Почему Бог выбрал эту обезьяну

Глава 14 Личность и призвание

Как понятие о личности, так и сам термин, появились довольно поздно; собственно говоря, это было одним из отдаленных побочных результатов тринитарных споров и споров вокруг халкидонского догмата. До относительно недавних времен там, где мы сейчас говорим о личности, люди обычно говорили о «душе». Я беру это слово в кавычки, потому что на данном этапе истории и культуры оно уже не выглядит таким удачным, как четыре или сорок тысяч лет назад. Тем не менее для древнего человека оно значило довольно много. Историческое расследование заняло бы слишком много места, однако понятие «душа» давно стало для нас настолько привычным, что у большинства людей формируется интуитивное представление о его смысле; чаще всего — небезупречное.

Трудно сказать, откуда взялось это понятие у кроманьонцев (людей современного поведения), живших 35—40 тысяч лет назад: судить об этом мы можем только по очень косвенным признакам. Однако мы можем указать по крайней мере на некоторые вопросы, ответом на которые это понятие могло бы быть. В первую очередь речь идет о погребениях, не таких уж уникальных для нашего вида. Мы уже упоминали, что нельзя исключить, что, по крайней мере, некоторые неандертальцы могли иногда погребать умерших; для кроманьонцев погребение довольно быстро становится массовым феноменом. Что такое человек и как соотносятся его тело, которое мы погребаем в позе спящего или в позе эмбриона, с его «я», невидимой частью? И откуда берется тот глубинный протест, который практически всегда связан с фактом смертности самого себя и близких людей?

Как мы уже говорили в предыдущей главе, кроманьонец должен был наблюдать смерть в самых разных, подчас очень жестоких формах постоянно. При низкой продолжительности жизни поколения сменяются часто; при высокой детской смертности в любой группе с этим постоянно сталкиваются практически все взрослые. Современные люди, сплошь и рядом делающие вид, что смерти не существует, на самом деле старательно прячут голову в песок; 40 тысяч лет назад сделать так было невозможно.

Что происходит, когда осознающий себя живым и существующим человек вынужден видеть смерть, в том числе и свою, если спрятаться от нее он не в силах? И еще: как работает «теория ума», которая в нашем мозге строит представление о других по своему подобию, после когнитивного взрыва?

Захоронения дают нам возможность предполагать, что кроманьонцы воспринимали смерть как своеобразный переход из этой жизни куда-то еще. На самом деле, не так важно, куда именно; представление о предках, которые где-то каким-то образом есть, распространено чрезвычайно широко. Пожалуй, не менее широко, чем практики взаимодействия с теми, кто уже «на том свете». Одна из основополагающих функций шаманов — не столько сплясать с бубном что-то вдохновляющее, чтобы мамонт колосился, сколько при помощи странных песнопений (а порой и поедания мухоморов) сопроводить умершего куда подальше, чтобы он не морочил голову оставшимся жить92. С этой же целью, кстати, тела умерших нередко подвергали разным членовредительствам, связывали, затыкали рот камнями, расчленяли и проч.

Что меняется для живого человека, который видит умершим того, кого он знал при жизни?

…Парра помнила старого Фырта много лет, с самого детства. Фырт был на два года старше нее, и ему часто поручали стеречь малышей, когда они играли у входа в пещеру племени даннов. Потом Фырт и все, родившиеся в один год с ним, стали взрослыми и получили свой шрам на лбу и личное копье из тисса. Парра тогда спряталась, сама не зная почему. Всю ночь перед первой охотой новых взрослых Фырт искал ее, но нашел только под утро. «Почему ты тогда пряталась?» — этот вопрос он задавал Парре еще много лет. «Я не знаю, чего я так боялась», — всякий раз честно признавалась Парра.

Так или иначе, она стала его женщиной только на следующий год, холодной весной, когда дожди то и дело сменялись снегом. Из преданий племени Парра знала, что когда-то данны жили далеко к югу от здешних мест, там, где зима была намного короче, а лето суше. Но здесь тоже неплохо и можно прокормиться. Во всяком случае, Фырт всегда приносил еду и ей, и их детям, которых Парра рожала ему одного за другим. Всего шесть, пятеро из которых выжили. Старший, в конце концов, стал вождем, а младший должен был стать взрослым следующей зимой. Только одна девочка, которую Фырт назвал Коо, третья, родившаяся после двух сыновей, погибла той страшной голодной зимой, после которой Парра стала шаманкой.

Фырт не одобрял этого: он тогда даже хотел уйти от нее, но не смог. Парра знала, почему он несколько лун ходил по окрестным холмам и долинам один, появляясь в стойбище даннов лишь на короткие минуты, чтобы принести ей зайца, куропатку или что-нибудь еще. А однажды вечером он вошел в ее шатер, который сам и соорудил из мамонтовых ребер и шкур. «Знаешь, я не смог уйти. Куда мне без тебя?» — сказал тогда Фырт. Парра вывела его из шатра на берег реки, где они молча просидели до самого рассвета.

На рассвете Парра сказала: «Ну, ты же искал меня целый год. Я прождала тебя гораздо меньше. Это из-за Коо». С тех пор прошло восемнадцать зим, и Парра родила еще троих. С годами Фырт все больше слабел, да и Парра сильнее не становилась. Последние годы Фырт почти не уходил из стойбища. Целыми днями он обстукивал камни и скоблил кости: почти все охотники племени были вооружены тем, что делал Фырт. Однажды, после большой охоты, на которой зубр поднял на рога Эмму, сына младшего брата Фырта, Парра всю ночь просидела в шатре Эмму, промывая его раны и обкладывая их жеваным подорожником. Когда под утро она тихо проскользнула в свой дом, стараясь не разбудить Фырта, оказалось, он вовсе не спал — Фырт достал из темного угла шатра удивительной красоты ожерелье из речных раковин и медвежьих когтей и надел ей на шею. «Ожерелье шаманки должно быть другим, без раковин», — сказала тогда Парра. «Мне плевать на шаманку, я делал его для тебя», — ответил Фырт.

