Почему Бог выбрал эту обезьяну

Глава 13 Революция за 400 поколений

Около 65—75 тыс. л. н. в людях и их жизни начались довольно резкие и заметные изменения. Извержения вулканов и последующие изменения климата повлекли за собой очередное похолодание, принесшее наступление ледников в Евразии и понижение уровня океана. Численность людей разных видов медленно, но верно нарастала. Кроме этого (и, быть может, важнее этого) то тут, то там появляются проблески новых технологий и культурных практик. Так, в Южной Африке в указанное время, а несколько позже (около 40—45 тыс. л. н.) и за пределами Африки, люди научились делать орудия по целому ряду новых технологий. Вместо обычных для мустьерской культуры отщепов люди стали использовать в качестве заготовок каменные пластины, края которых затем обрабатывались. Каменным пластинам стали придавать форму ножей, множеством мелких ударов притупляя обух (противоположный режущему край пластины); появилось много разных видов скребков; появились наконечники, форма которых позволяла прикреплять их к какому-то основанию, например — деревянному. Некоторые люди начали делать орудия из кости — пока еще не везде и понемногу, но зато из материала, имевшегося в изобилии.

Около 35—45 тыс. л. н. (в разных местах в несколько разное время) у одного из трех видов людей произошла довольно быстрая и почти повсеместная смена культуры, затрагивающая далеко не только технологию обработки камня. Массовой и повсеместной стала обработка кости и рога; кость в это время научились резать, шлифовать и сверлить. Кроме того, появились мелкие инструменты из кости, в частности — рыболовные крючки (и гарпуны) и швейные иглы. И то, и другое знаменовали появление новых явлений — рыболовства и шитой одежды.

Не то чтобы до этого момента люди совсем не использовали водные ресурсы: и неандертальцы, и другие люди довольно активно питались моллюсками, проходя по морским побережьям. На стоянках неандертальцев неподалеку от атлантического побережья Европы обнаруживаются кости крупных морских животных. Едва ли и люди современной анатомии до 45 тыс. л. н. намного отставали от них. Но в обсуждаемую эпоху рыбная ловля (у людей нашего вида) становится широко распространенной, едва ли не повсеместной, в том числе и в пресных водоемах, а гарпуны и крючки, которые делали не только из кости, но и из створок раковин, позволили очень значительно увеличить эффективность добычи рыбы.

а. Революционный темп

В масштабах эволюции человека, занявшей от 6 до 10 миллионов лет, время, за которое совершилась палеолитическая революция, очень мало: доли процента. Можно говорить, что палеолитическая революция произошла удивительно быстро, и это не будет преувеличением; подобные расчеты, показывающие время появления человека как краткий миг в истории нашей планеты, очень распространены. Но если мы воспользуемся человекоразмерным масштабом времени и будем считать в поколениях, то в зависимости от исходных цифр за те 10 тысяч лет, что прошли от 40 до 30 тысяч л. н., уместится время жизни примерно 400 поколений, и это — очень много. Поэтому сказать, что становление человека с современным поведением (в отличие от человека анатомически современного типа) было медленным и постепенным, будет по меньшей мере так же справедливо, как и сказать, что это произошло мгновенно. Все зависит от точки зрения.

Наиболее заметными (именно заметными, не обязательно значимыми) новшествами, характеризующими человека с современным поведением, можно назвать погребения, изобразительную деятельность, новые материалы и более совершенные технологии; все это мы уже упоминали в предыдущей главе. Кроме этого, при желании можно перечислить и другие вещи, быть может, столь же значимые. Это, к примеру, носимые украшения — бусы или перья, ожерелья из когтей или раковин, а заодно и скарификация84. Перечисленное было, надо полагать, не только и не столько проявлением изобразительной деятельности, сколько социальным феноменом.

Нередко к особенностям человека современного поведенческого типа также относят заботу о соплеменниках как важный и, главное, распространенный социальный феномен. Но, как и в случае с погребениями, забота о немощных была и у неандертальцев, и у более ранних людей. У нас нет (пока) информации о том, заботились ли о немощных денисовцы, но нет и убедительных оснований отрицать это; скорее всего, они не слишком отличались в этом от нас и неандертальцев. Если и у неандертальцев, и у сапиенсов встречаются скелеты с залеченными травмами или задолго до смерти выпавшими зубами — что говорит о том, что эти люди, неспособные выживать самостоятельно, получали заботу от соплеменников по многу лет — скорее всего, то же самое было характерно и для денисовцев. И все же после верхнепалеолитической революции именно у сапиенсов такая забота о немощных по-настоящему расцветает. Впрочем, после этого времени никого кроме сапиенсов и не осталось…

Одним словом, особенности нашего вида возникают не на пустом месте, не только у нашего вида и не так резко, как нам порой кажется. И все же в ходе верхнепалеолитической революции что-то очень серьезно меняется в людях; что-то такое, что привело к тому, что все вышеперечисленное стало необходимым и массовым, почти общеобязательным. Что же произошло? Что отличает человека современного поведения от людей анатомически современного типа, неандертальцев и денисовцев?

