Почему Бог выбрал эту обезьяну

Глава 10 Когнитивный взрыв

Продолжая разговор об особенностях человеческой личности, начатый в предыдущей главе, мы обратимся сейчас к тому, что, на первый взгляд, радикально отличает нас от наших ближайших предков и родственников в животном мире. Это когнитивные способности (и предрасположенность к ним) и, конечно же, язык. Этим проблемам посвящено довольно много книг, поэтому у нас есть возможность больше говорить о выводах, чем пересказывать обширные исследования.

а. Так ли мы отличаемся?

Ниже мы попытаемся взглянуть на те особенности мозга и поведения, которые отличают нас от других животных. Сразу стоит заметить, что эти различия носят количественный, а не качественный характер; провести ясную границу между людьми и не-людьми все равно не получится. Это довольно важный факт: дело в том, что в полуторастолетней полемике так называемых «креационистов» и биологов-эволюционистов первые настойчиво подчеркивали непреодолимую и таинственную «грань» человечности. В самом деле, с точки зрения философа, богослова или религиозного философа, такая грань должна быть: одно дело наша бессмертная душа, и другое — бессловесные твари, таковой душой обделенные, бедняжки. Напротив, биологи с большим усердием (и успехом) демонстрируют, что какое свойство человека ни возьми, непременно найдешь нечто подобное или у шимпанзе, или у какой-нибудь еще зверюшки.

Довольно долго наблюдалась своеобразная гонка: у нас есть душа, говорят одни, у животных нет… Тут, правда, вмешались более вменяемые христиане, которые усомнились в бездушности животных, а биологи нашли проявления явного альтруизма. Потом говорили о рассудке, о любви (что называли этим словом, отдельный разговор), потом самосознание… В этот момент все запуталось, потому что шимпанзе упорно не хотели отчитываться в своем самосознании… На краткое время таким разграничивающим свойством пытались считать юмор; что ж, шутки говорящей гориллы57 и в самом деле грубые и не слишком смешные. К сегодняшнему дню, пожалуй, только способность стыдиться еще держится в качестве критерия разграничения. И еще, увы, мировые войны.

На самом деле, идея о том, что непреодолимая грань непременно должна существовать, является предрассудком, основанным на чрезмерно буквальном понимании слов «и вдохнул в лице его дыхание жизни». Что вообще люди называют душою, тем более что в подавляющем большинстве соответствующих мест Библии имеется в виду жизнь? Это нечто бесплотно-порхающее, что невесть откуда берется и отправляется стенать в мрачные глубины Аида или лизать амброзию в садах Парадиза? Все бы ничего, только это небиблейская идея58; может быть, лучше воспользоваться словами Экклезиаста «участь человека и участь скотов — одна»59 и не пытаться бесплодно защищать древнюю религиозность на пустом месте? Современные теологи склонны, даже оставаясь в рамках традиционной терминологии, говорить не о туманной «душе», а о личности и не пытаться проводить грань в непроглядном мраке. С другой стороны, и отсутствие качественного различия между людьми и животными тоже еще не говорит, что «Бога нет». Так или иначе, четкой границы между нами и животными провести невозможно, даже если очень хочется. Наконец, нельзя не обратить внимания, что отсутствие возможности четкого разграничения еще не означает отсутствия различия.

б. Мозг, особенности психики и поведенческие склонности

За последнее столетие с лишним многие особенности человеческой психики и поведения были исследованы в сравнении с аналогичными способностями человекообразных обезьян, причем главным образом количественными методами. С 80-х годов прошлого века к этому прибавились еще и молекулярно-генетические методы и методы нейронаук. Основной вывод, пожалуй, на сегодняшний день можно сформулировать приблизительно так. Все особенности человеческой психики и поведения имеют аналоги в психике и поведении человекообразных; разница в выраженности тех или иных свойств.

Так, у нас намного больше, чем у обезьян (и общих с ними предков), выражена и способность, и потребность, и склонность коммуницировать с себе подобными. В отличие от обезьян, мы гораздо более чувствительны к социальным стимулам. Мы способны оперировать значительно бóльшим числом поведенческих программ и выбираем между ними, лучше ориентируясь в окружающей обстановке.

В отличие от обезьян, мы в меньшей степени привержены ритуалам. Впрочем, задержимся здесь на минуту. Дело в том, что склонность к ритуальному поведению — общая черта позвоночных, в том числе млекопитающих с большим мозгом. На поддержание мозга в рабочем состоянии (собственно, на поддержание потенциала покоя в миллиардах нейронов и восстановление его после потенциала действия) расходуется громадная энергия. В спокойном состоянии бездумья наш мозг, на который приходится около 2% массы тела, расходует около 10% всей энергии организма. При интенсивной работе эта доля вырастает до 20—25%. Всякий раз думать, как поступить, подбирать нужную программу поведения, задействовать громадные сети нейронов для выработки новых программ очень энергозатратно. Мало кто может себе это позволить. Поэтому мозг, если это возможно, ради экономии энергии включает готовую поведенческую программу всякий раз, когда это возможно — и когда невозможно.

