Почему Бог выбрал эту обезьяну

Глава 7 Семья и племя

Природа человека далеко не исчерпывается анатомией и физиологией. Гораздо важнее и интереснее, как эволюционирует психика и социальность, как формируется личность и мышление. Что в нас является результатом эволюции приматов, а что таким результатом не является? Что помогает нам в отношениях с Создателем, а что приходится в себе преодолевать, порой мучительно и настойчиво, как формируется тот образ Homo sapiens, который мы сегодня считаем нормативным (при всем разнообразии культур)?

а. Почтеннейшая публика и ее расселение

Особенности жизни людей, которые мы предполагаем рассмотреть далее, отчасти относятся и к Homo erectus, но больше, конечно, к его ближайшим потомкам — Homo heidelbergensis Африки и Европы, сменившим Homo erectus около 800 тыс. л. н. Гейдельбергские34 люди населяли Старый Свет от примерно 800 тыс. л. н. до 400 тыс. лет назад, когда им на смену пришли неандертальцы и мы; на самом деле, в эту группу включают несколько видов, отличавшихся и анатомически, и географически.

Разные популяции гейдельбергских людей обитали, как и их предки, на открытых пространствах типа саванн. В Африке это, собственно, и были саванны, а в Европе и Азии — преимущественно степи и лесостепи. Ни в пустынные районы, ни во влажные леса эти люди не проникали, хотя в тропических и субтропических зонах возможны были разные варианты: люди могли обитать по периметру лесной зоны, углубляясь в нее в большей или меньшей степени.

Гейдельбергские люди довольно широко применяли огонь — как для приготовления пищи, так и для обогрева и защиты от хищников. При всей очевидности этого утверждения нужно подчеркнуть, что как раз в холодных экосистемах Европы и Азии следов использования огня найдено много меньше и они довольно поздние. Еще один важный аспект этой картины заключается в том, что для поддержания огня требуются дрова (кто бы мог подумать?). С одной стороны, как мы уже упоминали в предыдущей главе, на ашельских орудиях исследования выявляют следы их использования для рубки дерева. А с другой стороны, открытые пространства степного типа как будто не предоставляют широких возможностей заготовки дров. Возможно, не такими уж саванновыми были эти люди…

Группы Homo erectus, а позже Homo heidelbergensis, насчитывали, по разным оценкам, около 20—30 человек. У шимпанзе, группы которых насчитывают намного больше особей (от 20 до 150), в состав группы входят как родственные, так и неродственные друг другу обезьяны. У неандертальцев, по крайней мере тех, чьи останки найдены в пещере Эль-Сидрон в Испании, была патрилокальная структура группы: мужчины были родственниками, а часть женщин происходила из других групп. Можно предположить, что нечто подобное имело место и у обсуждаемых видов людей, оставив за скобками степень добровольности перехода женщин из родительских групп в новые: чаще всего эта степень добровольности весьма невысока как у гоминид, так и у людей, по крайней мере, в древности.

В обсуждаемую эпоху (800—400 тыс. л. н.) рацион людей при всем разнообразии сдвигается от преобладания растительных ресурсов к преобладанию животной пищи. Растительные ресурсы — не такая уж доступная вещь; они часто носят сезонный характер, содержат мало белка (что ограничивает мозг), требуют энергии и большого кишечника для переваривания. Животная пища легче переваривается, дает больше белка (в первую очередь для мозга, в том числе детского) — но за антилопой еще придется побегать… Падаль и костный мозг из разбиваемых чопперами костей — неплохая альтернатива пище, добытой на охоте, но этот ресурс ограничен, да вдобавок еще и сопряжен с риском инфекций. Развитие и распространение охоты в какой-то момент становится неизбежностью. Увы, дело этим не ограничивается.

Как ни неприятно об этом говорить, но в группах древних людей ценный белковый ресурс буквально бегал под ногами: это сородичи, особенно детеныши и старики; кроме того, как обезьяны, так и древние люди воюют с соседними группами не только за самок/женщин и охотничью территорию. В уже упомянутой пещере Эль-Сидрон почти три десятка неандертальцев были съедены… К счастью, социальная и культурная эволюция, в конце концов, избавили нас от подобной практики.

Период 800—400 тыс. л. н. не совсем правильно было бы называть временем преобладания гейдельбергского человека. Во многих местах Старого Света еще вполне процветали эректусы, особенно в начале этого периода. Напротив, ближе к концу этого промежутка, возможно, из отдельных «продвинутых» популяций возникают ростки новых видов: неандертальцев, нас, загадочных денисовцев и «предшественников» (Homo antecessor). Тем не менее на значительной территории в Африке и за ее пределами, если уж вы встретили бы гоминида (лучше спрятаться, честно говоря), то с наибольшей вероятностью это оказался бы именно гейдельбержец. Хотя в целом вероятность была не так уж высока: по оценкам исследователей, на всю Африку приходилось от одной до двух сотен тысяч человек.

Постепенно эти люди занимают экологическую нишу крупных стайных хищников, охотившихся на крупную дичь. Среди этой дичи, точнее — среди объеденных нашими предками останков этой дичи — встречаются слоны, лошади, антилопы и т. п. Порой кости находят в больших количествах, что дает основания предположить загонную охоту, когда целое стадо животных загоняли в заранее выбранное место.