б. Одежда

Изготовление швейных игл, разумеется, говорит о появлении сшитой одежды, которая сама по себе — целый культурный комплекс. Датировать появление одежды не так-то просто: она очень плохо сохраняется. Тем не менее кое-что все-таки удалось выяснить. Так, М. Стоункинг, исследуя митохондриальную ДНК головных и платяных вшей, определил время появления первых одежд примерно в 70 тыс. л. н85 — впрочем, не факт, что эта одежда была из сшитых лоскутов. Однако появившиеся около 40 тыс. л. н. иглы ни для чего иного предназначены быть не могли. Наличие одежды в северных частях ареала сапиенсов давало им вполне понятные преимущества… Попробуйте побегать без одежды зимой на широте Москвы… Расширение ареала само по себе исключительно мощный стимул таких нововведений. С этим связано, однако, еще несколько любопытных соображений.

Во-первых, востребованность одежды говорит об отсутствии или слабости волосяного покрова. Хотя для вида, возникшего неподалеку от экватора, волосяной покров вовсе не обязателен, а его отсутствие свидетельствует о малой численности накожных паразитов — важный фактор полового отбора, между прочим.

Во-вторых, для большей части нашего ареала соответствующей эпохи одежда, на самом деле, не очень-то и нужна; по крайней мере, с точки зрения жителя Москвы… Может быть, именно поэтому распространение некоторых технологий и практик верхнего палеолита происходит с севера на юг, а не наоборот?

Наконец, в-третьих, современные «примитивные» племена, обитающие главным образом как раз в очень жарком климате, все равно пользуются некоторой одеждой, пусть и далеко не всегда. Группа охотников-мужчин, подкрадывающихся к логову леопарда в Центральной Африке, вполне может обходиться без одежды вообще; но внутри поселений, в «официальной» обстановке и/или в разнополой компании, те же люди скорее всего будут изящно задрапированы пусть самой минималистской, но все же набедренной повязкой, прикрывающей гениталии. Материалом, скорее всего, будет служить не шкура помянутого леопарда (если вы не вождь, конечно), а трава, или листья, или кора, или что-то еще. Нередко к набедренной повязке еще добавляется плащ, но, в отличие от повязки, он не является непременным атрибутом. Плащ, допустим, защитит своего обладателя от тропического дождя, но повязка… Почему и зачем?

Оставляя в стороне совсем уж экзотические версии, надо полагать, что распространение одежды из тех регионов, где она имела совершенно конкретную функциональность, в более теплые края, где проблема защиты от холода не так актуальна — точнее, распространение практики использования одежды должно иметь скорее социальное объяснение. При всем том разговоры о «природной стыдливости» добродушного дикаря, возможно, следует отнести к разряду сказок: идея почти повсеместного ношения одежды, причем именно этого ее вида, чтобы скрыть факт наличия гениталий, выглядит довольно нелепой. Полагаю, это все же обращение в прошлое сегодняшних (или не таких древних) культурных традиций. Каким тогда может быть это «социальное» объяснение, если «факт наличия» скрывать нет смысла (заметим еще, что дети-то все равно в большинстве примитивных культур бегают без штанов)? Мне представляется наиболее простым фактором необходимость (или желательность) снижения уровня сексуального возбуждения или, по крайней мере, его демонстративности. Вообще говоря, в квазимоногамных многосемейных группах это могло способствовать снижению уровня внутригрупповой агрессии. Заодно, как должно было вскоре выясниться, одежду удобно использовать как социальный маркер.

в. Погребения

В верхнем палеолите повсеместно как общекультурный феномен появляются погребения. Конечно, те или иные формы захоронений обнаруживаются и раньше (иногда даже значительно раньше) и связаны по большей части с неандертальцами. Но это все же не вполне преднамеренные захоронения: для них использовали подвернувшиеся под руку пещеры или ямы. Неандертальцы, даже если и делали захоронения (по-видимому — далеко не все и далеко не всегда), не клали в них никаких специальных предметов или орудий. Исследователи нередко характеризуют такие захоронения как «санитарные»; весьма возможно, что здесь часто срабатывают идеологические установки. В зависимости от того, хотят ли авторы «повысить» степень разумности неандертальцев или «принизить» их культуру, они описывают преднамеренность неандертальских погребений с разным пафосом. Быть может, это, в конце концов, не так и важно; иногда неандертальцы по каким-то причинам хоронили мертвецов.