Хорошо отработанный ритуал дает возможность сильно сэкономить на работе мозга. Вот поэтому все мы (животные) — в той или иной степени рабы ритуалов. Если вы много лет ездили на машине, у которой бак справа, а потом сменили ее на ту, у которой бак слева, вам еще не раз придется на заправке сталкиваться с тем, что вы неправильно подъехали. Впрочем, это мелочи по сравнению с тем, что бывает, когда меняют бензиновый двигатель на дизель…

Если енот-полоскун полоскает живого краба, избегая его клешней, он будет это делать, даже если вы дадите ему вынутый из холодильника кусок рыбы. Если обезьяны привыкли, что в 6 вечера им приносят бананы, они будут беспокоиться, когда этого не произойдет. Если вы… впрочем, достаточно. Люди очень склонны повторять одни и те же действия и нервничать, если что-то идет не так. Но в гораздо меньшей степени, чем обезьяны. Нас не так-то легко поставить в тупик простым изменением обстановки. Зато мы с легкостью превращаем в ритуал и доводим до автоматизма самые разные технические приемы — от изготовления ашельских рубил до переключения передач в механической коробке.

Указанная склонность к ритуальному поведению проявляется и в нашей современной жизни, может быть — в лишь немного завуалированных, по сравнению с гейдельбергским человеком, формах. Как много споров, конфликтов, а то и войн произрастают на этой сугубо биологической почве! Как часто мы защищаем привычное не потому, что оно правильно, а потому, что это свойство мозга — сопротивляться переменам в ритуализованных формах поведения. Для примера вспомним раскол между старообрядцами и никонианами из-за перстосложения… Или конфликт между живущими вместе поколениями семьи из-за того, как правильно мыть посуду… А кто-то вспомнит, как трудно было переходить с Norton Commander на Windows 3.11 (поверьте, это было действительно трудно) … Склонность к следованию ритуалу вне зависимости от того, насколько он действительно важен и осмыслен, очень осложняет жизнь человечества — упрощая ее в мелочах, конечно.

Здесь сказывается еще одно характерное свойство нашей психики: эмоциональные оценки у нас предшествуют рациональным. Отделы мозга, отвечающие за общую эмоциональную оценку ситуации (в том числе миндалина и гиппокамп, но не только они) срабатывают довольно быстро, и вдобавок в мозге выделяются нейромодуляторы, влияющие на его состояние и активность. А рациональные основания для наших реакций подыскивает в первую очередь префронтальная кора, которая активируется чуть позже (хоть и ненамного)60.

В результате мы сначала ненавидим, а потом придумываем, почему мы это делаем. Мы сначала влюбляемся, а потом (и то не всегда) находим те или иные достоинства в предмете своего обожания. Мы сначала упрямимся в следовании привычному ритуалу, а потом пытаемся объяснить себе (и другим), почему мы это делаем. Поскольку временная разница невелика, мы часто уверены, что наше отношение к тому или иному объекту, субъекту, идее или обычаю сугубо рациональны и убедительно обоснованы. Но, на самом деле, это чаще всего далеко не так. Честно сказать «мне это просто не нравится» нам очень трудно, точно так же, как признаться, что наши «рациональные» основания для агрессии — надуманные. Почитайте Свифта о войне тупоконечников и остроконечников, историю догматических споров или «обезьяньих процессов»… Или историю большинства войн.

И вот поэтому нам так трудно слышать «не судите» и «любите друг друга». Как же можно любить ближнего, если я могу привести кучу аргументов, почему он гад…

Еще одна важнейшая особенность психики нашего вида — способность держать в оперативной рабочей памяти одновременно довольно много объектов. Это могут быть слова или детали окружающей обстановки, жизненные потребности или социальные связи сородича, грамматические конструкции или зрительные образы, словом — что угодно. У обезьян число таких одновременно удерживаемых в памяти объектов примерно 2—3. Для людей обычно указывают цифру 7±2, то есть от 5 до 9. По моим личным нестрогим наблюдениям, здесь наблюдается гендерное различие: у современных мужчин это число обычно ближе к 5, у женщин — ближе к 9; возможно, подобная тенденция наблюдалась и у предков…

На практике это громадное различие, дающее нам возможность понимать сложные фразы и планировать многоэтапные действия, учитывать и помнить длинные последовательности событий и сопоставлять факты. И все же это количественное, а не качественное различие.