Экологическая ниша крупных хищников открытых пространств не дает возможности поддерживать большую численность; собственно, до изобретения сельского хозяйства этой возможности не дает никакая ниша хищников. Поэтому перенаселение наступает очень быстро, что понуждает группы, живущие по периметру ареала, выселяться за его пределы. Гейдельбергские люди так и сделали: вышли за пределы Африки в Европу (возможно, через сушу на месте Гибралтарского пролива) и в Азию (через Ближний Восток); нельзя исключить и маршрута в Западную Европу через Восточную. В этих регионах, более холодных по сравнению с Африкой, они предпочитали привычные открытые пространства — и потому, что они привычные, и потому, что там была та самая дичь, на которую они охотились.

б. Социальная структура, психика и интеллект

Что можно сказать о том, как были устроены группы людей в обсуждаемую эпоху, не наблюдая их непосредственно? Наши гипотезы здесь неизбежно оказываются результатом некоторого усреднения того, что мы знаем об обезьянах, и того, что мы знаем о более поздних людях, в том числе о себе самих. Между тем это важный вопрос, потому что при ближайшем рассмотрении многие черты нашего характера происходят из социальной структуры и социальной жизни наших предков. Более того, в известном смысле сама человечность, разум как таковой, тоже не на пустом месте возникли…

Как мы уже не раз говорили, люди в это время жили небольшими квази-семейными группами, человек по 20—50. В такой группе имелся вожак — назовите его хоть альфа-самцом, хоть вождем, хоть лидером… Пусть все же будет вожак: альфа-самец звучит уж слишком по-обезьяньи, а до вождей дело еще не дошло. Наряду с вожаком в такой группе было несколько мужчин, человек пять-восемь разного возраста. Весьма вероятно, что они были кровными родственниками вожака, его детьми или братьями, и имели с вожаком половину общих генов. На это количество мужчин должно было приходиться примерно столько же женщин, тоже разного возраста. Часть из них могли также быть кровными родственницами вожака — одной из них могла быть его мать, а еще одна-две подросших дочери.

Насколько можно судить, структура была патрилокальной, то есть юноши оставались в своей группе (или создавали новую «с нуля»), а девушки рано или поздно переходили в другую: близкородственное скрещивание опасно для любых видов как животных, так и людей. Заметим, что у млекопитающих выработались нейрофизиологические механизмы избегания инбридинга, потому что там, где запрет на инбридинг не соблюдался достаточно строго или где не было других возможностей, накапливались неблагоприятные генетические последствия, что в условиях высокой конкуренции могло быстро приводить к вымиранию35.

Переходили ли девушки в соседнюю группу по своей инициативе, происходило ли это хоть в какой-то степени добровольно? Скорее нет, чем да. «Похищение сабинянок» — гораздо более распространенный в истории сюжет, чем «Ромео и Джульетта». По крайней мере, у шимпанзе это происходит сплошь и рядом, да и в нашей истории случалось неоднократно. Собственно, наряду с охотничьими территориями, девушки — основной предмет конфликтов между племенами. Что ж, при всем гендерном неравноправии такой системы генетическое разнообразие и обмен генами она обеспечивает достаточно хорошо.

Поскольку в группе, включающей несколько взрослых мужчин и женщин, неизбежно появляются дети, их тоже нужно включить в подсчет. С учетом того, что выращивание каждого ребенка занимает несколько лет (и чем дальше, тем больше), таких разновозрастных детей должно было быть тоже человек десять-двенадцать.

Те люди, которые добились эволюционного успеха (чьи группы успешно развивались, а не вымирали) довольно рано перестали есть стариков (в нормальных обстоятельствах) — старики приносят эволюционные преимущества, освобождая рабочие/охотничьи руки от присмотра за детьми и, главное, занимаясь их обучением. В антропологии, кстати, существует специальный термин «бабушкизация», описывающий эволюционный прогресс в зависимости от наличия бабушек как социального феномена. Следовательно, к численности группы следует добавить еще одного-двух стариков (честно говоря, скорее — старух) — и мы получим группу примерно в три дюжины человек.

А еще можно оценивать общую численность группы в примерно 4—5n, где n — число взрослых мужчин; это накладывает некоторый верхний предел на численность группы, потому что если в группе 10 взрослых гейдельбергских мужчин (численность группы около 50 человек), эти 10 мужчин с высокой вероятностью передерутся и группа разделится (или уменьшится…).

Лидерское положение вожака, с одной стороны, вполне типично для стайных млекопитающих: оно подразумевает регуляцию доступа к ресурсам и размножению. Но у людей, в том числе у древних, здесь не могло не быть определенных особенностей.

Во-первых, основные пищевые ресурсы — мясо и растительная пища (коренья, фрукты, орехи, грибы…). Даже если на данном этапе развития вида животная пища состоит больше из костного мозга и падали (из песни слова не выкинешь) — ее добыча требует кооперации. Все это нужно найти, перетащить в стойбище, защищая от законных владельцев — хищников. Пусть количество этих хищников медленно уменьшается, никто из них не будет рад тому, что ватага приматов приватизирует их добычу. Необходимости отгонять грифов тоже никто не отменял.

К тому же костный мозг, к питанию которым исследователи все единодушнее приговаривают носителей олдувайской культуры, не встречается в саванне в больших концентрациях. На целое племя пойди еще собери этих непересохших костей. А когда люди переходят к охоте на более или менее крупную дичь, кооперация становится абсолютно неизбежной. Если вы не можете в ней участвовать, вам остается либо вымереть, либо вернуться в лес и пытаться безуспешно конкурировать с обезьянами за скудный урожай бананов; в любом случае будет уже не до развития разума.