Однако начиная с верхнего палеолита у сапиенсов погребения становятся систематическими, сопровождаются богатым погребальным инвентарем (одеждой, украшениями, орудиями и т. п.) и принимают ритуальный характер. У нас нет достаточной информации, чтобы утверждать, что сапиенсы хоронили всех умерших — возможно, только некоторых. Но это делали практически все сапиенсы.

Погребения сапиенсов эпохи верхнего палеолита чрезвычайно разнообразны. Далеко не всегда для погребения специально рыли яму (а вы попробуйте сделать это в плотном грунте каменным рубилом); часто тела оставляли на поверхности, засыпая камнями или землей, покрывая костями мамонта… Иногда плоскими камнями закрывали только голову умершего. Но часто все-таки рыли могилу. Тела, по одному или сразу несколько, укладывали в самых разных позах: лежа, в позе эмбриона, сидя… Нередко погребали только головы, а от остального тела избавлялись каким-то иным способом, явно проявляя к нему гораздо меньше почтения. Изредка тела перед погребением связывали или подрезали им сухожилия, чтобы дорогой усопший родственничек не вылез в полнолуние… Похоже, такие манипуляции были характерны при погребении шаманов — тоже ведь довольно опасная публика, по крайней мере, в палеолите.

Очень часто, почти систематически, могилы и тела засыпали какими-нибудь минералами, содержащими оксиды железа и имеющими красноватый цвет, вроде красной охры. Принято считать, что это должно было символизировать нечто, связанное с кровью, жизнью вообще и жизнью после смерти в частности… Мне эта гипотеза не кажется особенно убедительной, но и лучшего объяснения я предложить не могу. И как бы ни были бедны эти люди (а они были бедны!), они непременно клали в погребение что-нибудь ценное — орудия, украшения, одежду. В погребениях верхнего палеолита находят довольно много именно нефункциональных вещей, украшений: бусы из просверленных раковин, к примеру. Нередко эти украшения не надеты на тела, а положены сверху. Иногда они крепились к чему-то, напоминающему погребальные пелены или саван. И, конечно, во многих случаях мужских погребений находят разнообразное оружие…

Обычно все эти погребальные детали считаются свидетельствами тех или иных представлений о жизни, смерти и жизни после смерти. Догадка, что в могилу кладут каменные орудия (на которые, между прочим, потрачено очень много труда), скорее всего, потому, что люди считают, что эти орудия могут понадобиться покойнику после смерти — такая догадка, вообще говоря, лежит на поверхности. Отсюда обычно делается вывод о том, что палеолитические сапиенсы думали о посмертной жизни, очень напоминающей, если так можно выразиться, «предсмертную». Смерть в таком случае должна восприниматься как своеобразный переход отсюда туда. Что ж, это и впрямь довольно очевидные вещи.

Заметим, однако, что при всей очевидности такого объяснения оно не единственное возможное. Быть может, все эти предметы считались принадлежностью умершего человека, и их клали в могилу потому, что невозможно было представить умершего без этих вещей, а сами эти вещи — без того, кому они принадлежали. Тем не менее осознанное отношение к жизни и смерти является самым широко распространенным объяснением, если не общепринятым.

Мне представляется важным обратить внимание на несколько других аспектов. Во-первых, весь конгломерат погребальных практик верхнего палеолита подразумевает неприятие смерти как таковой, тем более неприятие ее как необратимого события. Это не такая тривиальная вещь: человек палеолита видел смерть постоянно, ежедневно. Продолжительность жизни людей была не так велика, медицинские навыки были развиты довольно слабо, да и практиковали их большей частью шаманы — у меня лично это не вызвало бы большого доверия… Детская смертность тоже была довольно велика, и инфекционные болезни встречались не редко… Битвы с конкурентами, да и драки внутри племени были часты и нередко заканчивались фатально… Кроме того, палеолитические сапиенсы хоть и употребляли растительной пищи чуть больше, чем неандертальцы, но все же основным источником пропитания была охота. Пещерные медведи… Львы… Одним словом, едва ли сапиенсы относились к смерти живых существ как к чему-то экзотическому.