Пожалуй, одним из самых поразительных свойств человеческого мозга является способность и склонность к выявлению причинно-следственных связей. У приматов, в первую очередь — человекообразных, эта способность тоже наблюдается, хотя и в меньшей степени. И это снова вопрос степени выраженности свойства, а не его наличия или отсутствия. В разнообразных обстоятельствах окружающего мира мы склонны выявлять причины и следствия и использовать их. И нет, я отнюдь не имею в виду такую позднюю вещь, как экспериментальная наука — хотя она, безусловно, ярче всего выявляет это свойство нашего мышления. Понимание причин того, что происходит вокруг нас — смены сезонов и поведения дичи, чувств и мотиваций социальных партнеров и еще бесконечного списка других феноменов — дает возможности прогнозирования событий и своих действий.

…завоевать свою первую добычу Чуггу и Геггу61 хотелось больше всего на свете. Когда это произойдет, старый Кракк проведет им рубилом черту на лбу, и все узнают, какие великие охотники родились в племени амму. Ну, и девчонки тоже, конечно, куда же без этого.

К востоку от стоянки амму лежала громадная котловина, поросшая редкими и хилыми деревцами. Чугг и Гегг каждое утро, прежде чем начать тренироваться в работе над каменными рубилами, бегали на ее край, чтобы взглянуть, пришли ли антилопы. Старый Кракк посмеивался над ними в душе62, но был рад тому, что в племени подросли новые охотники. Поначалу братья просто сообщали Кракку, что антилоп нет, а потом стали спрашивать, где же они. Кракк объяснял им, что антилопы любят сочную зеленую траву и приходят, когда начинается сезон дождей. «Вот, дождь идет уже второй день, где же они?» — терпению мальчишкам еще предстояло долго учиться.

А через неделю Чугг и Гегг увидели на дальнем восточном краю котловины несколько лохматых голов. Они были отчетливо видны на фоне рассвета: мелкие подвижные точки. Поначалу им даже показалось, что это идут антилопы, но потом по движениям они догадались, что это люди, охотники юмби, живших на востоке за котловиной. «Небось, такие же мальчишки, мечтающие о своей первой добыче», — проворчал Кракк, недовольный появлением юмби; увы, это слишком часто заканчивалось дракой. В такой драке два года назад погиб его сын, и Кракк никогда больше не забывал об этом.

Дальше — больше, как аммы на западе и юмби на востоке, на северном краю котловины замелькали бырры. А саванна все зеленела. Уже и женщины аммов начали волноваться, потому что приносимой пищи становилось все меньше. Фрукты еще не созрели, а искать коренья и вытягивать их из маслянистой грязи становилось все труднее.

Наконец, сам старый Кракк отправился спозаранку с Чуггом и Геггом на вершину холма, чтобы взглянуть на котловину. Он знал ее как свои пять пальцев: вот уже шестнадцать поколений аммов добывали здесь антилоп. На дне котловины разгуливало несколько десятков ярких розовых птиц с изогнутыми шеями, постоянно опуская голову вниз и вскидывая ее вверх. Увидев их, Кракк сказал братьям: «Ну вот, юмби и бырры тоже не пропадут»; что он имел в виду, Чугг и Гегг так и не поняли.

А наутро Кракк собрал племя (Чугг и Гегг встали перед ним первыми) и повел их в холмы на западе. Некоторые женщины недоумевали, да и кое-кто из мужчин ворчал, не понимая, зачем их ведут совсем не в ту сторону. А уж досаду Чугга и Гегга и не описать: они подумали, что вождь решил увести племя запасать дикую редьку на возвышенности. На самом деле, там, на западе, была такая же равнина, как везде, не считая котловины антилоп, но она и впрямь была чуть выше того места, где жили аммы.

По мере подъема Кракк становился все осторожнее, а пройдя несколько тысяч шагов… конечно, аммы не умели считать больше, чем до двадцати, и то, если все пальцы были целы, но не говорить же, что они прошли восемь километров… словом, прошагав часа два, Кракк жестом приказал всем лечь и ждать его, а сам вместе с Чуггом и Геггом медленно пополз к вершине ближайшего холма. И оттуда они увидели антилоп. Их было много, очень много, и ни юмби, ни бырров вокруг…

Нагруженные добычей, еле живые от усталости, аммы возвратились в стойбище лишь затемно. Кракк не стал дожидаться утра и в неровном свете костра провел черту на лбу и Чугга, и Гегга, и торжественно вручил им по куску добытой ими антилопы. Гегг, обладавший чуть лучшим слухом, услышал поодаль хихиканье девчонок…

После того как все насытились и большинство стали укладываться спать, братья — как только что ставшие взрослыми, они должны были всю ночь оберегать аммов (и их добычу, кстати) от хищников — подобрались поближе к костру, где старый Кракк следил за тем, как коптилось мясо. «Откуда ты знал?» — спросили они его. «Птицы рассказали мне», — ответил старик. «Что они тебе рассказали?» — изумились братья. И Кракк объяснил им: эти розовые птицы едят то, что находят в воде. Раз они были в котловине, значит, вода уже стоит там по колено, просто этого не видно из-за травы и дождя. А раз так, антилопы туда не пойдут. Значит, идти им некуда, кроме возвышенности на западе: в остальных местах либо топко, либо живут люди. Вот и все.