В результате функция вожака заключалась не только в распределении добытых ресурсов, но и организации самой их добычи…

…хорошо, когда все охотники и женщины возвращаются одновременно, на закате. Тогда можно свалить найденное и добытое теми и другими в кучу у костра и раздать племени. Ашри помнил, как в детстве он торопился выбраться из глубины пещеры, в которой жило племя юмби, заслышав голоса охотников. Потом, когда он стал постарше и научился определять время по солнцу, он старался вернуться в пещеру к этому времени. Румо, тогдашний вождь племени, недолюбливал отца Ашри, поэтому опаздывать было нельзя: Румо мог и забыть наделить пищей слишком долго гулявшего парня. С тех пор прошло десять лет, Румо и другие давно уже стали предками, а вождем теперь был сам Ашри. Ему и предстояло делить добычу юмби.

Ашри и его друг Корло остались сегодня в пещере с детьми и старой Фаддой, потому что опасались нападения соседей с юга. В соседнем племени бырров несколько подростков вошли в число охотников, поэтому бырры осмелели и стали все чаще нарушать границу, так что стойбищу постоянно угрожала опасность. Ашри считал, что уже давно пора самим атаковать бырров, один вид которых вызывал у него, как и у всех юмби, приступ ярости. Фадда говорила, что в старину юмби и бырры так не бросались друг на друга при первой встрече; правда, и те и другие гораздо чаще дрались друг с другом в своих пещерах. Подражая Румо, Ашри старательно пресекал попытки охотников юмби передраться друг с другом. Теперь взрослые мужчины уже не хватались за бифас при любых размолвках. Как только начиналась ссора, ее участники моментально оглядывались на Ашри, роняли несколько грубостей и расходились в стороны. Но плававший в их крови тестостерон (Ашри не знал этого слова, зато прекрасно знал этот эффект на практике) — это зловещее нечто, бурлившее в крови мужчин, находило выход при любой встрече с быррами. Судя по поведению бырров, в их племени происходило то же самое.

Итак, куча еды у костра, где сидел Ашри, понемногу росла. Здесь было довольно много сочных горьковатых кореньев, которые женщины накопали за холмом. Пройдет всего несколько сотен тысяч лет, и потомки юмби и бырров выведут их этого растения репу, научатся выращивать ее прямо у дома… Но ни Ашри, ни его соплеменники этого и представить не могли, конечно. А сейчас Ашри думал о том, что коренья водянистые и толку от них мало. Дети съедят их, пять минут посидят довольные, а потому один за другим побегут в дальний угол пещеры, заполняя ее чудовищными ароматами. Хорошо еще, Фадда следила, чтобы они не делали этого прямо у костра…

Кроме псевдо-репы, сегодня охотники принесли трех зайцев, хотя Ашри отправил их на запад, где накануне заметил целое стадо газелей. Почему зайцы? Газели оказались слишком быстроногими и охотники решили поймать хоть что-то? Или они сговорились съесть газель, а племени принести эту ерунду? Пойди теперь разберись… Вид у них был подозрительно довольный, подумал Ашри.

Пора было приступать к раздаче еды: все племя молча смотрело на вождя, ожидая этого момента. Ашри просто тянул время, потому что еще один человек до сих пор не вернулся. Наконец, Корло недовольно толкнул его в плечо — не следовало испытывать терпение соплеменников! Ашри быстро раскидал коренья примерно поровну, взял в руки бифас (над которым трудился весь день, между прочим) и ловко разделал несчастных зайцев. Получилось не так много; раздавая куски мужчинам, Ашри заметил их недовольство. После того как мужчины раздали еще по куску еды своим женщинам, подавленность овладела уже всем племенем. Надо было самому идти с охотниками, подумал Ашри, устраиваясь на ночь поближе ко входу в пещеру. Наутро он так и сделал; вместе со своей маленькой командой (Ашри все-таки оставил одного охотника в пещере) ему удалось выследить отбившуюся от стада крупную антилопу, и на несколько дней проблема пропитания могла считаться решенной. Но не проблема бырров…

Когда мы говорим об организации коллективной охоты людей, невольно приходит мысль о том, что это, кажется, не так трудно. Объясни, кто с какой стороны заходит (учитывая направление ветра), кто и где сидит в засаде, а кто с дурными воплями загоняет стадо вкуснейшей антилопятины в нужное место… Кто из нас не видел в фильмах из доисторической жизни, как это делается? Боюсь, в реальности все было не так романтично. Во-первых, для этого требуется речь, хотя бы в зачаточной форме. Конечно, стайные хищники, как волки, гиены или львы, неплохо справляются и без слов. Правда, они чаще гонят добычу, пока она не выбьется из сил, выбирая для этого ослабленных особей — санитары леса, ясное дело. Загонная охота характерна в большей степени именно для человека, а другие виды охоты крайне затруднительны до изобретения метательных орудий.

Таким образом, охота сама по себе требует использования речи, однако, если вдуматься внимательнее, не обязательно является причиной ее появления. Как только речь и коллективная охота появляются хоть в каком-то виде, их сочетание дает человеческим группам значительные преимущества. Можно себе представить совместное развитие того и другого: чем лучше люди умеют договариваться, тем эффективнее охота… Но что было раньше? Если речь появляется до попыток организовать коллективную охоту, значит, она была востребована в силу каких-то иных факторов. Если сама идея коллективной охоты и первые попытки ее организовать появились раньше речи — заметьте, кстати, что до коллективной охоты ведь еще надо было додуматься! — то как это было организовано? Даже если бы у нас были подтверждения синхронности появления речи (хотя бы, к примеру, увеличения зоны Брока) и коллективной охоты (хотя бы в виде груды окаменевших обломков костей), это еще не давало бы нам права утверждать, что речь появилась для охоты. К тому же нужно учитывать и некоторые важные особенности социальной организации, о которых речь пойдет ниже.