«Осознанное отношение» к человеческой смерти означает, что люди не считают свою смерть чем-то нормальным и обычным и, наоборот, склонны считать свою жизнь тем, что не должно прекращаться. Выражается это по-разному, в зависимости от культурных особенностей, но всегда за этим есть ощущение того, что смерть — это еще не все. А дальше уж как подскажет полет фантазии.

И фантазии было хоть отбавляй: вспомним погребения, в которых предприняты специальные усилия, чтобы покойник не вернулся обратно мучить и тревожить живых. Между прочим, нечто подобное обнаруживается в погребальных обычаях примитивных народов вплоть до самого недавнего времени. Заметим еще, что едва ли не чаще погребений целого тела встречаются разнообразные практики, в которых от тела отделяется голова и только она, собственно, и погребается. Возможно, это обусловлено довольно абстрактными представлениями о вместилище личности, а быть может, продиктовано вполне прозаическими соображениями, например — нехваткой места.

Еще одна странная особенность верхнепалеолитических погребений заключается в том, что в них уж слишком часто обнаруживаются люди с теми или иными формами наследственных заболеваний или особенностей. На фоне статистической нормы эти особенности должны были быть хорошо заметны. На этом основании иногда делают вывод о том, что это отражает чудовищную практику человеческих жертвоприношений, при которой в жертву приносятся не любые, а чем-то особенные люди… Мне не по душе эта идея, но совсем исключить такую возможность нельзя.

Положение тел в могилах и особенно украшения, которые с ними в могилы кладут, тоже довольно важны. Тела располагали очень по-разному, но в целом создается впечатление, что люди либо пытались имитировать положение спящего, либо (в сидячих захоронениях) каким-то образом присутствующего. Почему и зачем тела украшали, еще интереснее. Ведь для того, чтобы сделать эти украшения, требовалось много усилий. Попробуйте взять раковину моллюска и камнем провертеть в ней дырку — а таких раковин нередко насчитывают сотни на захоронение. Одно дело, если вождь при жизни носил такие бусы — но это очень неудобно при обычной жизни (раковины хрупкие!). Когда же такие украшения специально кладут на тело при погребении — скорее всего, это должно выражать очень человеческое личностное отношение к умершему.

Представления людей, которые стоят за погребальными практиками, обычно называют религиозными, хотя на самом деле это, вероятно, совсем не так (конечно, важно еще понимать, что вообще люди при этом называют религией и религиозностью). Так или иначе, погребальные практики никоим образом не являются попыткой диалога с Богом — или, во всяком случае, не свидетельствуют о таких попытках. Да, конечно, это свидетельство об осознании людьми самих себя и своей жизни и смерти; да, конечно, это свидетельство о том, что осознавая смерть, люди не согласны с тем, что она нормальна и естественна именно для человека. И да, погребальные практики отражают тот факт, что люди определенным образом относятся к смерти других людей. Но они тем не менее не отражают никаких идей о Боге. Напротив, массовое распространение погребальной практики свидетельствует об уровне осознания людьми именно самих себя и друг друга. Исследователи часто делают на основании этих практик вывод о существовании у сапиенсов верхнего палеолита каких-то представлений о «бессмертной душе»; мне этот вывод представляется совершенно безосновательным. И еще погребальные практики часто отражают фантастические картины посмертных странствий людей (а не знакомых позднейшим исследователям «душ»), по совести сказать — картины довольно абсурдные. И еще важно понимать, что действия, которые люди верхнего палеолита предпринимают, чтобы облегчить или затруднить участь умерших в этом странном загробном мире, носят совершенно магический характер. Я, знаете ли, не готов считать магию религией; это прямо противоположные вещи.

г. Искусство

В верхнем палеолите, точнее говоря, в период 40—30 тыс. л. н., появился такой поразительный феномен, как наскальная живопись. Конечно, некоторые попытки изображения или нанесения орнаментов датируются и более древними временами; весьма вероятно, что они могли принадлежать неандертальцам. Но именно с сапиенсами 35-тысячелетней давности связано возникновение и распространение настоящего искусства. Кроме собственно живописи, в эту эпоху появляются и настоящий орнамент, и так называемая круглая скульптура.

Образцы наскальной живописи обсуждаемой эпохи — удивительные произведения неизвестных художников. Созданные более 35 тыс. л. н., как рисунки из пещеры Шове, они изображают в первую очередь животных, которые окружали человека и были объектами его охоты. Это олени и бизоны, лошади и носороги — но также и мамонты, и пещерные медведи. Удивительно живые, хотя и не всегда полностью реалистичные, эти рисунки выполнены каменным резцом и природными красителями (охрой, углем, гематитом, изредка мелом), замешанными на жире в качестве связующего.