В тот год Чугг и Гегг узнали от вождя еще очень многое, а через год у них родились дети, у Чугга — сразу двое; в племени такое бывало очень редко. А юмби и бырры, попытавшись добыть тех самых птиц, остались ни с чем и на следующий год ушли. Вся равнина, на сколько хватало глаз, теперь принадлежала разраставшемуся племени аммов…

Запоминание причинно-следственных связей, столь характерное для нашего вида и наших ближайших предков 1—1,5 млн. лет, на самом деле — палка о двух концах. Конечно, когда дело касается технологий, будь то охота, обработка камня, отслеживание сезонных изменений погоды и так далее — это прекрасно и крайне полезно. Еще важнее для людей (и наших предков) отслеживание и запоминание всего, что связано с социальной иерархией и репутациями соплеменников: хоть в процессе естественного отбора у нас и выработалась склонность к альтруистическому, просоциальному поведению63, противодействие обманщикам, тем, кто старается получать ресурсы, не вкладываясь самому, жизненно необходимо.

Между прочим, логика «раз он так поступает, значит, он бяка», которой снабдила нас эволюция, — это то, от чего приходится избавляться или по меньшей мере держать под контролем для того, чтобы подняться на уровень «не судите, да не судимы будете».

Но главная беда в том, что мы часто видим причинно-следственные связи там, где их нет. И ладно бы речь шла о заблуждениях относительно природных явлений: научный метод и эксперимент рано или поздно расставят все по местам. Гораздо более опасное дело — «наблюдение и запоминание» отсутствующей причинно-следственной связи между человеческими действиями магического характера и природными или социальными явлениями. Наши не столь далекие предки (я в данном случае имею в виду людей поздней дописьменной и раннеписьменной эпохи) полагали, что для установления погоды, благоприятствующей урожаю, или достижения победы над соседями следует принести соответствующему истукану в жертву тучного тельца, а если ничего не вышло, то истукана можно и высечь.

Как я уже говорил выше, магия не работает, но она так привлекательна и от нее так трудно отказаться! Одного-двух случайных, подчеркиваю, случайных совпадений оказывается достаточно, чтобы людям казалось, что причинно-следственная связь есть. Великолепная наскальная живопись, изображающая тарпанов в сценах охоты, африканские, или азиатские, или американские попытки умилостивить предков или духов земли… Все это тысячелетиями отравляет человеческую ментальность — не потому что люди так глупы (вовсе нет). Именно склонность видеть причинно-следственные связи даже там, где их нет, необходимая для нашего выживания в природе, укоренила эти магические практики в нашей природе, в устройстве нашего мозга — вплоть до сего дня, когда критическое научное мышление дает нам шанс освободиться. Ну, то есть если совсем честно, то шанс освободиться от магии дают людям и пророки Израиля, и больше всего Благая Весть Иисуса Христа — но нет впечатления, что тем шансом мы воспользовались. «Поставить свечку от неприятностей на работе», «подкупить» Всемогущего — вполне современные явления.

Итак, Создатель путем естественного отбора снабдил нас потрясающей способностью видеть причины и следствия, но эта же способность приводит нас к кощунственным попыткам повлиять таким путем на тварный мир, а то и на Него Самого. И поди еще избавься от этого в себе.

При восприятии и наблюдении того или иного явления окружающей жизни, природной или социальной, в человеческом мозге формируются группы нейронов, внутри которых сигнал проходит быстрее и с меньшими энергозатратами; это достигается, грубо говоря, за счет сужения синаптических щелей. Нейромедиаторам, выделяемым через пресинаптическую мембрану, нужно преодолеть меньшее расстояние до своих рецепторов на пост-синаптической мембране, а значит, на это требуется меньшее время. Влияние нейромодуляторов и всего остального «мозгового контекста» на этот процесс будем считать подробностями и оставим за кадром.

Чем чаще вы видите одно и то же явление, тем с большей легкостью срабатывают соответствующие нейронные контуры. И если мы наблюдаем нечто, более или менее похожее на то, что нам уже известно, мы склонны задействовать уже известные аналогии, уже существующие нейронные контуры. Это позволяет людям создавать категории объектов и явлений, обобщая результаты наблюдений. Вариантов бесчисленное множество, от «все антилопы съедобные» до «все мужчины — свиньи», от «все камни раскалываются» до «у всякого движения есть причины», от «все, склонные к доминированию, опасны» до «все дети похожи на родителей».

