Почему Бог выбрал эту обезьяну

Глава 8 Доверие, сотрудничество и обман

В том образе жизни, который мы видим у современного человека и предполагаем у его предков, существует целый комплекс проблем, связанных с эволюцией социальных отношений, которые можно назвать социальным доверием. Строго говоря, проблема так или иначе существует у всех животных, ведущих социальный образ жизни — от муравьев и пчел до человека включительно. Однако в процессе эволюции разные виды находят разные пути решения этой проблемы.

В одних случаях социальные животные обладают четко разграниченными социальными ролями, причем эти роли определяются генетически и/или особенностями развития особей. В качестве примеров можно привести общественных насекомых, вроде муравьев, пчел или термитов. В муравейнике или пчелином рое одни заняты добычей пропитания, другие (часто генетически другие) — постройкой сот, третьи — войной с соседями, а несколько — размножением. Рабочие особи могут быть гаплоидны и не размножаться по определению, их функция может быть постоянной или меняться в зависимости от обстоятельств… Такое сообщество насекомых является своего рода сверхорганизмом, в котором все особи служат единственной цели — передаче генов следующему поколению. Это сложно устроенные и разнообразные системы, изучение которых столь увлекательно, что об этом написано множество книг. В таких сверхорганизмах имеет место постоянная и обязательная кооперация, запрограммированная генетически (кстати, это означает, что такая кооперация тоже должна эволюционировать). Вариантов «уклониться» от общественных обязанностей у социальных насекомых очень мало; честно говоря, их практически нет вообще. Все, кто уклоняются, обречены.

Как обычно, в реальности все не так однозначно: и среди рабочих муравьев есть те, кто тихонько в уголке отлынивает, и пчелы, заботящиеся о личинках или приносящие пищу, могут менять эти роли… Для нашего разговора скорее важен принцип, а не вариации его соблюдения. А в принципе у социальных насекомых кооперация неизбежна и социальные роли строго распределены. Это может достигаться прямо генетически, когда социальная роль определяется тем, какой хромосомный набор достается особи, или тем, какие гены выключаются или включаются в процессе развития. Так или иначе, даже если рабочий муравей захочет стать царицей, даже если ему удастся устроить революцию в муравейнике — он не сможет ею стать. Хотя в некоторых случаях и это возможно… Однако в нормальных обстоятельствах роли распределены строго и все действуют совместно ради общей цели. Просто мечта автократа…

У других социальных животных социальные роли определяются такими относительно объективными факторами, как гендер, возраст и сила (последнее обычно тесно связано с возрастом). Приблизительно так мы представляем себе стаю волков или гиен. В некоторых случаях это приводит к формированию более или менее сложных иерархических систем, как у обезьян. Впрочем, настоящее иерархически организованное общество — человеческий феодализм, у обезьян все не так строго регламентировано. Иерархически организованные социальные структуры ведут к сильному социальному стрессу; чтобы нивелировать вредное влияние последнего, задействуются позитивные, несвязанные с перемещенной агрессией, социальные взаимодействия, и это размывает строгую иерархичность.

а. Социальное доверие и кооперация

Социальные группы млекопитающих нуждаются в том, чтобы те или иные задачи выполнялись сообща, иными словами — требуют кооперации своих членов. Порой это подразумевает вполне альтруистическое поведение, которое многие несправедливо считают особенностью человека. Это довольно очевидная вещь: чем ближе генетическое родство, тем в большей степени альтруистическое поведение способствует передаче твоих генов, так что способность к такому поведению дает определенные преимущества для эгоистичных генов. Изредка, особенно в организованных человеком экспериментах, альтруистическое поведение не связано с генетическим родством — что ж, особенности мозга, диктующие такой вариант поведения, не обязаны учитывать генетическое родство.

Альтруистическое поведение животных, так напоминающее человека, — явление не каждого дня. А кооперация в стайной охоте происходит ежедневно. В той или иной степени кооперация в добыче пропитания встречается и у обезьян. И у обезьян именно группы (как правило — молодых самцов) затевают и ведут войны с соседями: небольшая группа молодых самцов шимпанзе, встретив в лесу представителей другой стаи, нападает и убивает. Как мы уже упоминали, чаще всего нападению подвергаются самки с детенышами; последние чаще всего оказываются съедены… Это мало согласуется с нашим романтическим представлением о милых зверюшках; людям часто хочется думать, что они все такие добрые, а мы на их фоне — такие злые. На самом деле, все скорее наоборот — тем не менее это тоже пример кооперации.

По мере того как наши почтенные предки все больше нуждались в животной пище и все больше приспосабливались к добыванию оной, способность действовать совместно становилась все более востребованной. Мне представляется более вероятным, что наши общие предки с шимпанзе обладали некоторой не слишком выраженной способностью к кооперации, которая в линии шимпанзе скорее превращалась в рудимент, а в нашей линии — усиливалась. Заметим, что в отделившихся от общего ствола ветвях, ведущих к гиббонам, орангутанам и гориллам из-за семейной структуры этих видов способность к кооперации не столько ослабевала, сколько оставалась невостребованной или реализовывалась в моногамных отношениях.

Для наших предков (напомним, что речь идет не только о прямой генеалогической линии, но о целом комплексе родственных видов) кооперативные действия (как и изготовление орудий и социальная моногамия), стали не только особенностью, но условием выживания. Те из них, чьи гены не обеспечивали достаточную предрасположенность к кооперации, просто не выжили.

…бырры и фырты45 жили по соседству, сколько помнили себя (а помнили они очень недолго, поколения два, не больше). И всегда враждовали или соперничали… Весной того года вождем фыртов стал Ашри — тогда еще никто не называл его «старым Ашри», как в нашем предыдущем и следующем рассказах. А может, это был пра-пра-прадед старого Ашри — кто теперь узнает? Год, как и почти всегда, выдался голодным. А в предыдущий год с едой было получше, поэтому той весной родилось много детей. Когда молодой Ашри входил в пещеру фыртов, от их воплей ему сразу хотелось сбежать куда подальше. Между прочим, у соседей-бырров такое случалось: иногда по неизвестным причинам какой-нибудь бырр уходил из племени и исчезал в саванне; что было потом с такими отщепенцами, никто не знал. Но Ашри просто сердился — реально уходить он никуда не собирался, разве только со своей женщиной на денек-другой. Ашри отлично понимал, что дети голодны, у него перед глазами был пример его собственного ребенка.