Пока палеолитические художники изображают животных — почти не к чему придраться. Ну да, иногда есть проблемы с композицией; иногда рисунки накладываются один на другой; иногда у бизона восемь ног — исследователи говорят, что так художник пытался изобразить движение. Что ж, до «Скачек в Эпсоме» еще тридцать с лишним тысяч лет… Но это — произведения художников, а не детская мазня мелом на асфальте! Здесь есть и жизнь, и красота, и портретное сходство (у меня перед глазами тарпаны из пещеры Шове и быки из пещеры Ласко). Поразительно даже не столько то, что эта живопись «вдруг» появляется, сколько то, что она сразу появляется на таком уровне.

Когда дело доходит до изображений людей, все меняется. Палка-палка-огуречик-получился-человечек, как говорили во времена моего детства. Человеческие фигуры на этих пиктограммах, конечно, опознаваемы: руки, ноги, головы, гениталии. Но практически отсутствуют лица, даже намеком. Заметим еще, что довольно часто художники очень точно и выразительно рисуют фигуры и движения людей, особенно в сценах охоты, но всегда без лиц. Почему художник, так потрясающе одной контурной линией передавший лошадь или бизона, их взгляд, направление движения, даже выражение морды, вообще не обозначает человеческих лиц — для меня остается примечательной загадкой. То, что «Кривой мизинец»86 из Шове мог нарисовать лицо и справился бы с этой задачей блестяще, не вызывает никаких сомнений. Но он никогда этого не делал. Пожалуй, этому неожиданному факту можно дать пару объяснений.

Во-первых, для художника мог существовать прямой запрет (традиционный) на такие изображения; скорее всего, такой запрет должен был иметь религиозный характер. Во-вторых, можно себе представить, что великолепно понимая и изображая животных, художник намного хуже понимал людей. Но ведь у него должны были быть зеркальные нейроны, как у всех нас, и для него в социальной жизни глаза другого уже были «зеркалом его души»; это объяснение плохо укладывается в мои представления, и поэтому мне не нравится… Так думает моя лимбическая система, а искать в моей префронтальной коре рациональных оправданий этой позиции мне не кажется правильным. Так что я без лишней уверенности склоняюсь к религиозному запрету.

Впрочем, возможно, в задачу художника входило нарисовать животных, а людей не рисовать, а обозначить: огромная разница. Кроме того, известен целый ряд изображений людей со звериными головами, рогами, совершенно неуместными хвостами… Обычно такие рисунки интерпретируют как изображения шаманов, потому что подобные вещи напоминают шаманские маски в примитивных культурах. Встречаются, однако, и более замысловатые интерпретации, в большой степени зависящие от тех предполагаемых религиозных воззрений сапиенсов палеолита, которые намереваются обосновать авторы.

В контексте нашего разговора необходимо также обратить внимание на то, что множество палеолитических рисунков изображают сцены охоты. В таких сценах звери, на которых охотятся, часто изображены с вонзившимися в них копьями и льющейся кровью; где-нибудь поблизости изображены более или менее схематические человечки с пятном вместо головы. Традиционно (по аналогии с современными примитивными культурами) такие рисунки интерпретируют как своего рода охотничью магию…

…и быстроногие тарпаны, и тяжелые буйволы, и страшные мамонты. Бырры87 охотились на всех этих обитателей близлежащих долин, кроме мамонтов, но предпочитали тарпанов. Мамонты были ужасно опасны, и если по каким-то причинам, например из-за голода, бырры все же рисковали поохотиться на них, то съесть мамонта было невероятно трудно, так что большая часть доставалась медведям и гиенам. И хорошо еще, если кто-то из хищников не нападал при этом на след бырров.

В этом году Кагги исполнилось четырнадцать, и он ждал своей первой охоты. Конечно, Кагги и раньше ловил зайцев и птиц, а две зимы назад отец подарил ему бедренную кость носорога и помог сделать острогу, чтобы бить рыбу на отмели неподалеку от пещеры бырров. Азартному парню было трудно стоять, замерев, в ледяной воде, но он все же научился добывать форель. Все закончилось прошлой луной, когда на гребне холма над рекой, где охотился Кагги, появились странные люди. Косматые и низкорослые, они были похожи на медведей; возможно, Кагги так показалось потому, что они были замотаны в медвежьи шкуры. Сжав в руках драгоценную острогу, Кагги побежал тогда на запад, запутывая следы, чтобы не вывести незнакомцев к пещере. Когда он рассказал об этой встрече Шарру, вождю племени, тот не на шутку встревожился и выслал разведчиков. К счастью, незнакомцы ушли далеко на север. Шарр похвалил Кагги за то, что он так ловко запутал след, и обещал взять его на ближайшую охоту взрослых. И вот этот день настал…