Как и в случае с выделением причинно-следственных связей, склонность к обобщениям тоже не всегда бывает уместна — однако это свойство человека необходимо и для выживания, и для развития интеллекта.

У описанного феномена (склонности к поиску причинно-следственных связей и обобщению) есть как положительные, так и отрицательные следствия. С одной стороны, понимание того, как меняются наши отношения с другими в зависимости от нашего поведения, дает нам целый спектр возможностей — от создания союзов до понимания Откровения. С другой стороны, это становится механизмом манипуляций Другим (и другими), порой весьма неприглядных. Я уж не говорю о делении людей на категории: иногда это просто понимание социальной структуры, а иногда — расизм.

в. Социальный интеллект

Способность людей находить способы совместного существования в группе поразительна. Мы меняем свое поведение, подстраиваясь под общие цели и задачи группы, мы учитываем множество индивидуальных особенностей друг друга, мы довольно успешно манипулируем другими людьми — и все это по большей части бессознательно. На рубеже 20—21 вв. именно эти наши возможности многие, если не большинство, считают фундаментом того беспримерного когнитивного развития, которое характерно только для истории нашего вида.

Социальный интеллект включает еще и способность прогнозировать, к чему приведут наши действия не только в виде материальных результатов, но и в социальных отношениях. Мы также можем прогнозировать чувства и действия других людей и постоянно этим пользуемся. Если человек понимает, что его поступки приведут к негативным эмоциям или агрессии со стороны другого человека, он вполне в состоянии воздержаться от этих поступков — или завуалировать их благовидными предлогами. Часто именно так мы и делаем не только ради избегания чужой агрессии, но и ради манипулирования другими. Если мы хотим вызвать позитивные эмоции других людей, мы вполне в состоянии придумать, как именно этого добиться. Нет нужды пояснять, как мало в этом манипулировании достойного, но из песни слова не выкинешь.

Поддержание и повышение своего социального статуса, нахождение определенного безопасного места в социуме и понимание структуры межличностных альянсов в той группе, где мы находимся, — все это создает мотивации наших поступков. Пожалуй, можно добавить, что для людей сеть социальных отношений, в которых они находятся, является заметно более важным предметом внимания, чем для других животных. Способность к формированию альянсов и коалиций, изыскание способов улучшить свою репутацию и социальный статус называют социальным (а еще макиавеллиевским) интеллектом.

Социальный интеллект базируется на теории ума; в частности это означает, что для понимания других у людей формируется модель себя — мы коснулись этого в предыдущей главе. Именно модель себя обеспечивает нам способность поставить себя на место другого. Во-первых, так мы понимаем другого человека, а во-вторых, это становится основой нашей этики. Довольно важно, что модель себя также становится основой самосознания, основой формирования личности.

Да, мы судим о других по себе — но опыт социальных отношений довольно быстро приучает нас (если мы обладаем хоть каким-нибудь, тем более социальным, интеллектом) понимать, что другие люди — другие. Похожие, но другие, тоже являющиеся самостоятельными существами.

Все это срабатывает, когда люди пытаются строить «социальные» отношения с Богом. На более примитивных стадиях, особенно если дело отягощено магией, образ Бога получается до карикатурности антропоморфным; впрочем, у нас все получаются антропоморфными, от Змея Горыныча до серого волка… И да, мы приписываем Ему реакции, мотивации и эмоции аналогично тому, как делаем это в отношении соплеменников. В результате самая оболганная личность в человеческой истории — именно Бог. На избавление от антропоморфизма, на понимание людьми слов «Мои пути — не ваши пути и Мои мысли — не ваши мысли»64 уходят буквально тысячелетия, этому так или иначе посвящены усилия и судьбы почти всех библейских пророков.

Но не будь у нас этой способности, пусть с ошибками и провалами, заблуждениями и прозрениями, но все же понимать личность другого, мы и Бога не смогли бы пытаться понять и построить жизнь вместе с Ним. В каком-то смысле человеческий путь от павиана к человеку неизбежно подразумевает включение Бога в свой социум и, наоборот, включение себя в Его социум. Поразительно, что Он на это соглашается, говоря «приходящего ко Мне не изгоню вон»65.