в. Репродуктивное поведение

Говоря о социальной организации наших предков, после социального доминирования необходимо обратить внимание на организацию семейной жизни. При этом нужно учесть, что в зависимости от своих собственных и социальных предпочтений те, кто говорят об этом, пользуются разными терминами и разными моделями. Кто-то вообще отрицает наличие семьи как таковой во все время до изобретения сельского хозяйства (10 тыс. л. н.), а кто-то назовет семьей гуляющую по весенней саванне парочку накалипитеков. Как и в других случаях, в качестве референтных примеров у нас есть семейная организация шимпанзе и современных людей, а также несколько находок ископаемых останков, которые исследователи считают останками семейных групп, как уже упомянутые останки в Эль-Сидроне.

У шимпанзе, наших ближайших родственников, никакой «семейной» структуры, в сущности, нет. В общинах шимпанзе самцы практически не принимают участия в выкармливании детенышей, и эти заботы целиком ложатся на плечи матери. При этом готовые к зачатию самки хорошо заметны: кожа в соответствующем месте меняет цвет и появляется припухлость. По этим признакам все самцы в группе точно знают, когда данная самка способна к зачатию — и спариваются с нею в течение нескольких дней.

На самом деле, большая часть спариваний достается вожаку и высокоранговым самцам, которые буквально не отходят от овулирующей самки все это время. Впрочем, это не означает, что низкоранговым самцам не на что надеяться; в какие-то моменты вожак отвлекается, да и предпочтений самки никто не отменял. Как результат, определить, чьего именно детеныша вынашивает самка, невозможно. Скорее всего, это можно сделать только спустя некоторое время после рождения детеныша: шимпанзе неплохо различают лица друг друга. Всего, по разным оценкам, вожак и высокоранговые самцы являются отцами от трети до половины рождающихся детенышей36.

Иногда самцы принимают участие в выращивании детенышей, но это происходит спорадически, и нет уверенности в том, что они делают это потому, что это их потомство. Возможно, дело в их отношении к самке…

Весьма важной деталью этой картины является склонность высокоранговых самцов к инфантициду, убийству всех детенышей, которых они не считают своими. Из-за этого самки тщательно оберегают детенышей, из-за этого они и стараются спариваться со множеством самцов группы, желательно — со всеми. Если есть шанс, что вожак будет считать детеныша своим — лучше этим шансом воспользоваться. Это ведь для самца то, что детеныш несет его гены — большой вопрос; для самки наличие у детеныша ее генов очевидно, и защитить детеныша жизненно важно для ее репродуктивного успеха.

Инфантицид — довольно распространенное у обезьян явление. При смене лидера группы гибель ранее рожденных детенышей, скорее всего, несущих гены прежнего вожака, весьма вероятна. Во время войн с соседями (у шимпанзе это тоже имеет место) нападениям чаще всего подвергаются самки с детенышами; последние с высокой вероятностью гибнут. Весьма часто инфантицид сопровождается каннибализмом…

В этой малопривлекательной картине нас в первую очередь интересует то, что парные отношения либо вовсе отсутствуют, либо весьма мимолетны. Что ж, шимпанзе могут себе это позволить: выкармливание детенышей происходит не очень долго (порядка трех-четырех лет) и требует не такого большого объема не слишком трудно достающихся ресурсов. С точки зрения самцов, вкладываться в выращивание детенышей имеет смысл только для вожака и высокоранговых самцов, вероятных отцов имеющихся детенышей. Но и для этого может быть вполне достаточно заботы о группе в целом.

Строго говоря, как мы уже указывали выше, шимпанзе отделяют от нашего с ними общего предка не менее 6 миллионов лет, если не все десять. Поэтому утверждать, что у накалипитека репродуктивное поведение было похоже на таковое у шимпанзе, нельзя. Вполне возможно, что у общего предка это было устроено подобно более поздним австралопитекам или даже Homo, а шимпанзе долго эволюционировали в другую сторону.

Заметим, что у горилл (чья эволюционная линия расходится с нашей и шимпанзиной чуть раньше) наблюдается гаремная структура. Единственный в группе самец является отцом всех детенышей и «супругом» всех имеющихся самок и заботится о тех и других, составляющих его семью. Здесь вопроса о том, являются ли детеныши носителями генов вожака, не возникает вовсе. Быть может, это похоже на семейную организацию общих предков не меньше, чем то, что есть у шимпанзе? А может быть, надо еще учесть моногамные семьи гиббонов и орангутанов, живущих парами, а не группами?

Семейная структура современных людей относительно разнообразна; некоторые антропологи считают это разнообразие нужной и полезной частью культурного наследия — мне эта точка зрения, мягко говоря, не близка. В реальности наиболее распространены типичная моногамия (строгая или серийная, о чем речь пойдет ниже) и гаремная структура, не слишком отличающаяся от моногамной при небольшом масштабе. Быть может, гаремные структуры возникают на базе типичной моногамии и, кстати говоря, очень не для всех (не надо считать образчиком гарема гарем падишаха; лучше иметь в виду нищего бедуина, мечтающего о покупке второй жены…). Остальные, экзотические варианты, характерны для тех мест, где люди вынуждены вести уж очень суровую борьбу за выживание — и то не всегда. Думаю, подробно описывать семейные и брачные обычаи нашего вида не так обязательно: все в курсе. Добавлю только, что нам следует помнить об отличии того, что считается в том или ином обществе нормативным, от того, что реально имеет место…