И вот теперь Фырт умер. Утром Парра вышла из шатра, чтобы разжечь костер даннов — это всегда было заботой шамана (или шаманки, смотря, кто им был, мужчина или женщина). А когда она вернулась, старик уже не дышал. Парра перевернула его на спину, молча посидела немного, а потом пошла к вождю. Собравшиеся вскоре охотники завернули Фырта в лосиную шкуру и понесли в дальнюю пещеру, где данны оставляли умерших. Парра молча шла за ними. Мужчины внесли Фырта в пещеру и столпились у входа.

Парра вошла внутрь и присела на корточки, глядя в лицо старому Фырту. «Ты опять молча сидишь передо мной», — сказала она. «Где ты? Как долго мне ждать тебя? Тебя уже нет или ты где-то есть?» — бормотала Парра. Лицо Фырта, такое знакомое, было спокойно и неподвижно. «Когда-то ты сказал, что не сможешь без меня. Я еще жива и нужна племени. Жди», — сказала Парра, сняла то самое, Фыртом подаренное, ожерелье и повесила ему на шею. Выходя из пещеры, она повернулась к сыну-вождю и сказала: «Когда я… когда я пойду за ним, положишь меня рядом»…

В небольших племенных группах волей-неволей существуют довольно тесные контакты между соплеменниками. Вся предыдущая эволюция людей была, помимо прочего, направлена на снижение уровня внутригрупповой агрессии и повышение уровня сотрудничества (и склонности к нему). Так что постоянные взаимодействия и тесные взаимоотношения преимущественно не были враждебными, если не сказать больше. И благодаря постоянному взаимодействию и наличию зеркальных нейронов и теории ума, а также вследствие того, что у нас существует долговременная память и привычка, отлаженные отношения не могли просто забыться немедленно после смерти одного из участников. Он, умерший, все равно еще какое-то время существовал и в памяти конкретных людей, и в памяти социума. Существовал как некто, кто был и кого уже нет.

Конечно, это стало вероятной причиной возникновения культа предков, но может быть, не это самое главное. Важно, что эти привычные, но столь грубо прерванные отношения вполне могли породить представление о том, что существует нечто, отдельное от тела, вмещающееся в тело при жизни и куда-то девающееся после смерти.

Однажды некий безымянный гений абстрактного мышления — в самом деле, гений! — сидя у входа в пещеру после похорон вождя, высказал словами уже давно витавшую в умах соплеменников идею о том, что в живом человеке есть нечто, что отличается от тела, при жизни находится в теле и как-то связано с самой жизнью, с дыханием. И назвал это душою. И все стало просто объяснить. На вопрос о том, почему умер вот этот человек, стали говорить: душа ушла куда-то. А про злобного себялюбивого персонажа стали говорить, что душа у него черная. И про выброс дофамина стали говорить «душа радуется»… Ну не скажешь ведь очаровательной косматой девушке: «Смотрю на тебя, и дофамин выделяется», — а с понятием души все получается убедительно.

Я далек от мысли, что смерть, при всей ее значимости, могла быть единственной причиной появления понятия о душе. Быть может, этот гениальный кроманьонец задавался вопросом о том, почему мамонта есть можно, а соседа — не принято. Или более тонким вопросом о том, чем отличаемся мы, кроманьонцы, от этих ужасных неандертальцев. Или почему неандертальцы дерутся друг с другом каждый день, а мы, кроманьонцы, — не больше двух раз в неделю… На самом деле, формирующаяся личность рано или поздно непременно задается вопросом «кто Я?» — это один из обязательных этапов ее становления, не пройдя которого, личность не слишком далеко уйдет от шимпанзе. Именно этот вопрос и был наиболее вероятной причиной появления понятия о «чем-то таком», личности или душе.

Я не готов поставить знак тождества между понятиями «личность» и «душа», особенно с учетом того, сколь разнообразно и подвижно было последнее в человеческой истории. Очевидно, что у этих понятий есть пересекающаяся область значений, однако определить разницу, на мой взгляд, весьма непросто.

а. Неизбежный спор о словах

Люди издревле называли то, о чем мы говорим в этой главе, разными словами, и это нередко вызывает довольно бурные и неприятные споры. Разброс значений терминов иногда вызывает недоумение, а иногда ожесточает споры до последней крайности. Существует целый ряд способов говорить об устройстве человека как целого; эти способы называют антропологическими моделями, подразумевая скорее религиозную, чем биологическую антропологию. Эти модели обычно строятся на основании антропологического дуализма, представления о двойственности человеческой природы, и обычно противопоставляют плоть, материальную составляющую и нечто нематериальное. Для обозначения последнего используют по меньшей мере три разных слова: душа, дух и личность; к тому вдобавок существует еще библейский термин «душа живая», который обычно довольно неточно переводят на русский как «душа», хотя было бы вернее переводить его словом «жизнь». Кроме того, существуют и религиозно-философские традиции, не так тесно связанные с дуализмом; в них природа человека может и не разделяться надвое… Наконец, во времена, не столь отдаленные, предпринимаются попытки думать о человеческой природе не в религиозной, а в научной парадигме. Нет нужды объяснять, какую путаницу вносит все это многообразие в наши мысли.

Практически любая антропологическая модель включает в состав человеческой природы материальную составляющую, плоть. В самом деле, трудно себе представить, как можно было бы обойтись без столь очевидной, осязаемой вещи, хотя смысл этого слова тоже не всегда одинаков. В более простых случаях кроме плоти постулируется еще существование нематериальной души; чаще всего ее представляют себе как некую субстанцию, в которой сосредоточены сознание и мышление, чувства и воля. Религиозные люди обычно полагают, что душа имеет божественное происхождение, бессмертна и может существовать помимо и вне тела. Душа представляется как нечто конкретное, обладающее личностностью; грубо говоря, если из понятия души вычесть нематериальную субстанцию, останется личность. При всем том люди часто предполагают, что нечто вроде души есть и у животных; в таком случае людей от животных отличает присутствие у нас духа, составляющего «высшую сторону» души. Именно наличие этой высшей стороны, богоподобной части, отличает человеческую душу от животных… В других случаях люди представляют себе душу живую как саму жизнь, движение крови или дыхание. Поэтому душу помещают именно в кровь, а центр жизни в сердце. Душа живая не столько нематериальная сущность, сколько само движение жизни; пока это движение есть, есть и жизнь. Когда это движение останавливается, прекращается и жизнь. Важно обратить внимание на отличие души и души живой: субстанция души может куда-то деться или где-то храниться, а движение, даже если оно остановилось, можно запустить вновь, как часы. Между прочим, в такой перспективе личность и душа живая почти синонимичны.