Если бы Ашри в самом деле взял свою женщину и ребенка и ушел, они, быть может, смогли бы прокормиться. Ашри неплохо делал чопперы и вполне справлялся с рубилами, да и силы ему было не занимать, так что он не слишком боялся ни голода, ни леопардов. Но если бы ему пришлось встретиться с людьми — он не смог бы защитить ни себя, ни семью. Может быть поэтому он и не уходил. А может быть потому, что лица соплеменников были ему знакомы с детства, и без них он терялся в огромном мире, становясь вспыльчивым и тревожным. Так бывало всякий раз, когда он юношей уходил в саванну на поиски пищи больше, чем на два-три дня. В таких случаях он возвращался к племени, всматривался в эти грубые узколобые лица — и успокаивался. Впрочем, самому Ашри эти лица не казались ни грубыми, ни узколобыми…

Именно поэтому Ашри предпочитал ходить на охоту с друзьями: Игги и Шорло. Игги родился в тот же год, что и сам Ашри; его отец был братом отца Ашри, а Шорло, годом младше, был сыном старшего брата Ашри и женщины, захваченной у бырров. Женщиной Шорло прошлой весной стала Баа, тоже захваченная у бырров. Все трое росли вместе и привыкли видеть друг друга каждый день. Все детство они вместе уворачивались от тычков взрослых, вместе искали в саванне коренья, вместе учились делать рубила. А став взрослыми, они по-прежнему старались держаться вместе: Игги и Шорло тоже воспринимали друг друга и Ашри как обязательную часть ландшафта, без которой становилось не по себе.

Выходя тем утром из пещеры фыртов, Ашри жестом позвал за собой не только Игги и Шорло, но и еще двоих взрослых мужчин. Только один взрослый и трое подростков остались охранять племя. Сезон дождей заканчивался, и в долину вот-вот должны были прийти стада крупных антилоп с юга. Фырты каждый год пытались добывать их — чаще всего без особого успеха. Леопарды лучше с этим справлялись, и фыртам не раз удавалось отогнать леопарда от убитой антилопы. Похоже, леопардам так же не нравились вопли взрослых фыртов, как Ашри — хоровой крик детей.

Встающее, казалось, прямо из озера Туркана солнце заливало саванну всеми оттенками оранжевого. Фырты быстро продвигались на юг, пока не достигли одного из притоков Большой реки, которой предстояло течь еще долгие тысячелетия, прежде чем она получит название «Нариокотоме». Мы назовем приток Оккойо — он и до сих пор не получил названия, так что нас никто не поправит. Каждый год после сезона дождей Оккойо разливалась, вымывая в мягком грунте все более глубокий каньон. Сейчас в глубине каньона неслась не столько река, сколько поток грязи вперемешку со стволами деревьев. В самом узком месте за много лет скопились сотни таких стволов, по которым с трудом, но можно было перебраться через каньон. Ниже по течению каньон расширялся, кое-где по его стенам можно было и спуститься вниз — но переправляться таким способом было долго и трудно.

Ашри опасался карабкаться вниз и вверх по скользким стенам каньона, да и переправа через грязный и быстрый поток его не привлекала. Поэтому он со своими соплеменниками осторожно перебрался по естественной плотине на южный берег Оккойо, оказавшись на пологом каменистом пригорке. Отсюда открывался широкий вид на всю равнину к югу, насколько хватало взгляда. И на этой равнине паслось многочисленное стадо антилоп, просто громадное, если честно. А еще Ашри увидел, как с запада к антилопам приближаются шестеро бырров.

Ветер дул с юго-востока, так что бырры двигались по широкой дуге, обходя стадо с северо-запада. Приблизившись на сотню шагов, все они бросились бежать, отрезая от стада небольшую группу самок с детенышами. Один из бырров, судя по росту — Ирфи, их вождь (Ашри сталкивался пару раз с этим мрачным силачом) — прибавил скорость, нагоняя жертву. Ашри вспомнил, что так поступают гиены: когда жертва выдохнется, вожак догоняет и вцепляется ей в горло. И львы так делают. Ничего нового; только легкий азарт от ожидания, догонит ли Ирфи антилопу. А Ирфи упал. Судя по тому, как он замахал руками, он просто поскользнулся на жидкой субстанции, падавшей из перепуганной антилопы. Что ж, с антилопами это бывает. Отставшие бырры нагнали своего вожака, обступили его — а потом завязалась драка. Исполненные ярости и разочарования вопли дерущихся бырров были прекрасно слышны на пригорке, где укрылись фырты. Потом драка прекратилась, и бырры, отдышавшись, потянулись на запад, в направлении своего стойбища. Перепуганное стадо следило за ними не менее внимательно, чем фырты, и измотанным бегом и дракой быррам ловить было некого.

В голове Ашри, наблюдавшего вместе со всеми за этой батальной сценой, внезапно появилась идея, которую он сам едва сумел осознать. Скорее, это был образ, картинка, подобная сну, в котором он понял, в чем было ошибка Ирфи… Ашри попытался рассказать о ней, но слов не хватало. На большом плоском камне с резким обрывистым краем он быстро собрал кучу камешков поменьше. Потом он поставил своих людей полукругом у отлогой стороны валуна, а сам встал напротив них всех. Четверо фыртов с любопытством смотрели на своего вождя. Ашри показал рукой на груду камешков, потом на стадо (после ухода бырров оно постепенно возвращалось на пастбище), потом снова на камешки… Кажется, Шорло начал понимать… А, вот и Игги догадался… И остальные.

Жестами Ашри указал каждому его место на равнине позади стада, а сам присел на корточки, скрывшись за тем самым валуном, который послужил фыртам картой местности (потом они еще тысячи лет зачем-то будут начинать охоту именно от этого камня). Четверо фыртов побежали на юг, обходя стадо по той же дуге, что и бырры, только в другую сторону.

Сжимая в руке кварцевый бифас, Ашри чувствовал себя полным идиотом. Он даже представлял себе, как Пыы, его женщина, смеется над ним и готов был сам засмеяться. Поняли ли его соплеменники? Сделают ли они то, что приказал вождь? Может быть, кто-нибудь найдет по дороге тухлую крысу и понесет ее в стойбище?

Шорло, пока пробирался к указанному вождем месту, тоже тихонько посмеивался. Он отлично мог себе представить заливистый смех Пыы — все в племени улыбались, заслышав его. Что-то нелепое придумал его друг… Но в племенах фыртов за тысячи лет те, кто не верил вождю, уходили или погибали. Или и то, и другое, потому что вне племени выжить было почти невозможно. Поэтому Шорло даже в голову не пришло обмануть ожидания Ашри. Кстати, как тот и опасался, тухлая крыса попалась-таки ему на пути. Но он удержался.

Притаившийся за камнем Ашри, увидев, что все вышли примерно на те места, что он указал, подбросил камень высоко вверх, и его соплеменники начали двигаться к стаду каждый со своей стороны. Ветер дул теперь со стороны охотников, и почуявшие опасность антилопы подняли головы. Некоторое время они оглядывались по сторонам, а потом дружно побежали в сторону Ашри. Не так уж они и торопились: пример бырров показал им, что жители этой местности бегают не так быстро, как они.