г. Когнитивный взрыв

Развитие человеческого разума шло очень медленно. Туповатые поколения сменялись следующими такими же, потом еще и еще. Сотни тысяч лет оставались неизменными технологии и культура, социальная структура групп и экологическая ниша. Быть может, если бы не перемены климата и экосистем, могло и дальше ничего не меняться. Но, возможно, для развития разума были и более утонченные причины, чем изменения климата. Мы попытаемся описать то, что происходило, предполагая, что именно так все и происходило; так будет намного проще. Однако в реальности все могло быть не совсем так, конечно. Или даже совсем не так…

Живые организмы существуют в условиях естественного отбора и вынуждены приспосабливаться не только к выживанию в окружающей среде, но и к тому, чтобы оставить как можно больше выжившего потомства. Конечно, основным источником изменений для большинства видов являются изменения генетические. Иногда это просто «обыкновенные» мутации, которые случайным образом происходят всегда с более или менее постоянной частотой. Иногда это нечто более изощренное, как изменения в генах-регуляторах, отвечающих за порядок включения генов в процессе индивидуального развития, или нечто еще более хитрое, вроде метилирования ДНК — здесь мы волевым усилием остановим перечень примеров. Наследственная изменчивость прекрасно работает (если перемены в окружающей среде не слишком радикальны), но это процесс вполне случайный и довольно медленный. А главное — это не единственный путь приспособления.

Для животных, обладающих сложным поведением, социальных, всеядных — таких, какими были наши предки — есть другой путь, и этот путь — поведенческие адаптации. Новые способы обработки камня или новые способы и объекты охоты — именно поведенческие адаптации. Олдувайские технологии не записаны в наших генах, иначе мне пришлось бы не набирать этот текст на ноутбуке, а высекать в камне… И да, эти формы поведения увеличивают эффективность добывания пищи, что сказывается на выживании многочисленного потомства — более многочисленного, чем у тех, кто этими навыками не обладает. Но вот беда: подросшее потомство не обладает этими поведенческими адаптациями, потому что их технически невозможно записать в генах (максимум — предрасположенность по эффекту Болдуина), да и не сделать этого за одно поколение. В результате для эволюции в сторону большего ума требуется достаточно высокая способность к обучению, обучаемость. Что ж, пластичная система межнейронных связей в неокрепшем детском мозгу нам в помощь.

Но крупный мозг чрезвычайно затрудняет жизнь (не сочтите за сарказм, я не про горе от ума). Крупный мозг требует гигантской энергии, которую очень непросто добыть в нужных количествах. Это невозможно, если по полдня пережевывать малопитательную водянистую пищу вроде обезьяньей. А за животной пищей нужно бегать… Крупный мозг делает роды трудным и опасным предприятием, подвергая опасности и мать, и детеныша… Крупный мозг в сочетании со стремлением к социальному доминированию и «закулисным» манипуляциям соплеменниками — тоже не слишком приятный набор. Одним словом, отбор накладывает строгие ограничения на рост размеров мозга в ряду поколений. Может быть, именно это, да еще и обилие легкодоступной пищи сделали обезьян обезьянами…

Для того чтобы размер и возможности мозга наших предков возрастали, необходимы какие-то другие дополнительные стимулы и механизмы. И правдоподобные гипотезы об этом появились в конце 20 — начале 21 в. — или, может быть, это стоит считать вариантами одной гипотезы66.

В природе большая часть живых организмов подвергается так называемому половому отбору, о котором мы уже упоминали выше. Самки (самцы тоже, но самки в первую очередь) выбирают для размножения не любого встреченного на жизненном пути самца, а того, кто по их представлениям (чаще всего генетически обусловленным), сможет стать отцом более жизнеспособного потомства и лучше о нем заботиться; мы обращались к этой теме, говоря об эволюции моногамии. Самцы в свою очередь приспосабливаются к тому, чтобы как можно более ясно и убедительно донести до самок информацию о своей «профпригодности». В результате признаки, по которым самки судят о качестве генотипа самцов, порой гипертрофируются до крайней степени, как павлиний хвост. Этот механизм получил мудреное название «фишеровское убегание».

К счастью, у наших предков хвостов не было, поэтому эволюционная судьба павлинов нас миновала (судя по современной моде — только отчасти миновала, если честно). Скорее всего, в конкуренции за благосклонность женщин (их уже явно нельзя называть самками!) наши предки мужского пола прибегали не к дорогостоящим, вредным и опасным анатомическим признакам, а к поведенческим. Обаятельная улыбка или умение делать особо эффективные орудия, умение добыть зебру (именно умение, а не сама зебра!) или умение шуткой разрядить конфликтную ситуацию в змеином клубке единомышленников… Любые своеобразные поведенческие формы, простые и сложные, легко выучиваемые и труднопостижимые — у наших предков, как и у нас, дают преимущества при половом отборе. Склонность к заботе о других в том числе, как мы говорили в разделе о моногамии. Так ли много изменилось за миллион лет, чтобы нужно было объяснять дальше?