Обратим внимание на то, что для души в разных пониманиях этого слова плоть, строго говоря, факультативна. Пока душа связана с телом, человек живет, а после смерти тело разлагается, а душа остается в своем нематериальном мире или не остается. Материальное тело считается вещью несамостоятельной и переменчивой; что ж, атомный состав человеческого тела и в самом деле полностью обновляется примерно за семь лет, за этот срок почти все его атомы заменяются на другие такие же… Понятно, что если такое единство души и плоти восстанавливается, восстанавливается и весь человек.

Трудности возникают, когда мы попытаемся избежать дуализма и говорить о личности вместо того, чтобы пользоваться термином «душа». Личность — реальная штука, каждый знает это по себе. Но справедливо ли говорить о нематериальности, о субстанции или это все же способ упростить размышление? Если полагать, что личность — «нематериальная субстанция», то можно просто пользоваться словом «душа». Есть еще попытки говорить о личности в терминах информации, но мне это кажется излишним — может быть, потому что я не способен этого понять и поэтому не способен объяснить…

Если личность возникает как целое, складывающееся из множества функций структур мозга, сформировавшихся в ходе естественного отбора, зачем приписывать ей нематериальную субстанцию? И что тогда делать с таким обычным представлением о тварности души, я уж не говорю о ее посмертной судьбе… Может быть, вообще стоит воздержаться от всех этих слов?

б. Этика и личность

Мы не раз упоминали о внутригрупповой и межгрупповой агрессии у людей, не меньшей, чем у родственных нам приматов. В зависимости от точки зрения одни исследователи говорят, что мы еще хуже обезьян, другие — что несколько лучше; я не возьмусь выбирать из этих выводов что-то одно. Гораздо важнее, что люди (все три последних вида, на самом деле) намного больше обезьян склонны к альтруистическому поведению и заботе о немощных. Это не значит, что шимпанзе непременно добьют раненого товарища. Но люди почти наверняка будут заботиться о нем так, что он проживет еще много лет. И если способность дружить и вообще быть в позитивных отношениях важна для млекопитающих вообще и приматов в частности, то для людей это стало не только условием, но и способом выживания.

Отсюда следует, что в рассматриваемую эпоху у людей могли (а может, и должны были) появиться определенные нравственные представления; скорее — первоначальные, чем примитивные. Выше мы уже говорили о способности людей определять обман, нарушение правил сотрудничества и запоминать их, формируя репутацию членов своей социальной группы. Когда люди начали не только осознавать свои действия, но и пытаться рационально объяснить их причины и правила, которым подчиняются эти действия, это неизбежно должно было привести к появлению этических норм, более или менее обязательных для всех. Убивать (своих) — плохо, отнимать добычу — плохо, обманывать партнеров — плохо, уводить чужую женщину тоже нехорошо… Одним словом, не следует делать другому того, чего не хочешь себе. Заметьте, что этот основополагающий принцип не обязательно должен был быть сформулирован в явном виде, однако при склонности нашего интеллекта к обобщениям рано или поздно это должно было произойти. Кроме того, судя по широкому распространению заботы о беспомощных членах стаи, в комплекс этических представлений могло входить понимание того, что следует не добивать слабых, а заботиться о них.

Даже современному человеку трудно (если не вовсе невозможно) осознать этику как необходимое условие выживания. Точнее будет сказать, что в отсутствии определенных представлений о посмертной участи это в самом деле невозможно, — гораздо логичнее сказать «будем есть и пить, ибо завтра умрем». Но именно практика погребений свидетельствует, что хотя бы какие-то представления о посмертии у людей верхнего палеолита были. Нельзя исключить, что определенные нормы поведения в отношении соплеменников формируются в связи с этими представлениями: будешь плохо поступать — после смерти тебе будет плохо, или тот, кто тобой обижен, будет сниться тебе в кошмарах. Но не менее вероятно, что современные апологеты ошибочно приписывают людям верхнего палеолита такие идеи, и на самом деле все было совсем не так.

Принципы и правила «человечного» отношения к соплеменникам не обязательно должны сопровождаться постулированием внешнего авторитета, обеспечивающего их выполнение; однако такие правила должны быть. Как пишет Ф. де Вааль: «Именно это отличает человеческую мораль от всех прочих: стремление к универсальным правилам и одновременно сложная система оправдания, наблюдения и наказания»93. Между прочим, это довольно распространенная гипотеза о возникновении религии, и вряд ли она совсем безосновательна. Однако она отвечает на вопрос не о том, почему появилась религия, а о том, почему ее следовало выдумать. Может быть, все проще и естественней: те самые принципы и правила «человечности» в результате длительного отбора стали естественным способом функционирования мозга — мы обычно говорим, что они «заложены» в структуре мозга, в структуре личности, хотя слово «заложены» мало о чем говорит.

в. Личность и соседи

Как мы уже не раз говорили, в эпоху верхнепалеолитической революции на Земле жило по меньшей мере три вида людей, находившихся на близких, если не одинаковых, уровнях эволюционного развития. Более того, о неандертальцах известно, что они превосходили наш вид в размере мозга. Это не связано напрямую с работой мозга, но все же было бы большой неправдой считать их совсем уж тупыми бабуинами. Можно ли сказать что-то о личности неандертальцев и денисовцев, их самосознании? Погребения у неандертальцев иногда имели место, пусть и не в таких масштабах; множество прижизненных залеченных травм на их скелетах хорошо известны, так что они заботились о больных, немощных и старых примерно так же, как и представители нашего вида. О денисовцах такой информации нет, но это не значит, что они сильно отличались от неандертальцев и сапиенсов в этих аспектах. Таким образом, наши братья-конкуренты к эпохе верхнего палеолита тоже должны были обладать примерно такой же личностностью, как и люди современной анатомии.