Нормативной значительная часть человечества считает строго моногамную семью, неважно — нуклеарную или вписанную в более широкий клан. А фактически это далеко не так и моногамия часто оказывается серийной. Другая значительная часть человечества считает нормативной полигамную семью, в которой у мужчин по четыре жены, а у особенно богатых и имеющих власть — десятки. А фактически мужчин и женщин рождается примерно поровну, а не четыре девочки на одного мальчика. И если такое общество постоянно воюет, в каждом поколении теряя восемь мужчин из десяти, то такая полигамия отчасти реальна, и то не во всех сословиях. А если наступает мир — хорошо, если каждому достается хотя бы по одной жене. В группах наших далеких предков гибла, напротив, значительная доля женщин, потому что роды детенышей с большим мозгом были опасным делом. Так что тут уж было не до полигамии…

Насколько можно судить, большинство антропологов сомневаются, что репродуктивное поведение наших далеких предков (австралопитеков и ранних Homo) было похожим на наше. Тем не менее, раз уж орангутаны и гиббоны являются нашими дальними родственниками, склонность к моногамии не была совсем уж чуждой для наших с ними общих предков, живших более 15 млн л. н. Значит, есть основание предположить нечто подобное и для накалипитека?

г. Социальная моногамия

Типичные гипотезы о том, как была устроена эта важная сфера жизни у ранних Homo, а также и у гейдельбергских людей, сводятся к вариантам, получившим названия «социальная моногамия» и «сериальная (или серийная) моногамия». Сериалы здесь, на первый взгляд, ни при чем… Кроме этого, различают еще т. наз. «сексуальную моногамию», которую обычные люди называют строгой или постоянной моногамией. В этом варианте пара создается один раз и на всю жизнь и ни один из партнеров не изменяет другому. В существование этого варианта у предков, насколько можно судить, никто не верит, тем более что и у потомков он встречается не так часто.

Чаще всего исследователи предполагают, что более древним вариантом была серийная моногамия, при которой пара существует в течение одного репродуктивного цикла, от образования пары до завершения выкармливания ребенка. После этого пара распадается и партнеры создают новые — или не распадается, как повезет. Обратим внимание, что популярная в современном мире версия серийной моногамии подразумевает, что пара создается на какое-то время и никто не обещает, что это навсегда. При этом в то время, пока пара существует как таковая, в другие отношения партнеры не вступают. Многие думают, что серийная моногамия была основным типом отношений у далеких предков. Постепенно пары стали распадаться реже и серийную моногамию начала вытеснять социальная.

На достаточно раннем этапе эволюции человека обеспечение детенышей пищей стало требовать все больше и больше усилий. Для того чтобы потомство не погибло и гены были успешно переданы следующему поколению, уже недостаточно было заботы только со стороны матери. К тому же не будем забывать, что продолжительность детства, периода, когда дети не могут выжить без родительской заботы, постепенно увеличивалась. Помимо прочего, это было связано с отбором на более крупный и эффективный мозг. Таким образом, чтобы прокормить детеныша не малопитательными фруктами, а разнообразной пищей (в том числе белковой) в течение более долгого времени, нужно было как-то кооперироваться.

Следующее важное соображение: у шимпанзе (скорее, впрочем, у бонобо) изредка наблюдается репродуктивная практика, получившая название «секс в обмен на пищу». В первом приближении суть ее предельно проста: самец, жаждущий внимания определенной самки, время от времени приносит ей пищу, получая в ответ желаемое. В условиях, когда бананов полно и далеко ходить за ними не нужно, это не слишком удачная стратегия: усилий затрачивается много, а репродуктивный успех в форме передачи генов следующему поколению не слишком велик. Однако если ресурсов меньше и добывать их труднее — например, нужно бегать полдня по саванне, чтобы найти мозговую кость — такая стратегия может оказаться выгодной, особенно самкам.

При ближайшем рассмотрении картина оказывается сложнее: дело не только в сексе (при всей его очевидной значимости, это не единственный мотив поведения гоминид) и не только в пище (при всей ее, опять-таки, важности). Любая самка в группе, отдаленно напоминающей шимпанзиную, постоянно сталкивается с опасностью как со стороны хищников, так и со стороны сородичей — я имею в виду инфантицид и насилие со стороны высокоранговых самцов.

Учтем еще такой важный антистрессовый фактор, как груминг… Забота друг о друге (что, собственно, и есть смысл груминга) снижает стресс у обоих участников; секс при желании можно счесть разновидностью такого взаимодействия (у бонобо это бросается в глаза: в ситуации, где шимпанзе или мартышки занимаются грумингом, бонобо занимаются сексом). Может быть, грубоватую формулу «секс в обмен на пищу» следует изменить: «дружелюбие, груминг, секс и еще кое-что в обмен на заботу, в том числе пищу и защиту». В таком виде мы получаем тенденцию, которую даже в промискуитетном сообществе вроде шимпанзиного естественный отбор быстро превратит в основную, потому что она реально повышает вероятность выживания потомства.

Любопытно, что некоторые (e. g. Оуэн Лавджой37) связывают развитие прямохождения с необходимостью бегать за деликатесами для подруги в соседнюю долину — или в супермаркет. Что ж, идея не хуже прочих…

Немного забегая вперед, заметим также, что у людей в нормальном случае в воспитании ребенка принимают участие оба родителя. И это происходит в постоянном личностном контакте и отца, и матери с ребенком. Далее у всех млекопитающих существуют нейрогормональные механизмы, обеспечивающие особые отношения родителей и детенышей (обычно в них задействованы, в частности, окситоцин и вазопрессин38), люди в этом — не исключение. Но у нашего рода (Homo) в этих контактах особенно интенсивно задействованы система зеркальных нейронов и т. наз. теория ума (см. ниже, глава 9). Именно так, в частности, дети осваивают особенности человеческого социального и эмоционального интеллекта. Но эти отношения — двусторонние; не только дети учатся у родителей, но и отношение родителей к ним и к друг другу становятся более личностным. Это также ведет к преобладанию социальной моногамии.