Все произошло еще лучше, чем задумал Ашри. Когда вожак стада поравнялся с камнем, за которым прятался Ашри, он вскочил и со всей силы ударил пробегавшего мимо крупного самца. Ашри метил в голову, но куда на самом деле попал — не разглядел. Да это было и не важно, потому что антилопа (может, лучше сказать «антилоп», это же был самец?) …одним словом, самец, вожак стада, споткнулся и упал. Налетая одна на другую, антилопы тщетно пытались остановиться. Многие падали, ломая ноги. Остальные, обезумев от ужаса, в конце концов, падали с обрыва. Часть из них были унесены течением Оккойо, но немало остались лежать на дне каньона.

Вечером охотники притащили в пещеру столько еды, сколько смогли унести. А наутро вернулись на то же место — то, что оставалось на равнине, подъели гиены, но до того, что лежало на дне каньона, они добраться не смогли…

Кооперация, лежащая в основе загонной и других форм коллективной охоты, значительно повышает ее эффективность. Появляется возможность охоты на более крупную добычу; если для Homo erectus отличной добычей была мозговая кость слона, то на рубеже эпох гейдельбергских людей и неандертальцев людям достается уже весь слон целиком, а то и не один. Отсюда вытекает несколько разнородных следствий. С одной стороны, добычи становится больше. Однако при отсутствии холодильников или хотя бы коптилен, это часто оказывается много больше, чем племя может съесть. Конечно, нельзя исключить, что при наличии огня копчение или вяление могли быть известны нашим предкам, но это все равно были бы кратковременные способы консервации. В принципе повышение эффективности охоты делает возможным увеличение размера группы — но у современных людей психологические исследования выявляют, что более или менее комфортный размер группы не превышает примерно 30 человек. Даже если ресурсы позволяют увеличить количество людей в племени, рано или поздно это встретит психологические препятствия.

Кроме того, увеличение размера группы также означает рост ее пищевой территории со всеми вытекающими последствиями: перенаселением, истощением ресурсов и жестокой конкуренцией, а то и кровопролитными войнами с соседями. Экологические последствия оценивать трудно, но целый ряд исследователей возлагает ответственность за исчезновение мегафауны (крупных млекопитающих) на наших предков, быть может, не без оснований. Правда, перенаселение является и одной из причин расселения. Вместе с ужесточающейся конкуренцией это может, в свою очередь, быть причиной диверсификации популяций и появления все новых адаптаций… Так или иначе, именно предрасположенность к кооперации делает наших предков суперхищниками, экологическое воздействие которых постепенно становится глобальным. Расселение, диверсификация и исчезновение мегафауны довольно наглядно подтверждаются палеонтологическими исследованиями…

Но кооперацией пространство доверия (или недоверия) в социальных отношениях человека далеко не исчерпывается. Любая деятельность в человеческих коллективах требует затрат — в первую очередь, энергетических. Если вы участвуете в охоте, сутки бегаете за кабаном по саванне, возвращаетесь в стойбище, еле волоча ноги от усталости, и видите сидящего там соплеменника, который все это время обколачивал красивый и аккуратный ашельский бифас — и вот от вас требуют, чтобы вы поделились с ним добычей… У вас точно не возникнет протеста по этому поводу? А на другой день вы поменялись ролями с этим мастером… Или вот еще: все идут собирать дрова для племенного костра (в саванне за дровами надо еще побегать, да и рубить их вышеупомянутым бифасом — занятие не из легких). И вместо того чтобы упорно решать поставленную вождем задачу, вы беззаботно вышагиваете по саванне, наслаждаясь ласковым солнышком, слушая пение птиц и вдыхая ароматы свежего бизоньего навоза. Просто пастораль… Вечером соплеменники поделились с вами пищей, а на другой день все повторилось… И необходимости экономить энергию никто не отменял.

Ресурсы для жизни племени в количестве R килокалорий добываются общими усилиями, которых затрачивается F килокалорий. Если в целом F будет больше R, судьба такого племени незавидна; оно либо сократится вплоть до вымирания, либо должно будет освоить новые способы добычи пропитания — важный стимул эволюции, между прочим. Понятно, что при численности племени в N человек на каждого приходится приблизительно R/N килокалорий ресурсов и F/N килокалорий затрат. Довольно очевидно, что при хотя бы отчасти иерархической структуре достающиеся каждому ресурсы могут оказаться как больше R/N, так и меньше (то же касается усилий). Распределение поровну здесь не работает (оно вообще нигде не работает), а распределение «по труду» или «по потребностям» — только красивая неосуществимая мечта Карла Маркса (до которого еще полмиллиона лет).

Реально ресурсы распределяются в зависимости от социальной роли и положения в социальной иерархии (посмотрите в газеты и найдите различия…). А может, вообще распределение ресурсов определяется личным отношением вождя к каждому конкретному члену племени… Не так плохо для развития так называемого социального интеллекта и умения строить отношения, между прочим — не спешите осуждать.

В этих условиях выгодной стратегией индивидуального выживания будет уклонение от (чрезмерных) усилий, экономия энергетических затрат. Если некий человек отлынивает (сокращает свою долю усилий), но получает при этом достаточное для выживания количество ресурсов, он сумеет достичь репродуктивного успеха. В этом случае комплексы генов, обуславливающих склонность к такому надувательству, будут успешно передаваться следующему поколению. Еще раз повторю: склонность к отлыниванию связана не столько с гадким нравом, сколько со стремлением сэкономить усилия. Гадкость — социальная оценка этого стремления со стороны других.

Если условный лентяй добивается желаемого, тогда увеличивается доля усилий, которая требуется от других людей. Пока получаемые ими ресурсы достаточны для выживания и репродуктивного успеха — все более или менее в порядке. Но если это меняется — меняется все. Один из путей решения этой проблемы — технологическое развитие, но как раз оно у древних людей происходит крайне медленно. Что олдувайские, что ашельские технологии существуют почти неизменно сотни тысяч лет.

Кроме того, есть риск, что в следующем поколении доля лентяев увеличится и, в конце концов, станет критической. Добываемые ресурсы будут быстро становиться меньше затрат усилий, которых при обилии бездельников и так затрачивается все меньше… Катастрофа неминуема. Племя ждет голодная смерть.

Для репродуктивного успеха племени в целом (и людей как вида) важно не только не допустить распространения склонности к отлыниванию как индивидуальной стратегии, но и по возможности сделать ее невыгодной. Последнее особенно важно при малой скорости технологического развития46.

Как этого добиться? Как сделать, чтобы те, кто склонны достигать репродуктивного успеха обманным путем, минимизировать свой энергетический вклад и вообще нарушать принятые в сообществе нормы, не делали всего этого? Насколько можно судить, наши далекие предки пошли примерно тем путем, который я попытаюсь обрисовать ниже.