Почему же у неандертальцев не произошла верхнепалеолитическая революция, почему они не обрели такой «полновесной» личности, как мы? Может быть, тому причиной было накопление у мутаций в HAR-генах, вроде продинорфинового или DRD4, происшедшее в наших геномах и не происшедшее или запоздавшее у неандертальцев? А может быть, они просто не успели пройти этот этап и то, что наш вид вырвался вперед, не оставило им шансов? А может быть, у неандертальцев и начали происходить такие же перемены, как у сапиенсов, и причины их вымирания и в самом деле были сугубо биологические: низкая рождаемость, высокий уровень гибели при родах и высокий уровень инбридинга? Последнее ведь тоже вполне вероятно…

г. Образ и подобие

Если абстрагироваться от вопроса о субстанциональности души/личности, имеет смысл обратиться к тому, что по-настоящему важно в феномене человеческой личности. Конечно, перечисление этого будет неизбежно субъективным и неполным, но все же обойтись без него едва ли получится.

В первую очередь следует, отчасти повторяя сказанное выше, сказать о том, что человеческая личность, наше «Я», является конкретным. Я имею в виду, что «Я» каждого из нас связано с совершенно конкретным мозгом и телом; мое «Я» отличается от вашего, а ваше — от вашего соседа. Между прочим, если речь зайдет о «Я» человека и его жены, я не буду столь категоричен, потому что слова «и будут двое в плоть едину» — далеко не пустой звук. Далее, личность обладает и разумом, и чувствами, и способностью к репрезентациям тела и мира, и всем, что бросается в глаза тем, кто смотрит на нее глазами биолога. Но это еще не все.

Личность человека устроена так, что она обладает способностью принимать решения, исходя из тех интересов, которые для нее важны (не только своих, заметьте). Эти решения личность подчиняет принципам и правилам, которые она для себя приняла, — осознанно или неосознанно. В этих своих решениях личность может не быть бессмысленным рабом интересов и потребностей только своего тела, увы, только может. Эти решения, которые определяют поведение личности, иногда могут приниматься под давлением обстоятельств или других личностей, но люди обычно не считают это нормальным. Интуитивно мы полагаем, что свобода (а речь именно о свободе) означает, что мотивы и правила поступков личности должны находиться в ней самой и соотноситься с другими личностями добровольно. Я думаю, лишь об одной Личности можно всерьез сказать, что мотивы и правила Его поступков находятся в Нем самом. Его образ и подобие в нас заключаются в том числе и в этой способности к свободе, способности, которую мы часто реализуем далеко не лучшим образом. Одновременно это свойство личности сформировалось в ходе естественного отбора; без этого мы так и остались бы бабуинами.

Личность человека устроена так, что результаты ее поступков, плоды ее выбора отражаются на ней самой и на ее теле, так что личность способна переживать радость и боль. Насколько я могу судить, способность личности радоваться и страдать далеко не ограничивается только телесными ощущениями; то, что мы называем нравственными страданиями и душевной радостью, не менее реально. С одной стороны, если личность ощущает на себе плоды своего выбора — это следует назвать ответственностью. Согласитесь, ответственность комплементарна свободе и одно без другого — сущий кошмар. Но с другой стороны, я полагаю, что способность быть ответственной личностью — тоже одно из проявлений образа и подобия Божьего в нас, ведь Создатель взял на Себя всю полноту ответственности за Свое творение — вплоть до Креста. И снова способность личности нести ответственность за свои поступки тоже сформировалась в ходе естественного отбора; без этого мы бы вообще не могли быть социальными животными.

Да будет благословен Тот, Кто придумал зеркальные нейроны! Личность человека устроена так, что мы способны понимать других. Конечно, система зеркальных нейронов развивалась миллионы лет, медленно и постепенно. И без них мы не смогли бы стать людьми. А с ними — смогли. И я дерзну утверждать, что способность к пониманию другого не только результат естественного отбора, но и проявление образа и подобия Бога в нас. Потому что Бог способен нас понять (просто вспомните о Его воплощении), и, что самое поразительное, мы способны понять Его. То, что мы называем «теория ума», работает и когда мы пытаемся понять других людей, и когда мы пытаемся понять Всемогущего. Поэтому давать людям Откровение о Нем — отнюдь не бессмысленная затея.

Личность человека устроена так, что она в состоянии различать добро и зло, хотя бы в первом приближении. Конечно, более примитивные формы психики главным образом реагируют на нечто, вызывающее выброс дофамина, как на «доброе», а на то, что вызывает выброс адреналина, как на «злое»; что ж, люди тоже иногда врут, что «морально то, что полезно для пролетарской революции»94. Но это уровень бабуина. Более сложная психика, обладающая тем, что называют эмоциональным и социальным интеллектом, руководствуется более сложными критериями в различении добра и зла. И это не только критерий собственного выживания, но и критерий выживания соплеменников, а в более развитых формах личности еще и система нравственных понятий, без которой нам тоже было бы не выжить. Этичность, способность отличать добро и зло и выбирать добро, является продуктом естественного отбора; но точно так же она является проявлением образа и подобия Божьего в людях.

Способность и склонность к кооперации, способность и склонность к минимизации агрессии (хотя бы внутригрупповой) вместе с этичностью делают человеческую личность способной к любви к ближнему. Я в данном случае оставлю за кадром отношения между мужчиной и женщиной; это все же очень специальный случай, для которого Создатель предусмотрел совсем особенные нейропсихологические механизмы. В данном случае мне кажется важным увидеть именно потенциальную способность к любви, не связанной ни с семейными, ни с родственными отношениями. И да, этот «продукт» естественного отбора, вне всякого сомнения, является образом и подобием Божьим, быть может — более, чем что-либо другое. Правда, эволюция накладывает на него изрядные ограничения, которые мы призваны преодолевать.