Солнце еще не поднялось, когда отец разбудил Кагги, и они оба, поеживаясь от холода и сырости, вылезли из пещеры, чтобы присоединиться к охотникам. Шарр тихо сказал, что Кагги пойдет с ним, потому что сегодня его первая охота. Все мужчины-охотники, во главе с вождем и Кагги, молча двинулись на юг следом за Кривым мизинцем, старым шаманом бырров. На голове Кривого мизинца была старая, как он сам, волчья шкура с прикрепленными к голове рогами зубра. Зрелище, надо сказать, устрашающее; Кагги подумал, что на месте тарпанов он бы умер просто от ужаса. В руках Кривой мизинец нес кожаный мешок, в котором лежало что-то тяжелое, и рог с какой-то пахучей дрянью, наподобие тухлого сала. Шедший за ним вождь нес факел, сделанный из сосновой ветки. Такие же факелы были еще у нескольких мужчин, но они еще на горели, в отличие от факела вождя.

Быстро, почти бегом перевалив через вершину холма, охотники спустились в соседнюю долину. Над краем холмов на востоке показалось солнце. В этот момент Кривой мизинец, словно прячась от него, нырнул в какую-то неприметную дыру в земле. Вождь, Кагги и охотники последовали за ним. Дыра оказалась входом в глубокую темную пещеру. Кривой мизинец шел так быстро, что казалось, что он видит в темноте и ориентируется не хуже, чем в освещенной костром пещере бырров. Охотники еле поспевали за ним. В одном месте проход в пещеру резко наклонился вниз, так что Кагги чуть не упал. Он только сейчас понял, что это запретная пещера, о которой его предупреждал отец. Когда Кагги был совсем маленьким, он чуть было не залез туда, но отец схватил его и сказал, что в эту пещеру могу входить только взрослые и только с шаманом, иначе они оттуда не вернутся.

Наконец, вся процессия оказалась в большом высоком зале, и вождь своим факелом зажег остальные, те, что были в руках охотников. Стало светло, и Кагги присел от страха и удивления. Он увидел на стенах контуры зверей! Прямо перед ним были нарисованы несколько зубров, а слева — пара пещерных львов, приготовившихся к прыжку. На свисавшем с потолка камне Кагги увидел несколько мамонтов, таких маленьких — и таких узнаваемых. Пещера продолжалась направо и вглубь, туда и направился Кривой Мизинец, подозвав к себе Кагги. Там была гладкая площадка, испещренная изображениями ладоней. Половина из них явно принадлежала Кривому мизинцу. Кривой мизинец достал из мешка кусок охры и сделанную из волчьего черепа плошку, быстро растер там охру и смешал ее с полужидким салом. Потом он окунул в плошку правую руку Кагги и приложил ее к стене: получился отличный отпечаток. Шаман тихо пропел что-то невнятное, а потом зачерпнул краску и шлепнул ладонью по стене пещеры — еще один отпечаток с кривым мизинцем.

После этого Кривой мизинец повернул Кагги налево, где вся стена была покрыта изображениями тарпанов; в мерцающем свете факелов казалось, что они движутся. Кривой мизинец подвел Кагги к стене, окунул его палец в плошку с краской и сказал: «Нарисуй копье и себя». Кагги нарисовал копье в том месте, которое показал ему Кривой мизинец — у левой лопатки ближайшего тарпана, чуть ближе к шее. «А себя я не могу нарисовать», — признался он. «Вот все вы такие, кто будет ходить сюда, когда я умру», — проворчал Кривой мизинец и несколькими быстрыми движениями изобразил человечка снизу, у самого пола.

После этого Кривой мизинец несколько раз повернул Кагги, так что у того даже голова закружилась. Кривой мизинец пропел что-то вроде: «Духи предков, духи большого тарпана, духи долины, пусть охота Кагги будет удачной». Духи, видно, попались туповатые, так что Кривому мизинцу пришлось повторить эту песнь раз восемь.