б. Распознавание и интуиция

Благодаря наличию так называемых систем зеркальных нейронов (о которых мы поговорим в следующей главе) люди способны с высокой точностью и скоростью распознавать мысли, чувства и действия других людей (точнее говоря — других живых существ, не только людей). Системы зеркальных нейронов достались нам от очень далеких предков, они обнаружены у многих млекопитающих; это, вероятно, общая черта психики нашего класса. Однако у людей эти системы работают особенно надежно и многогранно, к тому же они постоянно совершенствуются с младенчества в общении с родителями, в играх и социальных взаимодействиях. Помимо количественных отличий в эффективности работы систем зеркальных нейронов, у наших предков сформировалось то, что получило чрезвычайно неуклюжее название «теория ума» или «психологическая модель» (а также «теория разумности», см. главу 9). Это важнейший феномен эволюции человека; очень огрубляя, можно сказать, что люди (с помощью зеркальных нейронов) строят в своем мозгу интуитивную модель того, что чувствует, о чем думает и что собирается предпринять другой человек.

Заключение о возможности или невозможности доверять данному человеку люди делают бессознательно и очень быстро: для этого у нас и развилась такая мощная кора мозга. Те, кто хуже справлялся с этой задачей, не справились и с задачей выживания в нашей экологической нише. Основаниями для таких интуитивных заключений являются результаты наблюдения: мы видим, куда и как человек смотрит, что выражает его мимика, которую мы распознаем много точнее и детальней, чем шимпанзе — свою. Мозг подмечает мельчайшие движения тела другого человека и сообщает, какие намерения за ними стоят. Удивительным образом эта система работает очень надежно, хотя и нуждается в коррекции со стороны рассудка. Эта же система обуславливает свойственную людям высокую способность к эмпатии, сопереживанию.

Помимо прочего, я сомневаюсь, что Создатель мог воспользоваться для сотворения человека существом со сниженной способностью к эмпатии, не умеющим поставить себя на место другого и понять его. К тому же в определенный момент своей эволюции человеку дается возможность распространить свою эмпатию на Самого Всемогущего, что меняет в конечном итоге весь ход нашей истории. Но сейчас нам важно увидеть, что в процессе эволюции в нашем мозгу развились специальные системы, способные высокоэффективно распознавать мотивы и интенции других людей и оценивать, насколько они могут заслуживать доверия.

в. Репутация и речь

С очень давних времен — по меньшей мере последние 400 тыс. лет, а то и много дольше — люди не только интуитивно распознают обманщиков, стремящихся к репродуктивному успеху за счет других членов племени. Они еще и накапливают опыт, запоминают информацию. Обманщик может сделать это один-два раза, но ему это запомнят, и его репутация будет испорчена навсегда. В наше время это может быть и не фатально, а предки поступали в таких случаях довольно жестко, резко сокращая достающееся обманщику количество ресурсов, а то и вовсе лишая его ресурсов путем изгнания из племени. Хочешь жить в группе — вкалывай вместе с другими. На самом деле, это плохой выбор, потому что вне группы достичь репродуктивного успеха практически невозможно.

Человеческий мозг обладает весьма убедительными возможностями для различения других людей и запоминания их социальных ролей и связей, а заодно и истории их поступков. Правда, если количество членов социума сильно возрастает, этих возможностей не хватает. Но тут оказывается, что твоя репутация в глазах другого человека — это не только то, что он о тебе знает, но и совокупность того, что знают о тебе другие.

Необходимость делиться информацией о друг друге подразумевает, что людям нужен механизм сообщения друг другу этой информации. И это именно та область, где речь была востребована задолго до коллективных охотничьих технологий и приемов.

Возникновение речи, вероятно, было обусловлено тем, что системы зеркальных нейронов тесно связаны с теми зонами коры, которые контролируют действия и управляют речью у тех, кто ей обладает. Наличие речи дает отличную возможность обеспечить надежность социального доверия и, следовательно, эффективность кооперации — а это уже адаптивное преимущество, которое, возникнув, будет поддержано естественным отбором. Коротко говоря, речь, быть может, возникла потому, что нашим предкам было необходимо посплетничать.

г. Чувство справедливости и стыд

Распознавать обман оказалось недостаточно; «эволюционно обусловленные психологические адаптации, направленные на выявление и наказание обманщиков» (формулировка А. Маркова47) являются фундаментом такого важного человеческого понятия, как справедливость. Дело, надо полагать, в том, что системы, обеспечивающие интуитивное распознавание намерений людей, в нашем мозге порождают предсказания о результатах [воплощения людьми их намерений] и, как следствие, предсказание о том, как мы сами воспримем эти результаты. Будет ли нам больно или радостно, лучше или хуже от прогнозируемых действий вот этого человека? Мозг довольно быстро и в целом довольно точно отвечает на такой вопрос. А это уже информация, которая подвергается эмоциональной оценке в категориях «хорошо — плохо».

Во-первых, это минимальная база для формирования этических норм, причем не только применительно к себе, но, вследствие развитой эмпатии, и к другим. «Делать так по отношению ко мне — мне это не нравится»; дальше — «делать так по отношению к известным мне людям — мне это не нравится»; дальше — «делать так — плохо»; и, наконец, «кто так делает — от него лучше держаться подальше». Собственно, это и есть та психологическая почва, в которую сеются слова «не делай другому того, чего не хочешь себе», а потом и «как вы хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними». Не будь у нас этой «психологической адаптации» (чувства справедливости), мы бы вообще не сумели понять, о чем говорит Создатель в этих словах.

Во-вторых, рано или поздно свое неприятие обмана и социальной «халявы» люди обращают на себя самих. Возможно, в силу зеркального характера работы зеркальных нейронов, отражающих действия других в представлениях человека о собственных действиях и их последствиях. Так, надо полагать, возникает такое свойство человека, как способность стыдиться — между прочим, возможно, именно оно отличает нас от животных. Я имею в виду способность стыдиться перед самим собой, а не страх наказания от альфа-полицейского.

Традиционно люди, задумывающиеся о происхождении и основаниях человеческой этики, предполагают, что она появляется в результате откровения от Бога — примерно так, как это описано в Пятикнижии (точнее, в книге Бытия). В крайнем случае, в основе этики предполагают некий неявный «общественный договор», давно вошедший в привычку и подразумеваемый. Договор в явном виде, наподобие уголовного кодекса или кодекса строителя коммунизма, как известно, в качестве основания этики не работает (я пишу эти строки в России и, по крайней мере, здесь это в самом деле так). Но, похоже, дело обстоит не так просто и скучно; первоначальные этические понятия и сама этичность как свойство человека возникли в процессе эволюции на основе более простых аналогов, характерных для древних приматов. В сущности, этичность стала еще одним условием и механизмом выживания нашего вида48. И да, для того, чтобы услышать и попытаться понять Нагорную проповедь (да хотя бы и Десять заповедей), такой опыт этической жизни был совершенно необходим. Существо, начисто лишенное психологических и когнитивных этических приспособлений, скорее всего, вообще не смогло бы воспринять подобное откровение.