Наверное, этот список далеко не полон, однако он дает возможность увидеть, что такой хрупкий результат естественного отбора, как человеческая личность, как раз и делает нас подобными Создателю. Возвращаясь к вопросу, заданному в первых главах: нужно ли было обязательно специально создавать личность (например, во время верхнепалеолитической революции) или достаточно было задать закономерности естественного отбора, чтобы хотя бы на какой-то планете получить желаемый результат? Ведь как в том, так и в другом случае способность слышать Бога и понимать Его, равно как и способность постигать этот мир, являются Его бесценным даром. Одно только мне представляется самым важным в заключении этой части разговора: в конечном итоге человеческая личность, сотворенная Богом (непосредственно или путем естественного отбора), устроена так, чтобы было возможно Его воплощение в Иисусе из Назарета.

д. Блеск…

В зависимости от намерений те, кто пишут про человеческую древность, видят людей современного поведения либо прекрасными, своего рода вершиной неоконченной эволюции, либо ужасными, своего рода вместилищем всех пороков. Правда, конечно же, есть и в том, и в другом мнении; позиция, согласно которой в людях нет ничего ни хорошего, ни плохого, тоже имеет право на существование. Прежде, чем пытаться перечислить «хорошее и плохое», важно обратить внимание, что все люди разные — уж простите за такой трюизм.

Генетическое и поведенческое разнообразие людей очень велико; когнитивные способности и склонность к просоциальным взаимодействиям, агрессия и эгоизм различаются не только от группы к группе, но от индивида к индивиду. Частота встречаемости аллелей и признаков не только разнится у разных человеческих популяций, но и не является постоянной: воздействующий на нее отбор никто не отменял. Обратите внимание, что этот отбор может подхватить и сделать массовыми любые аллели, лишь бы они приносили эволюционные преимущества, как это произошло с перевариванием лактозы.

Люди современного поведения — удивительные существа. Я не готов выстраивать описание человеческих достоинств в логическом порядке и сомневаюсь, что мой список будет исчерпывающим. Тем не менее…

Люди, по сравнению с другими млекопитающими, обладают исключительно высокой способностью к просоциальному поведению. Мы склонны кооперироваться друг с другом, причем не только в решении общих задач, но и можем помогать другим людям более или менее бескорыстно. Мы способны определять общие цели и ценности, сочетая интересы разных людей. Мы считаем согласие довольно значительной ценностью («Если двое согласятся просить об одном, дано будет им…»). Очень часто (много чаще других млекопитающих) люди способны на подлинные альтруистические поступки, вплоть до «если кто положит душу за друзей своих». Мы способны ограничивать себя ради других или общего блага, способны прислушиваться к интересам и мнениям других людей. Мы по-настоящему нуждаемся друг в друге; доверительные отношения для нас — важнейшая потребность, а одиночество — источник тревоги и большая жертва. Мы способны и склонны к эмпатии, способны понимать радость ближнего и сострадать ему. Плакать с плачущими и радоваться с радующимися благодаря зеркальным нейронам у нас получается, если только мы сами не избегаем этого. Все перечисленное, пожалуй, еще не любовь к ближнему, но все же биологическая основа для нее, тот плод эволюции, который, наверное, и нужен был Создателю.

Люди способны к любви между мужчиной и женщиной, причем она распространяется далеко за пределы репродуктивных задач. Мы прошли долгий и трудный отбор для того, чтобы достичь этого. У нас есть сложный нейрогуморальный механизм, обеспечивающий возможность влюбляться; со временем эти отношения могут переходить в новое качество и становиться исключительными. Мы не роботы и не лебеди, наше единство в паре очень хрупко, но мы умеем сдерживать свои репродуктивные порывы ради другого человека, пусть иногда это дается с большим трудом. Эта способность не только влюбляться, но и любить в моногамной семье — совершенно особая разновидность социальных отношений, не таких, как отношения с другими людьми. И это тоже несомненный элемент замысла Божьего о человеке.

Людям присущи совершенно удивительные когнитивные возможности, заметно превосходящие возможности других млекопитающих. Мы не только можем выделять причинно-следственные связи, но и делаем это постоянно, почти не замечая. Мы способны к обобщениям, объединяя объекты в категории на основании чего угодно. Мы можем анализировать не только физические объекты и ситуации, но и понимать и предугадывать поведение сложных биологических и социальных объектов. Мы умеем выдвигать, проверять и опровергать гипотезы, мыслить отвлеченно — а еще понимать мысли и чувства других людей, действовать целенаправленно и последовательно для достижения целей. При этом мы умеем планировать свои действия по многим направлениям и многим этапам гораздо лучше, чем другие млекопитающие. Одним словом, как бы снобистски это ни звучало, мы умнее других приматов. Намного умнее.

В структурах нашего мозга и психики в результате длительного отбора, как естественного, так и культурного, заложено представление об окружающем физическом и биологическом мире, которое мы считаем и называем интуитивным. Маленькие дети в песочнице пользуются рычагом, хотя их никто этому не учил. Никто из нас не пытается сделать лассо из здоровенной дубины или использовать камень как губку… В целом «интуитивные», сформированные в ходе естественного отбора и коренящиеся глубоко в мозговых структурах представления людей об окружающем мире более или менее верны, что делает нас способными выживать в самых критических обстоятельствах. А еще, заметим, нам ужасно интересно все то, что хоть немного противоречит этим «интуитивным» представлениям, выбивается из них. Для нас это всегда не только повод для страха и реакции избегания, но и основание для любопытства, возможность расширения знаний о мире. Может быть, поэтому люди так настойчиво ищут противоречащие гипотезам факты и умеют удивляться им.