Эти поведенческие приспособления, необходимые и для выживания, и для успеха в половом отборе, получили название мемы67. Их возникновение, распространение и влияние в информационном обществе — отдельная тема, обсуждения которой я хотел бы избежать. Важно, что мемы отчасти подобны генам; они могут передаваться (не только по наследству), отличаться по размерам и сложности, мутировать, влиять друг на друга и исчезать, образовывать суммарный мемофонд личности и социума. Но, в отличие от генов, передача мемов происходит быстро, в пределах одного поколения: вы просто подсматриваете его у другого человека и пытаетесь воспроизвести. Если сможете.

Для того чтобы перенимать поведенческие мемы, требуется, во-первых, обучаемость, а во-вторых, достаточный объем памяти, особенно если они сложны. Простые мемы, вроде вежливого кивка при встрече, легко выучить и запомнить — но их моментально выучивают все, и они перестают приносить репродуктивные преимущества. Более сложные мемы в состоянии освоить только те, кто обладает высокой обучаемостью и памятью, и репродуктивные преимущества получают именно они.

Вот, собственно, и все: возникает положительная обратная связь между сложностью и разнообразием поведения (количеством и качеством мемов) и размером мозга (его интеллектуальной мощью). И в какой-то момент начинается взрывной рост мозга и его когнитивных возможностей, дающий уже не только репродуктивные, но и в целом эволюционные преимущества. И эти преимущества столь велики, что к ним, скорее всего, подверстываются и изменения анатомии и индивидуального развития. Такое фишеровское убегание по пути увеличения возможностей мозга получило название когнитивного взрыва.

В результате когнитивного взрыва в популяции быстро распространяются гены, обеспечивающие лучшую обучаемость, память и когнитивные возможности в целом. Замедление взрывного развития интеллекта наступает, когда на него накладывают непреодолимые ограничения анатомия и энергозатраты — что и произошло с нашими не столь отдаленными предками. Поспешу утешить читателя: мы используем возможности нашего мозга далеко не полностью, так что можем еще увидеть новый когнитивный взрыв…

Я не стану предполагать, когда и у каких людей произошел когнитивный взрыв; возможно, нечто подобное происходило не один раз. Но уж как минимум один раз это наверняка произошло. А потом наступило уже упоминавшееся бутылочное горлышко.

д. Бутылочное горлышко

Любая популяция в природе обладает определенным генетическим разнообразием. В ее генофонде встречаются разные аллели почти каждого гена, и сочетания этих аллелей определяют бесчисленное множество вариантов, особенно если вид размножается половым путем, как мы. Аллели, влияющие на жизненно важные признаки, менее разнообразны, так как все уклоняющиеся варианты быстро отсекаются естественным отбором (его стабилизирующей формой). В тех аллелях, которые не испытывают такого давления отбора, накапливается больше изменений, и эти гены становятся разнообразнее. И все они накапливают множество незначащих изменений, которые не проявляются в фенотипе (строении организма). Если меняются природные условия, из безбрежного моря генетического разнообразия извлекаются более жизнеспособные варианты, и вид, меняясь, приспосабливается.

Все это прекрасно работает, пока численность популяции велика и ее генетическое разнообразие тоже велико — ну, еще желательно, чтобы популяция была панмиктической, то есть вероятности любых сочетаний аллелей были более или менее сходными, если не равными. Но в реальности так бывает далеко не всегда.

…клагги жили на берегах этого озера с незапамятных времен. Собственно, не такая и длинная память у них была — просто они уже не помнили тех вождей, которые привели их сюда. Окрестности озера изобиловали пищей; хищников тут было поначалу тоже немало, но и львы, и леопарды, и гиены, и многие другие предпочли покинуть эти места, не выдержав конкуренции со сплоченными группами этих ненавистных бывших обезьян. Среди леопардов ходили слухи, что где-то далеко на севере живут какие-то хищники, которые охотятся стаями, как люди — но здесь их не было. А все остальные все больше и больше рисковали остаться без пищи и — уходили подальше.

Племя клаггов росло и множилось. Когда их становилось слишком много, племя разделялось и новая группа уходила жить дальше по берегу озера или впадавших в озеро рек. Но все они оставались клаггами. Когда нужно было защищаться от племен, приходивших туда, где жили клагги, они посылали за мужчинами из соседних кланов и общими усилиями прогоняли пришельцев. Между собой клагги, случалось, тоже ссорились и даже дрались, особенно в голодные годы.

Несколько раз в год клагги собирались вместе ради охоты на слонов. Для того чтобы окружить стадо и загнать слонов к обрыву, нужно много охотников. В начале сезона дождей, когда слоны приходили в ту местность, где жили клагги, один из вождей — тот, на чьей территории слоны показывались первыми, — отправлял членов своего клана — мужчин, женщин и подростков — к соседям и собирал всех к большому камню, лежавшему на берегу озера. Клагги так и называли его: камень слонов.