д. Без друзей меня чуть-чуть, а с друзьями — много

Еще одна важнейшая сфера (помимо кооперации в добывании ресурсов), в которой наши предки нуждались в социальном доверии, — сама социальная структура. Перемещенная агрессия и груминг слишком простые механизмы, чтобы их было достаточно. Большую роль в построении и функционировании социальной структуры играли (и продолжают играть уже у нашего вида) социальные союзы.

…когда Ашри постарел (а ему шел тридцать второй год), он уже не прятался с рубилом за тем валуном, возле которого созрел план первой загонной охоты. Теперь это делал его старший сын, Ллорх. А Ашри все чаще оставался на отдаленной возвышенности и следил, чтобы намеченный план выполнялся всеми его соплеменниками. При нем были несколько мальчишек, которых он при необходимости посылал к загонщикам — ведь не станешь на глазах у стада антилоп орать на всю саванну! А мальчишки отлично бегали.

Сегодня, разослав всех мальчишек, Ашри уселся на вершине пригорка и почему-то вспомнил, как сам был мальчишкой. Ну, то есть уже не совсем: в тот год (восемнадцать лет прошло, надо же, сын вырос) Ашри с друзьями Игги и Шорло стали считаться взрослыми. Вождь племени, Гррумп, весивший раза в два больше Ашри, провел рубилом по лбу каждого из них, после чего они стали ходить за добычей наравне с другими мужчинами, а не собирать коренья, как девчонки. И Ашри уже подумывал о том, как он принесет какого-нибудь зайца для Пыы и ее отец отпустит ее с ним в саванну. Для начала надо было осмелиться посмотреть Пыы в глаза и в молчании понять, что она сама об этом думает. Поймешь правильно — беги за зайцем. Не угадаешь — жди.

Ашри видел, как его друг Игги косился на Пыы точно так же, как и он сам. Он буквально кожей чувствовал, что происходило с Игги при этом — и иногда готов был броситься в драку. А потом к ним подходил Шорло и хватал их за загривки — они были гейдельбергскими людьми, так что волосы росли с головы до самых лопаток, было за что ухватиться. Шорло заставлял их посмотреть друг на друга, и все успокаивались.

В тот год, когда Ашри и его друзья стали ходить на охоту, в племени стало восемь взрослых мужчин. А женщин разного возраста осталось одиннадцать, после того как юную Фыыш, на которую поглядывал Шорло, похитили бырры. Шорло порывался бежать за ними, но Гррумп сбил его с ног и остановил. «Если хочешь отомстить быррам — лучше укради у них девчонку. Не нашу», — сказал вождь. Так было заведено издавна: бырры и фырты нападали друг на друга время от времени, уводя девчонок, а иногда и женщин. Обычно это происходило, когда женщины и девчонки собирали в саванне что-нибудь съедобное. Это вызывало ярость, но ни бырры, ни фырты не пытались вернуть похищенных, а в свою очередь похищали других. В тот раз Гррумп решил, что нападать на многочисленных и сильных бырров сейчас опасно: там тоже только что стали взрослыми четверо подростков, и взрослых мужчин стало целых десять. Гррумп на пальцах показал это Шорло, и тот успокоился — ну, или сделал вид.

Несколько дней Шорло ходил мрачный, как туча; каждый день он подкатывался к вождю, с жаром ему что-то втолковывая и показывая рукой на запад, где жили бырры. Не понять его мог только бегемот… Ашри понимал, что происходит с Шорло, и жалел его. В конце концов, вождю все это надоело, и он врезал Шорло прямо в нос. Вместе со своим приятелем Гррумп попытались поколотить Шорло — только попытались, потому что Ашри молниеносно схватил Игги за загривок, и они оба встали перед вождем. В тот момент, когда Гррумп увидел перед собой вместо Шорло двух молодых и сильных парней, Ашри заметил в его глазах страх, чего не бывало никогда. Теперь, сидя на холме в ожидании охоты, Ашри подумал, что кто-то из нынешних его подручных-мальчишек когда-нибудь увидит этот страх в его собственных глазах. И тогда Ашри станет предком.

А в тот раз трое друзей отправились на запад той же ночью, а потом еще и еще. Тихо подкрадываясь с подветренной стороны, они наблюдали за стойбищем бырров. Гррумп, конечно, догадался, что происходит, и попытался остановить друзей. Но у старины Гррумпа было маловато слов, думал теперь предающийся воспоминаниям старый Ашри. В самом деле, главным образом то, что говорил Гррумп, было названиями разных сортов антилопьего помета и звуками, с которыми фырты частенько наступали в него на бегу. Так что Шорло, хоть внутри него все кипело… Нет, фырты не умели делать горшки и кипятить воду, значит, не кипело… Внутри Шорло рвалась наружу ярость — Ашри отлично видел чувства друга — но Шорло сделал вид, что не понял, какое отношение терминология вождя имеет к его проблеме. В результате вождь примерно тем же способом приказал Ашри и Игги сидеть в пещере и делать рубила.

Той ночью Шорло лег спать снаружи пещеры, а за пару часов до рассвета тихо ускользнул на запад. Ашри готов был рассердиться на него, подобно Гррумпу — но подумал, что и ему когда-нибудь понадобится помощь Шорло. Страх в глазах Гррумпа сказал Ашри, что место вождя скоро будет свободно… Чтобы занять его, Ашри не обойтись без друзей. Поэтому он разбудил Игги, и они побежали по следам Шорло.

Когда все трое (Ашри и Игги довольно быстро догнали Шорло) приблизились к стойбищу бырров, уже рассвело. Друзья увидели, как мужчины ушли на охоту, а женщины небольшими группами рассеялись по саванне в поисках еды. Мужчин с ними не осталось — так, по крайней мере, показалось нашим юным фыртам.

Нет, в целом все тогда прошло удачно — вспоминал старый Ашри. При той группе женщин и девчонок, на которую указал им Шорло (когда он успел рассмотреть всех бырров и понять, кто ему нужен?) — при этой группе был один парень не намного моложе Ашри и Игги. Ему и двум старухам здорово наподдали, и они убежали. Осталась одна Баа — тогда Ашри не знал, что это Баа! — и Шорло встал перед нею и посмотрел ей в глаза. Это продолжалось недолго, а потом Баа наклонила голову, Шорло коснулся ее лба рукой, и все они пошли обратно.

Гррумпу очень хотелось броситься на троих друзей, но он посмотрел в глаза Ашри и отступил. Через две луны Гррумп стал предком, и когда Ашри на глазах остальных мужчин уселся на его место у костра, Шорло и Игги подошли и сели по сторонам от него.