Помимо когнитивной сферы, вышеописанная любовь к неожиданным фактам и поворотам сюжетов формирует в нас еще одну поразительную и очень человеческую особенность: юмор. Конечно, если статуя заговорит с нами, мы, скорее всего, здорово испугаемся. Но если событие не столь жуткое (или просто по прошествии времени), мы способны улыбнуться ему и засмеяться. Неожиданности, контринтуитивные факты часто, хотя и далеко не всегда, вызывают у людей положительные эмоции, и смех продлевает нам жизнь. Где-то здесь, быть может, коренится способность радоваться вообще, радоваться жизни — и благодарить за нее как за бесценный дар Бога.

С выявлением существенных взаимосвязей объектов и явлений, абстрагированием от несущественного и радостью от неожиданного можно соотнести и вполне уникальную человеческую способность к творчеству — от технического до поэтического. Именно личность в человеке делает возможным этот способ познания мира (и способ общения с себе подобными, между прочим, тоже). И дело не в том, что способности животных в этой сфере качественно ниже — наличие пресловутой «грани» человечности вовсе не обязательно. Определенные способности к творчеству у некоторых видов млекопитающих и птиц несомненно есть, так что и они тоже как минимум могут быть продуктами естественного отбора. Но наш вид трудно себе представить без этих способностей — о значимости когнитивного творчества я уж и не говорю.

Человеческая личность делает нас способными к весьма сложному контролю собственного поведения. Мы подчиняем его не только интересам собственного выживания и передачи собственных генов следующему поколению. Альтруистическое поведение человека может быть направлено на достижение интересов не только всего крохотного племени, но иногда и вообще чужих людей и даже такой абстрактной общности, как весь род человеческий. Многие милые зверушки весьма мягкосердечны и помогают друг другу — люди получают огромный заряд позитивных переживаний, наблюдая, как жутковатого вида питбуль вылизывает беззащитного котенка. Но в процессе естественного отбора этот тип социальных отношений стал в рамках нашего вида систематическим и, в связи с обучением и «бабушкизацией», превратился в условие выживания.

Кроме того, контроль поведения связан в нашем мозге, психике и интеллекте с прогнозированием и оценкой не только желаемых результатов, но и отношения к ним других людей. Люди способны модифицировать свои поступки не только из страха агрессии со стороны сородичей — это отлично умеют и другие млекопитающие, не только приматы. Мы ценим хорошее отношение окружающих — порой даже слишком. Может быть, контроль собственного поведения и был той когнитивной сферой, где у людей начали вырабатываться первоначальные навыки критического мышления. Наконец, благодаря способности соотносить свое поведение с социальными оценками (мнением других и последствиями для репутации), люди способны контролировать поведение и модифицировать свои поступки в соответствии с отвлеченными нормами. Это могут быть принятые в социуме нормы поведения, религиозные представления или внутренняя убежденность — самый мощный из перечисленных мотивов. Между прочим, потребность «не за страх, а за совесть» соотносить свое поведение с внешним авторитетом (от мускулистого вождя до племенных верований) необходима, чтобы люди вообще смогли понять, что такое этический монотеизм.

Конечно, в контроле поведения мы, как и все теплокровные (млекопитающие и птицы), ради экономии энергии настойчиво следуем заведенным ритуалам. Но мы гораздо лучше приспособлены к тому, чтобы осознавать и критически оценивать этот факт. Наше рабство стереотипам далеко не безнадежно, и мы гораздо чаще действуем не-ритуально (если только действуем всей полнотой личности, а не бездумно, как суслики — что тоже бывает нередко). Нестандартные решения — действительно наш козырь в борьбе за выживание. И даже если мы терпим поражение и совершаем глупости, недовольство этим результатом и стыд дают нам шанс найти лучшие пути.

Само собой разумеется, что перечисленное выше — далеко не все удивительные, прекрасные и поразительные особенности человека. Но они именно таковы, что слова «вот, хорошо весьма» имеют реальный смысл. Если бы все этим и ограничилось!

е. …и нищета

Люди — ужасные существа, одни из самых жутких чудовищ, населявших планету за последние 4 млрд лет.

Мы настолько дорожим своими драгоценными интересами, что не только пренебрегаем интересами других, но и вообще не обращаем на них внимания, живем так, «что другим не остается места, как будто вы одни поселены на земле»95. Эгоизм пронизывает всю нашу жизнь: отношения с людьми, даже самыми близкими, отношения с миром, о нуждах и опасностях которого люди не думают… И человеческий эгоизм всегда рождает одно из самых мерзких наших качеств — чудовищную неблагодарность. Даже кошки отвечают на любовь привязанностью, и только мы считаем, что жизнь, мир, люди — все принадлежит нам по праву, и мы можем всем этим распоряжаться. Даже Богу, если мы и удостаиваем Его «верой» в Его существование, мы приносим не благодарение, а бесконечные требования благ и претензии из-за нами же созданных проблем. И если кто-то (Бог в том числе) делает нам что-то доброе, мы мгновенно забываем об этом. Так обезьяна относится к встреченному на пути банановому дереву…

Люди — одни из самых агрессивных и жестоких существ на этой планете. Обычная для обезьян межгрупповая агрессия возрастает в нас многократно, даже обезьяны, как кажется, больше склонны улаживать конфликты, чем воевать. И уж, конечно, обезьяньи войны никогда не приобретают столь тотальный характер, угрожающий гибелью всей планете. Убийства себе подобных (и каннибализм) часто встречаются в природе, и у нас, похоже, нет даже желания ограничивать себя в этом, противостоять этой вполне обезьяньей черте.

И еще, как у наших обезьяноподобных предков, у нас есть чудовищная жажда доминирования, жажда власти. Предоставленные сами себе там, где ослаблено регулирующее влияние социума и отсутствует необходимость вместе работать ради жизни — в школах, тюрьмах или казармах — мы практикуем перемещенную агрессию как единственное средство формирования социальной структуры. И получающаяся структура чудовищна. Даже в семьях, где, казалось бы, только любви и место, мы видим мужское доминирование, которое обосновывается одной лишь силой. А наши так называемые лидеры, которые должны бы заботиться о процветании своих племен, но думают только о своих привилегиях и тщеславии… Слова «кто хочет из вас быть первым, да будет последним» звучат в ушах человечества как глас вопиющего в пустыне. Очевидный, казалось бы, призыв «люби ближнего, как самого себя» выглядит на этом фоне просто высшим пилотажем человечности.