После всей этой процедуры Кривой мизинец вывел охотников из пещеры, и они отправились дальше, где накануне разведчики заметили стадо тарпанов. Вождь, Кагги и его отец спрятались под раскидистым деревом на небольшом пригорке, а остальные охотники обошли стадо. Когда вождь трижды прокричал совой (Кагги удивился, потому что совы так не кричат днем), охотники стали медленно сгонять стадо к тому пригорку, где их ждала засада. «Приготовься», — шепнул вождь, и Кагги вложил копье в украшенную резьбой костяную копьеметалку, которую ему подарил отец. Когда стадо тарпанов поравнялось с деревом, вождь сказал «Давай», и Кагги встал во весь рост и метнул копье в самого крупного.

Вечером этого длинного дня, сидя у костра с куском жареного тарпана в руке, Кривой мизинец прошептал Кагги: «И нечего было ехидничать! Твое копье попало точно туда, где ты его нарисовал». «Ты знаешь, о чем я подумал?!» — изумился Кагги. «Ну я же все-таки шаман», — улыбаясь, ответил Кривой мизинец…

Как по мне, картинка получается не слишком убедительная, хотя некоторые современные примитивные племена примерно так и делают перед охотой — с той только разницей, что рисуют не на скалах (что долго и трудно), а на песке… Может быть, живопись палеолита все-таки была охотничьей магией, но не в ритме постоянной охоты, а раз в год или с приходом нового вождя. Однако в таком виде эта гипотеза не становится намного убедительней. Но, может быть, мы оставим поиск объяснения, зачем сапиенсы палеолита рисовали зверей в беспросветном мраке пещер, в которых они к тому же никогда не жили… Важно, что они рисовали, и в центре их внимания были те существа, от которых зависела их жизнь.

Говоря об искусстве верхнего палеолита, необходимо также хотя бы упомянуть так называемых палеолитических Венер. Это сделанные из разных материалов (камня, кости или мамонтовых бивней) небольшие женские фигурки с гипертрофированными генеративными признаками. Обычно у них большая грудь, бедра, гениталии — а лицо часто отсутствует вовсе. Впрочем, справедливости ради нужно добавить, что у таких скульптур мезолита лица иногда могут и быть обозначены. Традиционная интерпретация палеолитических Венер утверждает, что они должны были иметь отношение к каким-то культовым практикам, связанным с плодородием, коль скоро бросаются в глаза именно те детали, которые имеют отношение к рождению и выкармливанию потомства. Что ж, может быть; не вполне понятно только, о каком плодородии могла идти речь за десятки тысяч лет до появления сельского хозяйства — разве только о женской плодовитости.

Однако в арсенале палеолитических сапиенсов обнаруживаются также не то чтобы фигуры или рисунки, но, скорее, инсталляции, более уместные в обществе охотников и собирателей. В первую очередь это часто встречающиеся артефакты, связанные с почитанием [пещерного] медведя: медвежьи черепа и даже целые группы аккуратно уложенных черепов. Все это обычно называют «медвежьим культом», в интерпретации которого наблюдается значительный полет фантазии. Кроме того, встречаются также черепа копытных или инсталляции с их рогами. Поскольку подобные вещи нередко встречаются у современных примитивных народов и еще чаще в художественной литературе об этих народах, это считают свидетельством магических ритуалов, также связанных с плодородием.

д. Что все это значит?

Взрывной характер появления новых технологий сам по себе удивителен; правда, стоит все же заметить, что воспринимается он людьми очень по-разному. Одни обращают внимание на то, что этот технологический взрыв произошел не на пустом месте и не так уж моментально. Отдельные проблески того, что сейчас называют верхнепалеолитической революцией, имели место у сапиенсов юга Африки значительно раньше, чем в Европе; кое-что было [независимо] изобретено неандертальцами и могло быть заимствовано у них сапиенсами. Возможно, долгое параллельное развитие технологий и когнитивной сферы до эпохи верхнего палеолита дало, наконец, кумулятивный эффект. А может быть, наоборот, какая-то масштабная перемена в когнитивной сфере дала возможность быстрого технологического развития. Сторонники последней точки зрения склонны считать, что когнитивный взрыв наподобие того, который смоделировали Гаврилец и Воуз, произошел именно тогда, причем одновременно с появлением языка. Те, кто думают иначе, часто указывают и на технологическую преемственность, и на то, что такие гены, как гены HAR и FoxP2, появились раньше и были у неандертальцев тоже — так что, по крайней мере, язык у них, скорее всего, был…

Погребальные практики и изобразительное искусство важны для нас в первую очередь потому, что для них необходимо определенное осознание людьми самих себя, что должно в свою очередь отражаться в социальных отношениях.