Социальные взаимодействия позитивного типа вообще сыграли громадную роль в нашей эволюции. Для репродуктивной сферы это также оказалось многообещающим. Если на фоне общего снижения внутригрупповой агрессии образуются пары, связанные и дружелюбием, и сексом, и заботой о пропитании потомства, это довольно быстро дает значительные преимущества. Чем более стабильным и постоянным оказывается поток ресурсов, которые вкладывают в вскармливание оба (а не один) родителя, тем выше вероятность выживания этого потомства. Следовательно, те комплексы генов39, которые благоприятствуют более прочным и длительным парным связям, будут распространяться в популяции. Собственно, так работает эффект Болдуина, сформулированный применительно к другим поведенческим особенностям: адаптивные преимущества, которые дает определенное поведение, запускают естественный отбор на предрасположенность к такому поведению, особенно если само поведение является «культурным» приобретением, а не формируется под жестким генетическим контролем.

Обратим внимание читателя, что генетическая предрасположенность к моногамному поведению и генетическая предопределенность последнего — далеко не одно и то же. У лебедей и некоторых других птиц, да и у некоторых млекопитающих тоже, пары образуются на всю жизнь, и такая моногамия как раз определяется генетически. И поэтому у лебедей нет проблемы разводов и супружеской неверности — сомневаюсь, что здесь возможна и проблема неразделенной любви. Генетически определенные нейрофизиологические механизмы40 приводят к тому, что раз образовавшись, пара уже не разрушается, «пока смерть не разлучит нас»41. Если бы Господь сотворил нас из лебедей, было бы бессмысленно говорить «что Бог соединил, того лебедь да не разлучает». Он и не может разлучить… А генетически обусловленная предрасположенность предполагает хоть какую-то степень свободы. Даже если вы предрасположены к определенному типу поведения, практикуете ли вы его — плод вашего выбора и ваша моральная ответственность перед собой, перед партнером и перед Создателем. Предрасположенность к моногамии нам, надо полагать, дана — или при желании можно сказать, что Создатель выбрал наш вид в том числе и потому, что такая возможность у нас появилась. Но это не делает нас автоматами, сохраняя пространство свободы и ответственности. Что ж, никто так не уважает чужую свободу, как Господь Бог наш.

Так или иначе, отбор на предрасположенность к моногамному поведению сказанным не ограничивается. Соотношение особенных отношений внутри конкретной пары, отличающихся от других социальных отношений, и заботы о партнере и общем потомстве требует уверенности самца в том, что дети — действительно его, а не залетного молодца из соседнего племени. Кроме того, если воспользоваться формулой «секс в обмен на пищу», то этот секс должен быть постоянным, а не случаться раз в три-четыре года, когда после очередного выкармливания наступит овуляция. И если время овуляции легко бесспорно определить по внешним признакам, как у шимпанзе, и в это время произвести необходимое репродуктивное действие, то зачем обращать внимание на партнера в другое время? Учтем еще, что внешние признаки овуляции видят все самцы в группе и справиться с ними для прото-моногамного самца будет крайне трудно.

Одним словом, значимые адаптивные преимущества будут получать самки (м. б. уже женщины), у которых момент наступления овуляции не выражен внешне. Партнеры тех самок/женщин, про которых невозможно понять, овулируют они или нет, скорее всего, будут приносить пищу (и получать желаемый секс без гарантии репродукции) регулярно в течение длительного времени помимо выкармливания потомства. Тем временем другие самцы группы будут обращать внимания на конкретную чужую самку намного меньше: кто ее разберет, есть ли смысл с ней спариваться?

В результате рожденное парой потомство самец/мужчина будет с высокой вероятностью считать своим. Те, для кого это окажется важным модулятором поведения — т. е. те, кто будет кормить или хотя бы подкармливать беременную самку и детеныша, получат преимущество перед теми, кто сразу после случки удерет в кусты, как шимпанзе, и сделает вид, что он тут ни при чем.

И вот тут вступают в дело еще два важных фактора: половой отбор и социальное доверие.

Более простые версии естественного отбора, неплохо работающие на более простых животных или ветроопыляемых растениях, предполагают, что соединение яйцеклетки со сперматозоидом — дело случая, и все возможные варианты равновероятны. В случае млекопитающих (да и птиц) это, мягко говоря, не всегда так. Есть предпочтения: самки по тем или иным причинам склонны выбирать в качестве отцов своего потомства не любого самца, да и самцы тоже не всегда увязываются за любой юбкой (особенно если они вкладывают в воспитание потомства значительные усилия и ресурсы). Во всяком случае, у гоминид, насколько можно судить, последнее слово чаще остается за самкой — что бы ни думали об этом самовлюбленные самцы нашего вида. И если самки будут последовательно предпочитать кучерявых блондинчиков, через несколько поколений больше никого и не останется.

Мало кто сегодня сомневается в том, что примерно так возникает яркий половой диморфизм у райских птиц или павлинов. Более того, Джаред Даймонд42 предполагает, что многое в нашей культуре, вплоть до сделанных (или купленных) нами произведений искусства, по сути — те же павлиньи перья. Еще Дарвин43 вполне справедливо полагал, что многое в нас является результатом полового отбора (собственно, Дарвину и принадлежит сам термин).