А если что-то человеческое в нас мешает нам разогреть коллективную истерию ненависти, мы готовы на любую ложь, любую чушь, лишь бы представить противника недочеловеком, грязью, недостойной существования. Они, другие — не мы, поэтому их можно и нужно съесть; ровно так поступают встретившиеся в лесу обезьяны соседних кланов. И люди не только не пытаются преодолеть это в себе, но используют все грандиозные ресурсы своего разума, чтобы найти «убедительные» оправдания для ненависти. В результате какую группу людей ни возьми, от крохотного палеолитического племени до псевдосвободной империи — каждая мнит себя «республикой в кольце врагов» и расчеловечивает своих оппонентов.

И мы страшно горды собой. Маленькие достижения своего разума, такого немощного и склонного к ошибкам, мы готовы демонстрировать как величайшие прорывы, обижаясь, если кто-то или что-то обнажает нашу немощь. «Пусть правая рука твоя не знает, что делает левая…» — как будто не про нас сказано. Девять десятых удовольствия делать что-то неплохое в похвалах… За небольшие благодеяния мы сами, будучи вовсе неблагодарными, ожидаем, что облагодетельствованный возместит нам затраты многими годами подобострастия. Так поступают все: люди со своими друзьями, государства со своими подданными…

Может быть, больше всего мы отличаемся от Бога (и походим на обезьян) в неуважении к чужой свободе и индивидуальности. Мы не признаем за другими людьми права быть другими, мы готовы изгнать их. Задуматься о том, что ты сам можешь быть неправ, для нас — достижение из разряда интеллектуальных подвигов. Склонность к черно-белому мышлению, разделению реальности на бинарные категории ведет к тому, что мы не столько не можем, сколько не хотим видеть реальность в ее сложности и многогранности. Относительно адекватное представление о мире легко отказывает нам и обманывает нас, если только реальность имеет дерзость быть сложнее, чем нам хотелось бы.

В нашем общем, коллективном поведении бросается в глаза эффект стадности или эффект толпы, мгновенно сводящий к нулю все наши интеллектуальные преимущества. Точно так же, как обезьяны, мы собираемся в стада, готовые повиноваться любому бесноватому фюреру, лишь бы «насладиться» одинаковостью с соплеменниками. Быть как все — страшно небезобидная вещь не только потому, что Создатель не имеет привычки оперировать толпами. Эффект толпы заставляет ее идти на поводу у самых глупых и агрессивных; фундаментальным свойством стада является его всепоглощающее невежество. И вместо того, чтобы искать истину в личностном предстоянии Богу, мы готовы на все, лишь бы избавиться от этой личностности, растворившись в толпе. Все попытки стадно «причинять» добро на поверку оказываются манипуляциями; единственное, на что толпа пригодна — погром. При этом человеческая способность к состраданию улетучивается; толпа способна только покарать тех, кого вожди назовут виноватыми. И это тоже совершенно обезьянья черта, унаследованная и непреодоленная нами. Отсюда, может быть, и рождается то, что мы называем тоталитарностью…

Мы очень зависимы от ритуальных форм поведения. Когда мы здороваемся при встрече или полусонные варим женам кофе по утрам, в этом нет ничего плохого. Но как мы протестуем, если сталкиваемся с нетривиальными мыслями или когда перед нами возникает необходимость вспомнить смысл привычного ритуала: религиозная история тому пугающий пример. Мы готовы прожить всю жизнь, ни о чем не задумываясь, — и стыдливо называем это консерватизмом, хотя, на самом деле, за этим стоит отказ от человеческого призвания, от личностной когнитивной деятельности.

Такое впечатление, что нам трудно быть людьми — это призвание для нас «на вырост» — что мы все время пытаемся вернуться к обезьяне, сохранив лишь сытость и удобства, которые нам должен обеспечить кто-то другой: Бог, правительство или просто другие люди.

Обличения — увлекательный жанр, и я остановлю это перечисление волевым усилием, а не потому, что получился исчерпывающий список. Одну только важную склонность нужно еще добавить. Приверженность ритуалам вместе с неверным определением причинно-следственных связей приводит у людей к попыткам повлиять на окружающий мир, на людей, на саму жизнь разными магическими средствами. Допустим, природе-то безразличны наши попытки заколдовать ее, вызвать дождь или заставить мамонтов прийти в нужное место в нужное время; в конце концов, если понять связи между явлениями природы правильно, вместо магии может родиться и вполне осмысленная наука — как химия из алхимии. Но закосневая в своих усилиях подчинить мир интересам своего выживания, люди выдумывают себе объекты для поклонения и магического воздействия. И эти объекты мгновенно затмевают для нас реального Бога, а вся наша детсадовская магия превращается в грандиозное кощунство. Кончается это тем, что за свои провалы мы обижаемся на выдуманный и лживый образ Бога и либо становимся такими же злобными и тупыми, как этот нами же выдуманный образ, либо и вовсе предпочитаем уверить себя в том, что Его нет. «Сказал безумец в сердце своем: нет Бога»96… Даже при наличии здравого религиозного учения (а я верю, что Иисус дал его нам) мы склонны магически относиться к настоящему Богу и пытаться манипулировать Им.