А потом, когда Пыы стала женщиной нового вождя, они с Баа очень подружились. Когда Шорло в прошлом году тоже стал предком, Пыы помогала ей с их с Шорло последним младенцем…

Внутригрупповая социальная структура древних людей вовсе не обязана быть строго иерархичной: достаточно вожака и «авторитетной» женщины, называть которую альфа-самкой правильно, но не хочется. Остальные взрослые объединяются в не-иерархичные группы (компании друзей), которые оказывают значительное влияние на принятие и реализацию решений. «Власть» вожака довольно призрачна и неформальна: он неминуемо вынужден оглядываться на такие компании (от того, что мы назовем их «социальными союзами», суть дела не изменится). Собственно, манипулирование такими союзами является основным занятием вожака и у шимпанзе…

Отличие людей от шимпанзе заключаются в первую очередь в том, что у нас такие союзы образуются легче и действуют многообразнее, даже до сего дня. Кроме того, имея возможность говорить прямо, люди все больше перестают считать социальные манипуляции приемлемыми. Тем не менее у людей, как и у шимпанзе, появление того или иного персонажа в роли вожака в большой степени определяется (негласным) решением как раз старшей (альфа-) женщины, компанию которой составляют остальные женщины. Быть может, не так много с тех пор и изменилось… В поздних человеческих сообществах роль женщин также велика — просто до поры до времени они не устраивают по этому поводу фейерверков.

Важность таких межличностных союзов трудно переоценить; в том числе и для них была востребована речь. И поскольку союзы (как и семейные пары) формируются при помощи «психологической модели», работающей благодаря зеркальным нейронам при социальном контакте, а эти нейроны напрямую связаны с речевыми центрами (зоной Брока), анатомически и физиологически это вполне вероятно. Еще раз подчеркнем, что для видов, входящих в нашу генеалогию (как бы она ни была запутана), именно такие социальные отношения были основой формирования общих этических установок. Нарушение последних было прямым путем к остракизму, что для наших предков чаще всего означало смерть. «Выявление и наказание обманщиков и нарушителей норм», как и было сказано А. Марковым.

е. Призрак Хаммурапи

С формированием сетей социального доверия, кроме необходимости развития речи, связана и еще одна любопытная гипотеза, которую мне хотелось бы обсудить. Подчеркну, что мне самому эта гипотеза представляется интересной, хотя и далеко не бесспорной. Итак, почему нужно соблюдать правила племени?

Выше мы говорили, что у людей в определенное время формируется неприятие обмана и нарушения норм. Это важно для выживания: те группы людей, которые не могли или не хотели выявлять и наказывать обманщиков, проигрывали в конкуренции с соседями. Распространение предрасположенности к жульничеству и нахлебничеству губительно для популяции как полмиллиона лет назад, так и сейчас.

Зеркальные нейроны в нашем мозгу в самом деле по мельчайшим движениям взгляда распознают мотивы и намерения других людей. Даже небольшие, даже кажущиеся несоответствия между отдельными компонентами поведения (словами и взглядом, взглядом и движениями тела, контекстом и движениями и т. д.) вызывают (благодаря зеркальным нейронам) антипатию. Она является выражением интуитивного понимания того, что вам врут. Напротив, адекватность получаемых сигналов и декларируемых намерений вызывают симпатию, хотя, конечно, все не так примитивно.

Антипатия к обманщикам и симпатия к тем, кто заслуживает доверия, на практике становится условием выживания, потому что позволяет держать потенциальных нарушителей доверия в узде. Но какими механизмами это могло обеспечиваться? Вождь (или авторитетная тетя с каменной указкой) говорил: «Не принесешь к общему костру газель — не получишь никакой еды»? Или «Не сделаешь три чоппера — останешься голодным»? Страх наказания — неплохой модулятор поведения, но не такой эффективный, как нам кажется. История человеческого рода показывает, что в критических обстоятельствах он мало кого останавливает…

Возможно, для обеспечения надежности функционирования социальных этических норм могла пригодиться идея «потусторонних сил», следящих за этическим поведением (еще раз подчеркну, мне самому эта идея не кажется особенно убедительной).

…юмби уходили на север год за годом, поколение за поколением. Они уже забыли оставшихся в окрестностях Турканы фыртов и бырров, помнили только жару и вкус антилопы. И когда очередной вождь становился предком, они говорили о нем: «Он вернулся назад».

В тот день, когда мы с вами, читатель, застали юмби, их стойбище располагалось на узком перешейке между большим океаном с востока и большим соленым озером с запада (в наше время там располагается Баб-эль-Мандебский пролив). Стойбище, конечно, громко сказано: на самом деле, это была ровная площадка в сотне шагов от берега. На востоке от нее, изгибаясь широкой дугой, располагался пляж, а на севере начинались бескрайние степи будущей Аравии, тогда еще не превратившейся в пустыню. На западе, почти у горизонта, плескались теплые соленые воды будущего Красного моря; моллюски там были гораздо вкуснее тех, что юмби собирали на берегу океана, но в океане отливы и приливы были гораздо сильнее, и можно было собрать больше. А на юге, откуда юмби и пришли в эту местность, лежали саванны, полные опасности. Юмби постарше с ужасом вспоминали рассказы стариков, которых они застали, о сильных и воинственных племенах, встречавшихся им на пути. На их фоне даже бырры казались миролюбивыми…

Поначалу юмби двигались медленно, отчаянно отбиваясь от жителей тех мест, где они проходили. Но чем дальше на север, тем реже встречались люди и тем свободнее чувствовали себя юмби. За последние пятнадцать лет они продвинулись на сто с лишним километров и вышли, неожиданно для себя, к берегу океана. Вел их тогда старый Кракк, ставший вождем еще на прошлом постоянном стойбище. Перебираясь каждый год километров на десять к северу, юмби ощущали, как становилось прохладнее. Кракк терпеть не мог жару, может быть поэтому и вел свое племя на север. А еще Кракк терпеть не мог Тыгга и его потомков. Впрочем, не один Кракк…

Тыгг и в самом деле был тем еще проходимцем. Не раз он прибегал к племени и яростной мешаниной слов и жестов зазывал всех погнаться за проходившим мимо стадом то мамонтов, то каких-то нелепых полосатых лошадей. Руками он показывал, как велики мамонты, говорил о том, как они близко, а ноги его приплясывали, как будто ему срочно нужно в кустики. Кракк всегда боялся, что Тыгг сагитирует племя уйти на охоту, а сам сожрет все запасы. Однажды Кракк сказал Тыггу об этом, но тот только ухмыльнулся: «Где ты тут видишь запасы?» Возразить было нечего: племя и в самом деле жило впроголодь. А когда племя, за исключением детей, собиралось идти за мамонтами, Тыгг «вдруг» ударялся о камень, падал, выл и — оставался дома охранять детей. Поначалу Кракк, только недавно возглавивший племя, верил ему и уделял часть добычи — если вообще доставалась какая-то добыча. После пятого обмана Кракк не перестал давать Тыггу пищу — его женщина и дети не виноваты в том, что Тыгг таков. Но доля становилась все меньше, и все чаще Кракк, уверенный в своей правоте, поколачивал Тыгга.