Все дело в том, что генные комплексы (может быть, лучше сказать целые геномы) могут быть разного качества. В одних случаях в геноме есть значительный груз вредных мутаций, передавать которые потомству было бы неосторожно. В других — самец может быть носителем отличных генов и, следовательно, отцом крепкого жизнеспособного потомства. Как правило, именно качество генома, отражающееся в интенсивности обмена веществ, а вследствие этого — во внешних признаках, и является для самок критерием выбора. Конечно, куры не думают о том, что этот персонаж такой яркий, крупный, с такими перьями и боевитый… Куры вообще мало о чем думают. Он просто нравится им больше, чем серый и забитый…

У гоминид этот вид отбора никто не отменял — между прочим, даже до сего дня. Многие полагают, что, как и исчезновение внешних признаков овуляции, склонность к моногамии у наших предков — тоже результат полового отбора. Впрочем, далеко не только это: мы действительно во многом такие, какими нас хотят видеть наши женщины. Может, оно и к лучшему…

д. Так кого же она выберет?

…шедшие вторую неделю дожди сделали свое дело: равнина на южном берегу Нариокотоме зеленела с каждым днем. И с каждым днем Рышш уходила все дальше от стойбища на запад, поворачивала на юг и возвращалась к берегу озера Туркана на востоке — круг все расширялся. Ходить по быстро раскисавшей от дождей почве было довольно трудно, но все же сезон дождей нравился Рышш больше засухи. По дороге она примечала места, где распускали листья съедобные растения; некоторые из них скоро уже можно будет собирать, а другим предстояло еще долго наливаться соками, дожидаясь, когда соплеменники Рышш выкопают их корни или соберут плоды. Старейшая женщина племени, сморщенная и грубая Опра, приказала Рышш запоминать места, где можно будет найти пищу для племени. Ну и собирать ее, если попадется что-то пригодное. Впрочем, на это Опра особо не надеялась: дожди начались совсем недавно. Главное было запомнить места.

Опра и другие женщины заставляли девочек постоянно тренировать память на такие вещи, потому что мужчины с их обещаниями добыть слона прямо завтра часто возвращались с пустыми руками. В такие дни Опра брала несколько девчонок, смотрела в сторону солнца, потом поворачивалась и быстро шла в ей одной понятном направлении. «Слоны слонами, а крестоцветные не могут от тебя сбежать», — Рышш не раз слышала, как Опра ворчала нечто подобное, едва не вприпрыжку вышагивая по саванне, чтобы до темноты вернуться к племени с охапками дикой редьки. Откровенно говоря, все свое детство Рышш помнила как одну сплошную редьку с редкими вкраплениями мяса…

Рышш еще было трудно найти нужное направление, так что к зарослям съедобных растений приходилось возвращаться еще и еще. Вот было бы здорово, если бы в каждый сезон дождей эти растения разрастались в одних и тех же местах, думала Рышш. Но до такой райской жизни оставалось еще полмиллиона лет — Рышш даже чисел таких не знала. В настоящий момент она знала только одно число — три, как пальцы у старого Ашри на той руке, которую когда-то едва не отгрыз леопард.

Ну вот, в том месте, где полгода назад были заросли колючего кустарника с очень вкусными синеватыми ягодами, теперь — только сухие ветки. Зато из-под них пробивалась редька; лучше, чем ничего. Три. Три пальца старого Ашри. Три парня, которые уже целую луну приносят ей еду. «Ты выросла, девочка. А я и не заметила», — сказала ей мать, увидев как Рымму, сын Опры, прыгает вокруг Рышш с газельей ногой. А Опра проворчала: «Скоро ты перестанешь искать редьку». Все бы хорошо, только мать с того дня перестала подкармливать Рышш; только от отца ей еще что-то перепадало, но гораздо реже.

Следующим вечером к Рышш, с упитанной тростниковой крысой в руках, подкатился и Курр, сын старого Ашри, обладавший хорошо заметной белой прядью на узком лбу. Крысу он не только добыл, но и умудрился, спрятав ее от отца, поджарить на общем костре; аромат жареной крысы был так силен, что привлек внимание всего племени, и теперь романтические поползновения Курра ни для кого не были секретом. А Рышш очень хотела, чтобы они были секретом, потому что была не готова сделать выбор. Так, по крайней мере, она говорила матери. А отец сказал ей: «Не ври мне и себе, дочка. Ты просто ждешь, когда к тебе придет Цырфу». Что ж, отец всегда видел ее насквозь. На следующий день с куском пчелиных сот, весь заляпанный стекающим с них медом, явился и Цырфу…

Интересно, как они догадались? Как вообще мужчины догадываются, что можно приходить к девушке с едой? В племени фыртов это обычно трудно понять, не то что у соседей-бырров, грубых и свирепых, как павианы. Только матери обычно знают, когда у дочерей наступает этот момент… Ну, Курр, отлично умевший выслеживать добычу, мог просто учуять… Он вообще то и дело принюхивался к каждой девушке племени; здорово всех этим достал. Рымму, чьей сестре Курр особенно надоел, даже однажды почти подрался с ним. Они рычали друг на друга, били себя кулаком в грудь и скалились. Когда-то предки фыртов были украшены здоровенными клыками, так что оскал часто заменял драку, а мужчины показывали клыки по десять раз на дню. У Рымму и Курра клыки были мелковаты, они не слишком пугали друг друга и, в конце концов, схватились за камни. Если бы старый Ашри с Омму, вождем племени, не разняли их, один из них мог бы и не начать ухаживать за Рышш, а то и оба.

