчем рот моей дочери.

— Я не сразу сообразила, что он меня продал.

— Он — что?! — Оверби резко поднимает голову.

— Он меня продал, — повторяет она. — Их было пять человек. Или шесть.

Харрис качает головой и возвращается к стенографии.

— И те люди тоже?..

— Да. — Джули сухо усмехается. — Да, они тоже.

Я закрываю глаза.

— Миссис Уитакер, вам нехорошо? — Голос Харрис. Не открывая глаз, я погружаюсь в холодную черную пустоту, тело немеет. Слышу, как Оверби поправляет коллегу:

— Миссис Давалос вернула девичью фамилию.

Я открываю глаза, но мельтешащие черные точки рассеиваются не сразу.

— Все в порядке, — шепчу я, пытаюсь дотянуться до рук Джули, но она крепко сцепила их на груди.

— Вы могли бы опознать кого-нибудь из мужчин?

— Мне завязали глаза, — терпеливо повторяет Джули.

— Но вдруг что-то запомнилось? Какие-то особые приметы?

Она размышляет.

— Некоторые из них говорили между собой по-испански, хотя чаще помалкивали. Во всяком случае, у них я была пару дней, хотя точно не помню. Потом меня снова продали. На этот раз какому-то важному человеку.

Детективы многозначительно переглядываются.

— Кому?

— Имени я не знаю. Другие мужчины между собой называли его Эль Хефе[6], а когда обращались к нему — сеньором.

— Продолжайте, — спокойно просит Оверби, пока Харрис яростно строчит в блокноте. — Откуда вы узнали, что он важная персона?

— У него был огромный дом, целый жилой комплекс с телохранителями и прислугой, и он командовал множеством вооруженных людей. — Джули замолкает и вздыхает. — Только не спрашивайте, где находится его дом. Я не знаю. На улицу меня не выпускали.

— И сколько вы там пробыли?

— Восемь лет.

Позже я как можно лаконичнее пересказываю Тому историю нашей дочери — только самое важное, чтобы объяснить, зачем Джули перебирала в полиции фотографии пятидесятилетних мексиканцев с высокими лбами и жирными подбородками. Я упоминаю различные этапы ее пленения, но не ожоги сигаретами, которые она получила, когда попыталась сбежать. Не скрываю, что нашу дочь годами насиловали, но опускаю интонацию, с которой она говорила об этом: словно описывала сюжет скучного сериала. Я рассказываю мужу, что в итоге похититель устал от нее, но не поясняю, что она стала слишком старой для него, выйдя из подросткового возраста. Я говорю, что ей завязали глаза и доставили на вертолете на крышу одного из домов в Хуаресе, но скрываю, что охранник, скорее всего, должен был убить ее, а не отпустить. Я рассказываю о том, как она спряталась в кузове грузовика, чтобы пересечь границу, но не о том, как она боялась американских пограничников, поскольку сомневалась, что сможет говорить по-английски, вообще сможет говорить после стольких лет заточения. Рассказываю, как она выскочила из грузовика, пока тот стоял на светофоре, и убежала, но не о том, как она долго плелась на подгибающихся ногах вдоль трассы 1-10, невидимая с автострады, вроде тех оборванцев, которых мы стараемся не замечать, когда они толкутся на стоянках автозаправочных станций, прижимая к себе пакеты со своими жалкими пожитками.

— Боже мой, — бормочет Том себе под нос. Мы с ним сидим за кухонным столом, а девочки наверху спят в своих постелях. — Выходит, ее продали банде торговцев людьми, а потом какому-то наркобарону?

Даже странно, насколько в его устах эти фразы точнее складываются в связную историю, чем беспорядочные реплики дочери в комнате для допросов.

— Да, похоже на то.

Том наклоняется, опершись локтями о кухонный стол; он едва сдерживает себя, каждый мускул у него напряжен.

— А что сказали детективы?

— В общем-то, почти ничего. Просто брали у нее показания, задавали вопросы.

— Ну разумеется. Они не хотят упоминать вещи, которые могут нас разозлить. Например, торговлю людьми или принудительную проституцию. Наверняка они знают об этом, но попросту не могут остановить! — На последнем восклицании муж срывается на крик. Он больше не старается приглушить голос.

— Да, вероятно, они что-то знают. Харрис упомянула специальное подразделение…

— В штате есть специальное подразделение по борьбе с торговцами людьми, — удивляет меня своей информированностью Том.

Я вспоминаю, какую огромную работу он проделал, к скольким поисковым организациям присоединился — группы поддержки для родителей пропавших детей, сообщества в «Фейсбуке». Интересно, сколько еще он знает того, чего не знаю я?

— Подразделение сформировали пару лет назад, после большого скандала в прессе. Однако было уже слишком поздно, чтобы спасти Джули. Но, пожалуй, мы должны радоваться, что сейчас она сможет помочь полиции. — Том тяжело вздыхает. — Как она там держалась?

— Джули держалась… молодцом, — говорю я. — Учитывая обстоятельства. Но один из детективов сказал мне, что она в шоке и ей нужно обратиться к психотерапевту.

— Конечно. Я найду кого-нибудь.