Когда юмби достигли океана, с едой стало полегче. Конечно, ничто не сравнится с антилопами, которых охотники юмби добывали в степи на севере. Антилопы особенно хороши, если пару часов подержать их в океане. Но ежедневно добываемые моллюски тоже украшали жизнь, буквально спасая племя в дни, когда охота была неудачной. Кракк в это время перестал верить призывам Тыгга и, отправляясь с мужчинами на охоту, поручал ему делать рубила, собирать моллюсков или разбросанные по берегу куски древесины для костра. И всякий раз Тыгг приходил с пятью-шестью устрицами или двумя тоненькими веточками, а его рубила потом приходилось доделывать кому-нибудь из мужчин, а то и женщин, если у них хватало силы.

С тех пор, как последнее встреченное юмби враждебное племя осталось далеко позади, они вспоминали родину все реже и реже, а сами воспоминания все меньше включали в себя голод и страх — только тепло, сочную редьку (здесь ее не водилось) и газелей. «А кто такие газели?» — спрашивал у Кракка его сын. «Это такие маленькие желтые антилопы, с тебя ростом и очень вкусные, — отвечал Кракк. — А может, синие, как океан. И мягкие, как устрица».

Когда Тыгг стал предком, его сын Эгга стал мужчиной. Кракку очень не хотелось проводить черту на его лбу в знак вступления во взрослое племя, но его мать была сестрой Уллу, старшей женщины племени… Женщины поговорили с Имму, женщиной Кракка, и вождь сдался. Вечером того дня он спросил Имму: «Кто у юмби вождь — я или Уллу?» Она только улыбнулась: «А ты сомневаешься?»

На самом деле, Кракк был прав: Эгга был не лучше своего отца. Попытки Кракка говорить ему о том, что нужно делать то, что нужно делать, наталкивались на его нагловатую ухмылку, как волна на утес. Кракк пытался вразумить его кулаками, но Эгга только уворачивался и спрашивал: «А почему? Почему я должен тебя слушать? Почему я должен идти за дровами?» А потом Кракк тоже стал предком.

На третий день после смерти Кракка (он не успел вовремя уйти из стойбища, и его пришлось уносить), незадолго перед рассветом Эгга проснулся с криком ужаса, разбудив все племя. Так бывает: то одному, то другому из юмби приснится какой-нибудь леопард или бырры… Необычным было то, что когда Шофа, новый вождь, отправился с мужчинами на охоту, Эгга пошел с ними. И на другой день тоже. Шофа отправил его собирать дрова — и Эгга принес громадную охапку, которой должно было хватить надолго. И на закате еще успел сбегать за устрицами, причем не слопал все сам, а раздал (ну, на самом деле, раздал Шофа, но это неважно).

Когда, наконец, Шофа спросил его, почему он стал другим, Эгга рассказал племени, что в ту ночь ему приснился Кракк и сказал: «Эгга, все, кто стал предками, уходят обратно. И я сейчас на Туркане. А Тыгг не смог прийти сюда. Старый Фарр, который вывел нас отсюда на север, не пустил его, потому что Тыгг — сволочь. И если ты будешь таким же, я буду бить тебя каждую ночь и не пущу к Туркане, когда ты умрешь».

Когда Шофа стал предком (теперь юмби говорили «ушел на Туркану»), вождем стал Эгги. Всем подросткам он рассказывал эту историю, и она обросла такими душераздирающими подробностями, что парни запоминали ее навсегда. Вскоре юмби вовсе забыли, что такое обман…

На мой вкус, «проявления религиозности», даже самые сомнительные, появляются намного позже того времени, когда пути обеспечения социального доверия уже должны были быть найдены. К тому же я не склонен считать то, что люди называют религиями, однородным феноменом. Так или иначе, из многочисленных гипотез о возникновении некоторых религий эта — не самая убедительная, но кто знает?

ж. Соседи и инбридинг

Для численности человеческих групп существуют естественные пределы. При достаточном количестве ресурсов группы, конечно, могут позволить себе расти. Однако рано или поздно растущая группа рискует превратиться в хаотическую толпу, где каждый знаком лишь с ограниченной частью лиц. Механизмы социального доверия, которые критически важны и для развития мозга, и для выживания группы, при этом постепенно перестают работать. Наступает хаос, и члены такой группы сильно страдают от стресса — да и от драк тоже…

Кроме того, более крупная группа требует больше еды, а для этого нужна большего размера территория. Но территория ограничена не только количеством ресурсов на ней: люди не могут обойти слишком большую территорию за ограниченное время. Чем больше территория, тем больше времени будет затрачиваться на добычу ресурсов (и тем больше энергии потратят добытчики). При численности около сотни человек такая стратегия становится невыгодной, особенно если учесть, что чем больше территория, тем труднее защищать ее от голодных соседей. Следовательно, в группе должны существовать механизмы сепарации и ограничения роста группы. Наиболее вероятный вариант — появление претендента на роль вожака, который не смещает прежнего, а уводит за собой часть соплеменников.

Существование людей в отдельных друг от друга небольших группах обусловлено еще одной важнейшей популяционной задачей: это избегание близкородственного скрещивания. В каждой группе рождается примерно поровну мальчиков и девочек. Но если они вступают в брак между собой — а куда им деваться, если рядом нет других? — через два-три поколения, если не раньше, наступит вырождение и группа погибнет. Избегание инбридинга (близкородственного скрещивания) характерно для многих социальных животных, в том числе приматов, и обеспечивается разными физиологическими механизмами. Те, у кого эти механизмы работали ненадежно, давным-давно стали окаменелостями. Хотя бы часть женщин должна приходить (добровольно или нет) из других групп. Значимость этого немного снижается только тогда, когда становится возможным оседлый образ жизни больших групп людей, то есть после появления сельского хозяйства.

Таким образом, желательно, чтобы другие группы людей жили на не слишком большом расстоянии от вашей: вы не побежите за невестой из Центральной Африки в Индию. Территории таких соседних групп не обязательно должны соприкасаться (тем более что это чревато «пограничными» конфликтами), но соседям нужно хотя бы примерно представлять, куда идти за женщинами. Мы уже упоминали, что для большинства групп характерна патрилокальность: мужчины остаются в своей группе, а женщины уходят в другие. До 20 в. так было практически всегда.

Все это — богатое поле для романтических сюжетов. Похищение невесты… Обмен девушками между племенами в полнолуние… Нападение на женщину в лесу и погоня… Героическая поимка буйвола, чтобы выкупить невесту у соседского вождя-скупердяя… Побег красотки вслед за уходящим в зарю племенем возлюбленного… На протяжении последнего миллиона лет это повторялось миллионы раз и в буквальном смысле старо, как мир.