Эта склонность Рымму чуть что лезть в драку пугала Рышш. Ее сестра Эмби, на четыре года старше нее, пару лет назад приняла еду у такого бойкого и драчливого парня, вечного скандалиста, затевавшего ссоры не только со сверстниками, но даже со взрослыми мужчинами и женщинами. Эмби говорила, что ее привлекли его сила и рост. Рышш видела, как Эмби смотрит на своего парня, когда он встает во весь рост и лупит себя в грудь подобно горилле. Взгляд Эмби был направлен вовсе не на мышцы, а на другую часть тела, и в самом деле довольно крупную44. Ну и через полгода после того как Эмби приняла еду от этого амбала, он затеял драку с вождем. Омму уложил его одним ударом дубины, и теперь Эмби ходит одна, вечно голодная, с тихо плачущим от голода младенцем.

Нет, Рымму с его боевым задором — это слишком рискованно, подумала Рышш. Может, когда-нибудь он и станет вождем, а может — погибнет, причем последнее как минимум так же вероятно. Тогда, может быть, Курр? Отличный охотник, что ни день приносивший племени неплохую добычу, мог бы с легкостью прокормить и ту, что примет его дар, и родившихся от этого детей. Только дети у Курра, похоже, уже были. Рышш отлично видела, как Курр увивается вокруг каждой женщины и девочки, казалось — просто так, без особых целей. Кстати, он не раз бывал за это бит более старшими мужчинами, которым не нравилось, что всякие мальчишки бегают за их женщинами. Тоже, кстати, риск… Три луны назад две женщины почти одновременно родили детей с белыми прядями волос на лбу, так что только слепой не догадывался, чьи они. Думаете, Курр хоть как-то подкармливал матерей с младенцами? Как бы не так, он немедленно начал поглядывать в сторону Рышш и ее сверстниц. А младенцы… У их матерей есть мужчины. При чем здесь Курр? Заметив недвусмысленные взгляды Курра на Рышш, отец сказал ей однажды: «Останешься одна, как дура Эмби», — и ее восторги по поводу охотничьих подвигов Курра поутихли.

Оставался Цырфу. Тихий юноша, любивший быть незаметным — вождь знал это его качество и часто ставил его в засаду во время охоты. А когда год назад соседние бырры стали слишком часто появляться у границ территории фыртов, Омму попытался заставить Цырфу ежедневно обходить границы — опасное дело, грозившее смертью, если бы бырры обнаружили его. Два дня Цырфу внимательно вглядывался в Рымму — при чем здесь Рымму, дивилась Рышш. А потом Цырфу пару раз тихо поговорил с Рымму наедине. А потом Рымму стал похваляться своей силой — Рышш слышала, как во мраке пещеры Цырфу напоминал ему о победе Рымму над леопардом, оставившем на лице парня симпатичный глубокий шрам. А еще через день Рымму утром с гордостью сказал вождю, что Цырфу не сможет задержать бырров (а зачем их задерживать в одиночку, удивилась Рышш) … И теперь патрулировать границу ходил Рымму, а Цырфу прилежно обрабатывал камни в уютной пещере. А когда две женщины родили от Курра (Рышш и не думала сомневаться, как и почти все племя), Цырфу поговорил с Курром, с мужчинами этих женщин, с вождем, со старым Ашри и даже с Опрой. А потом, когда мужчины попытались надавать Курру тумаков, Цырфу оказался в нужное время в нужном месте, чтобы… думали, спровоцировать драку? Вовсе нет: он всех помирил (как ему это удалось?) и восстановил спокойствие в племени. «Вот увидишь, когда Омму не будет, его место займет маленький Цырфу, а не эти мускулистые тупицы», — сказал тогда отец Рышш, который и сам был большим мастером понимать мотивы других людей. А еще Рышш видела, что Цырфу все время приносит что-нибудь съедобное своему брату, которого племя едва терпело за его выходки. Омму однажды даже попытался отнять у парня этот кусок еды — это был единственный раз, когда Цырфу оскалился. Но не бросился в драку, а что-то тихо сказал вождю, и он отстал. Рышш три дня мучилась любопытством… Может, он и своих детей тоже не бросит, как не бросил всеми ненавидимого брата?

Результат размышлений Рышш не заставил себя ждать: с каждым днем Цырфу нравился ей все больше. Уходя по приказу Опры искать растения, она стала поглядывать, пойдет ли за нею Цырфу. Но, как я уже сказал, он как никто в племени умел быть незаметным.

…Когда вечером Рышш вернулась в пещеру фыртов, все трое — Рымму, Курр и Цырфу — под заинтересованными взглядами племени разложили перед ней очередные подарки. И Рышш выбрала разбитую мозговую кость, которую предложил ей Цырфу. И больше Опра не гоняла ее в эти ежедневные походы…

Коротко говоря, половой отбор (в первую очередь — со стороны женщин) выражается в том, что женщины (мужчины тоже, хотя и в меньшей степени) склонны выбирать для создания более или менее прочной пары тех мужчин, которые предрасположены к стабильной социальной моногамии. Вот только одна проблема: как узнать, не морочит ли он ей голову? Даже в наше время женщины справляются с этой задачей, прямо скажем, не очень успешно. А что делать бедной юной эректусихе (а как надо называть женщину Homo erectus, если называть ее самкой не хочется?)?

И вот здесь начинают работать другие факторы. Во-первых, социальное доверие, о котором речь пойдет в следующей главе. А во-вторых, чтобы оценить надежность кандидата, можно просто… поболтать с подружками. Осталось только научиться говорить.