Это было удивительное и пугающее зрелище: клагги не любили большого скопления людей. Когда на расстоянии вытянутой руки от любого клагга оказывалось больше трех-четырех человек, он терял самообладание, его начинало тошнить и трясти, и он спешил отойти подальше68. А удивительным было то, как разнообразны были клагги: рослые и приземистые, рыжеватые и черноволосые, с кожей совсем темной и посветлее, кривоногие, как древние бырры, и стройные, как соседние юмби. Лица тоже были самыми разными, и это тоже пугало клаггов. Тридцать, а то и пятьдесят лиц и имен они могли запомнить и отличать, но когда их было в пять раз больше, клаггам казалось, что перед глазами все мелькает и кружится, и они часто усаживались на землю.

Еще тяжелее был день, когда раз в год клагги обменивались женщинами у того же слоновьего камня. На самом деле, женщины оставались дома, приходили только вожди и юноши, в этот год ставшие взрослыми, и девушки. Иногда это были целые группы, которые после дня женщин уходили далеко на край территории клаггов и поселялись на пустом месте.

В 5238 год после заселения клаггов (по нашему счету это 614975 до РХ), за луну до дня женщин, в эти места началось нашествие аммов — тех самых аммов, которым суждено было населять эту местность следующие десять тысяч лет. Несколько окраинных кланов вступили с ними в битву, но аммы были сильны и многочисленны… Много клаггов погибло в ту луну. И в день женщин к слоновьему камню собрались все клагги: старики, женщины, дети, мужчины, подростки. Если бы кто-нибудь из них умел считать, он насчитал бы четыре сотни человек. И почти столько же было аммов.

К вечеру все было кончено, не больше трети клаггов медленно уходили на север, где простирались бедные пищей ненаселенные земли. Аммы не то чтобы гнались за ними — скорее, они хотели убедиться, что клагги ушли и не вернутся больше. Теперь это была равнина аммов.

А клагги все шли и шли. Сначала умерли старики, потом дети. Через две луны начали умирать и взрослые — сначала мужчины, потом и женщины. Через три луны после побоища к суровым горам на дальнем севере приблизилась лишь крохотная горстка клаггов. В ней были всего четыре взрослых мужчины и пять женщин — больше никому не удалось спастись. Но теперь они достигли по-настоящему пустых земель.

Эти четверо были братьями, трое — родными, а четвертый был им кузеном. Очень похожие друг на друга, с высокими лбами (что не так уж часто встречалось у медлительных и тугодумных клаггов), они потому и выжили, что лучше других умели понимать друг друга и поддерживать. А еще все они не болели сонной болезнью, выкосившей по дороге большую часть клаггов. Женщины братьев тоже умерли по дороге, поэтому их женщинами стали те, что выжили и дошли с ними до гор.

Клагги поселились здесь на долгие годы, их снова стало довольно много. Но они быстро забыли, какими ярко-рыжими бывают девушки, какими шоколадно-коричневыми бывают мужчины: и у братьев, и у их новых женщин была темная кожа и темные волосы. И если в семьях новых клаггов рождались и становились взрослыми подряд три мальчика, их снаряжали всем племенем, отдавали им тех девушек, которых они выбирали, и навсегда отправляли в долгий путь на север…

Эффект «бутылочного горлышка» (он же дрейф генов) заключается в том, что в тяжелые времена, при климатических переменах, голоде, миграциях и т. п., из исходно большой и генетически разнообразной популяции выживает лишь малая часть. При этом сохраняется малая доля исходного генофонда, так что гены, редкие в исходной большой популяции, могут теперь встречаться у большинства, а то и у всех.

В человеческой истории «бутылочные горлышки» имели место бессчетное множество раз. Начало практически каждой группы гоминид, которую сегодня различают как отдельный вид, происходило именно так. Как минимум наши непосредственные предки проходили через «бутылочное горлышко», когда вышли из Африки, а скорее всего, и еще раньше и еще позже. И всякий раз значительная часть генофонда утрачивалась. Впрочем, нельзя сказать, что возникающий новый вид или популяция при этом много теряли. Генетическое разнообразие — полезная вещь для тех, кто эволюционирует традиционным путем. Но не настолько, чтобы держаться за него любой ценой…

Для эволюции человека эффект «бутылочного горлышка» был чрезвычайно полезен. Благодаря ему в новой малочисленной популяции закреплялись и становились преобладающими аллели, обеспечивающие когнитивный взрыв. Без этого они растворились бы в общем генофонде массовой туповатой популяции, где умные люди были бы редкостью, как алмазы в помойке. Или вы считаете, что так и произошло?