ж. По каплям выдавливать из себя павиана

В человеческой личности, сложившейся в верхнем палеолите, есть прекрасные и ужасные черты. Первые я бы назвал отблесками личности Создателя, вторые — атавизмами, неуместными для тех, кто уже перестал быть обезьянами. В нас есть личность, состоящая из очень развитых механизмов и структур психики. Все они есть и у других животных, но у людей достигают бóльшего развития и, дополняя друг друга, образуют ту максимальную целостную форму личностности, которая отсутствует у животных. В первую очередь эти особенности человеческой личности, возникшие в ходе отбора среди групп человеческих предков, делают нас способными любить и сострадать друг другу, различать добро и зло и выбирать добро. Наша личность дает нам возможность быть вместе, не сливаясь друг с другом и не теряя своей идентичности, в свободе и верности. Одним словом, благодаря этим плодам естественного отбора человеческий род стал способен вместить Невместимого, быть не только похожими на Него (Его образом и подобием), но и местом Его присутствия.

Но для того, чтобы мы могли реализовать этот удивительный замысел, это высокое призвание быть теми, кто «возделывает и хранит» этот мир, нам нужно преодолевать в себе обезьяну, преодолевать многое из того, что мы унаследовали от наших предков. Мы не несем ответственности за то, какими были наши предки; вина не наследуется. Мы несем ответственность за то, чем каждый из нас становится на этой основе. Собственно, примерно так устроен феномен «первородного греха».

Эти атавистические ограничения нашей природы именно унаследованы нами просто потому, что мы — потомки своих предков, потому, что Бог «избрал немощное мира». Но нас определяет не то, что мы унаследовали без нашего участия и ответственности, а то, что мы выбираем. Если мы выбираем быть людьми — ими мы и становимся. Если мы выбираем, осознанно или неосознанно, быть просто умными обезьянами — мы отказываемся от собственной человечности, от самой жизни и от места в мире. Обезьян-то у Бога и без нас полным-полно…

И Бог (как и обещал) не оставил нас наедине с этим выбором.

з. Отбор на ограничение греха

Человеческую историю, как и человеческое призвание, можно рассматривать по-разному. Можно представлять ее себе как поступательное движение «вперед и вверх», непрестанный прогресс, направленный к тому, чтобы всем нам прийти «в мужа совершенного, в меру полного возраста Христова»97. Увы, ограниченность и тенденциозность такого подхода достаточно очевидна. Можно видеть и признаки деградации, и озверения и считать выбор Богом этой обезьяны неудачным. И это тоже не будет правдой.

Расселение, в ходе которого люди вынуждены были приспосабливаться к разным условиям, преодоление бесчисленных «бутылочных горлышек» не было последним всплеском естественного отбора. Цивилизация тоже представляет собой граничные условия, в которых действует отбор, благоприятствующий человечности, и этот процесс далек от завершения: «еще не открылось, чем будем»98.

Насколько закономерным и непременным итогом эволюции органического мира мы являемся — достаточно сложный вопрос. Может быть, любая органическая эволюция по законам математики так или иначе привела бы к появлению личностных существ, не нас, так кого-то другого. А может быть, это крайне маловероятное событие, которое совершилось только благодаря целенаправленным вмешательствам Всемогущего. В любом случае на нашей планете сегодня разумные существа, одаренные блестящими задатками детей Божьих и обремененные трудным наследием обезьяноподобных предков, — мы, и в какую сторону двигаться — наша ответственность.

и. Призвание человека

¹Способность видеть истину (хотя бы догадываться о ее существовании) и подмена непостижимого выдуманными сущностями; ²способность строить свою жизнь в реальности и желание подчинить ее простым и ошибочным сущностям; ³способность к языку и безответственность в его использовании; ⁴способность быть вместе с другими, в том числе с Богом, и склонность замкнуться на своих мелочных потребностях; ⁵способность быть в уникальных отношениях со своей семьей и к корыстному отказу от этого; ⁶потребность в ограничении агрессии и жестокость; ⁷похоть и способность добровольно ее ограничивать; ⁸альтруизм и эгоизм; ⁹нетерпимость к обману и чувство справедливости; способность к доверию и склонность к обману; ¹⁰способность и склонность к благодарности в социальных взаимодействиях и способность уклоняться от нее, способность к личностным отношениям и манипуляции другими людьми… примерно так могли бы выглядеть Десять заповедей, если перевести их на язык человеческой эволюции.

Наши преимущества являются продуктом именно этой уникальной эволюции, наши слабости и грехи — своего рода личностными атавизмами, прошедшими сквозь ее сито. И для нас важно хотя бы пытаться честно понимать, что мы из себя представляем: наши достоинства сами по себе не работают, наши слабости еще не являются непреодолимыми проклятиями. Однако то, что Бог выбрал эту обезьяну, несмотря на все наши недостатки, вселяет надежду.

Наша эволюция еще далеко не закончена. Конечно, я не имею в виду анатомическую эволюцию, хотя она тоже, надо полагать, понемногу происходит. Наше выживание все меньше зависит от анатомии и физиологии и все больше — от медицинских знаний, поэтому действие отбора на нашу анатомию и физиологию, вероятно, ослабевает. Но продолжается отбор по некоторым направлениям социальной и когнитивной сферы.

Нельзя сказать, что снижается общий уровень агрессии, но после 20 века люди сами ужаснулись своей агрессивности и, может быть, смогут что-то с этим сделать. Трудно утверждать, что наши когнитивные способности так уж линейно прогрессируют, но жизнь в усложняющемся мире настойчиво этого требует. Мы по-прежнему неспособны себя ограничивать, но усугубляющиеся экологические проблемы рано или поздно заставят нас этому учиться. Наши общества чудовищно несправедливы, но мы все менее склонны считать это нормальным. Мы по-прежнему склонны тратить жизнь на ерунду и превозноситься надо всем и всеми; здесь я даже не могу сказать, на что можно надеяться…

Я полагаю, что естественный отбор, направленный на возрастание человечности и избавление от эволюционных пережитков — не то, на что следует надеяться. Без осознанного участия самих людей такого не получится. Ничего не поделаешь: до того, как люди стали полновесными личностями, мы не были способны ни услышать Бога, ни понять Его, ни тем более вместить Иисуса из Назарета. Теперь все это возможно, теперь мы можем осознанно преодолевать недостатки своей природы, и обратной дороги к обезьяне — нет.