Если же попытаться приблизиться к реальности, в эту картину нужно добавить еще некоторые детали. Во-первых, собственно любовь. Точнее, влюбленность — это не то же самое, что любовь, между прочим — в ряду предков человека существует едва ли не всегда. Определенные формы этого феномена, пусть и довольно примитивные и мимолетные, существуют у многих млекопитающих, в том числе у приматов. Но у нас все серьезнее…

Влюбленность — тоже разновидность социального доверия, задействующего зеркальные нейроны и, кроме этого, целую последовательность нейромедиаторов, от них же первый есть дофамин. Кроме дофамина, у влюбленных меняется выделение окситоцина и вазопрессина, также сильно влияющих на поведение (в том числе материнское и отцовское, а также на межличностную симпатию или агрессию). Внимание сосредотачивается на партнере и образуется общее поле внимания, формируется сложная психологическая модель партнера (более подробная, чем для других людей), меняются мотивации (интересы и устремления партнера начинают считаться важными, как свои), отчасти подавляется критическое мышление… Ну, и сексуальность тоже задействована, ясное дело. Но начинается все с долгого прямого взгляда глаза в глаза, при котором системы зеркальных нейронов одного и другого мозга входят в резонанс. Если мы получаем таким путем информацию о безопасных намерениях другого человека и видим, что он искренен (наш мозг определяет это мгновенно и точно), возникает взаимная симпатия. В случае с влюбленностью такой резонанс поддерживается выделением дофамина в некоторых областях подкорки и возникает мотивация к объединению с партнером49. Одним словом — любовь с первого взгляда; сказавшие это древние были не такими уж дураками…

Я понимаю, что если читатель юн и сам переживает это, мое краткое описание может показаться ему циничным, поэтому не буду слишком долго распространяться на эту тему. Остальным же, в том числе и тем, кто живет в этом состоянии много лет, порекомендую обратиться за подробностями, например, к книгам Бауэра и Маркова50. Однако нужно обратить внимание на несколько моментов, которые мне представляются важными.

Во-первых, роль сексуальности в этом механизме не так велика, как думают многие. Влюбленность, как и ее вероятная преемница — любовь, — это в первую очередь межличностное событие, вовлекающее в себя в том числе и сексуальность. Заметьте, что в брачных обычаях человечества едва ли не до 20 в. это чаще всего игнорируется.

Во-вторых, это специальная форма отношений социального доверия, адаптирующая человека к моногамии и делающая личность способной расшириться до двух, причем в процессе этого расширения нейронный резонанс синхронизирует все больше и больше сфер личности. Ну, собственно, это и называется «будут двое в плоть едину», на самом деле.

В-третьих, для того, чтобы такой устойчивый механизм вообще был возможен, требуется анатомическая и нейрофизиологическая структура мозга вроде нашей. Необходимо, чтобы мозг был «заточен» на социальное доверие во всех формах, в том числе и в этой.

В-четвертых, разрушение такого межличностного союза влечет за собой самые пагубные последствия для организма (в первую очередь — сильный стресс), вплоть до гибели.

В-пятых, а как может понять слова «Любите друг друга, как Я возлюбил вас» существо, не обладающее такими адаптациями?

Наконец, возвращаясь к обмену генами между группами (это я так округло называю похищение невест), для того, чтобы такой контакт и союз возник, необходимо, чтобы этот долгий взгляд в глаза состоялся. Между прочим, у других млекопитающих такой взгляд чаще всего выражение и стимул агрессии. Но нейронная структура нашего мозга может использовать его для рождения любви. Так что распространенная в некоторых человеческих культурах практика женить людей заочно по решению старших — весьма опасная разновидность русской рулетки.

В чем могут быть эволюционные преимущества обсуждаемого механизма? В первую очередь, он делает более надежной социальную моногамию, о которой мы уже говорили выше. Кроме того, его существование, как и необходимость избегания инбридинга, накладывает серьезные ограничения на межгрупповую вендетту: если это просто бойня за территорию, у людей нет возможности встретиться глазами… Наконец, этот механизм накладывает ограничения также на различение «свой-чужой», о котором речь пойдет дальше.

з. Свой-чужой

Групповая социальная структура приматов (нас в том числе) подразумевает, что члены группы способны узнавать друг друга, отличать одних членов группы от других и членов своей группы от всех остальных. Эти способности к различению довольно неплохо изучены как у людей, так и у шимпанзе. Последние, кстати, справляются с этой задачей ненамного хуже нас. И в том, и в другом случае различение происходит по чертам лица — кажется, это довольно очевидно, не так ли? Особенность нашего различения друг друга скорее в том, что мы способны запоминать более сложный набор отношений между различаемыми лицами. Речь не только о родстве, но и об участии в социальных союзах и состоянии взаимоотношений между различаемыми лицами. В конце концов, лица теперь и камеры на улицах различают, но это не делает их людьми… Фактически мы не только различаем людей, но и идентифицируем их в соответствии с их положением в сложной социальной структуре нашей группы — если эта группа не слишком велика. Точнее будет сказать, что мы можем знать о людях и их отношениях и больше, но только с помощью слов. А в группах около 30 человек мы и без слов знаем, кто чей брат, друг или соперник.

Как я уже пытался объяснить выше, человеческий мозг устроен так, чтобы мы могли понимать друг друга и доверять друг другу, причем делать это и интуитивно, и рассудочно (оба этих механизма дополняют и контролируют друг друга). Исследования выделения нейропептидов в мозге млекопитающих (в том числе людей) показали, что удивительно важную роль здесь играют нейропептиды окситоцин и вазопрессин (на самом деле, важны еще и рецепторы к ним в мембранах нейронов). Их воздействие усиливает просоциальное поведение (склонность к сотрудничеству) и социальную компетентность (социальный интеллект). Работа этих нейропептидов существенно отличается в зависимости от пола, но эти подробности мы обсуждать не будем, а порекомендуем читателю книгу Р. Сапольски51. Эти чудесные нейрогормоны задействованы не только в социальных отношениях между членами группы и не только в нейрофизиологическом механизме любви. Все не так просто, потому что их просоциальный эффект сказывается главным образом в отношениях между членами своей группы. Но в отношении к тем, кто не является таковыми, они скорее усиливают агрессию. В результате связь эмоциональной сферы, нейрогормонов и, скажем попросту, дружелюбия и агрессии — палка о двух концах. Чем больше социального доверия внутри группы, тем враждебнее ее члены будут относиться к чужим. И, как справедливо отмечает Сапольски, рациональные основания для этой агрессии придумываются post factum. Удивительный продукт нашей эволюции — склонность к доверию и сотрудничеству — прекрасный залог нашей человечности. А вот преодоление темной стороны этого дара — ксенофобии — нравственная задача для нас на сегодня.