е. Личность

Гипотеза, которая кажется наиболее простой, заключается в том, что у людей появляется/формируется личность, сознание и самосознание. В самом деле, чего ради с такими усилиями хоронить останки, если можно избавиться от них более простыми способами, как это, вероятно, делали, к примеру, Homo erectus? Что должен делать мозг, чтобы создать художественное изображение чего бы то ни было? И далее по списку… Эту гипотезу стоит принять в качестве рабочей, хотя при ближайшем рассмотрении она не столь проста, как кажется.

Говоря о личности, трудно не запутаться в терминах, которыми люди на протяжении последних сорока тысяч лет обозначают «нечто такое»; собственно, понятие личности, человеческого «Я» возникает позднее других. В более древние времена люди предпочитали говорить о душе, духе, дыхании жизни и т. п. У каждого из этих слов есть свои оттенки смысла, порой весьма важные и интересные. Но я предпочту говорить о личности, подразумевая при этом не оттенки, а то общее, что объединяет все перечисленные понятия. Я полагаю, быть может, без достаточных оснований, что это общее — область пересечения значений слов «личность», «Я», «душа», «дух», «душа живая» и еще целого ряда близких к ним. Кроме того, я полагаю, что общее значение перечисленных слов интуитивно понятно для всех или почти всех сапиенсов современного поведения. Вот и будем обозначать это трудноопределимое нечто личностью…

Принято думать, что личность — это нечто нематериальное, тем не менее непосредственно связанное с деятельностью мозга. Без мозга или при нарушениях его работы реальность личности оказывается под большим вопросом; часть ее свойств и функций может при этом оказаться утраченной. В поисках ответа на вопрос о том, что такое личность, люди часто мыслят по аналогии и полагают, что личность сделана из чего-то такого, невидимого и неосязаемого. Похоже, это не очень удачный путь рассуждений, потому что личность — не «что» и «из чего сделана», а «кто». Обратим внимание, что если приписывать личности некую нематериальную сущность, то попытки воспроизвести ее в исследованиях искусственного интеллекта обречены; если же попытаться думать о личности иначе, хотя бы в терминах информации, то работы по созданию искусственного интеллекта выглядят совсем по-другому… Заметим, однако, что для огромного количества людей, живших до Нового времени, думать о личности в терминах нематериальной субстанции (души) было обычным делом.

Личность трудно себе представить без языка и коммуникации с другими личностями. Личность — это тот, кто думает и разговаривает, формулирует свои мысли при помощи слов и грамматики и передает их другим. В связи с этим когнитивисты обычно обращают внимание на вопрос о том, возможно ли вообще мышление без языка… В контексте эволюции человека не менее интересен вопрос о том, возможен ли язык без мышления.

Могла ли личность возникнуть не у социального вида? Многие обращают внимание на то, что личность проявляется в социальных взаимодействиях с другими личностями и отвечают на этот вопрос скорее отрицательно. Но когда мы взаимодействуем с млекопитающими, особенно с некоторыми видами (собаки, кошки, лошади), ответ не кажется таким простым. Так или иначе, у представителей нашего вида социальность — важная сторона личностного бытия. При этом обратим внимание на то, как часто нам трудно это социальное взаимодействие, сколько страданий оно нам подчас приносит. Выход из сетей социального взаимодействия порой оказывается решительно необходимым для личностного роста…

Кроме того, довольно очевидно, что личность человека еще и когнитивный субъект. Именно ей принадлежит опыт и знания, новые идеи и критическое мышление. Именно личности присуще накопление знаний, постижение причинно-следственных связей (и доказательства их наличия), выдвижение гипотез, обобщения, мыслительные аналогии, способность прогнозировать последствия своих и чужих поступков и многое другое, что мы включаем в понятие интеллекта.

Личность человека обладает волей и ответственностью, свободой и интересами. На телесном (более телесном) уровне за всем этим стоят эмоции со всей системой нейромодуляторов, мотивации и громадная махина бессознательного, связывающая личность с ее телом. Замечу, мне не нравится выражение «тело, в котором личность живет», как и выражение «тело, которое личности принадлежит»; я подозреваю, что связь личности с мозгом и телом намного сложнее. В то же время одна из непременных задач личности — сохранение своего тела и передача ее/его генов следующему поколению. А сама личность, в свою очередь, во многом определяется теми генами, которые достались от родителей ее телу, так что невозможно не думать о генетической основе личности…

Но и это еще не все. Живопись (в случае верхнего палеолита — скорее все же графика) отличается от фотографии; может быть, дело в том, что в первом случае визуальная информация обрабатывается личностью, а не объективом аппарата. И именно личности формируют культуру…

И, конечно, личность осознает саму себя, свое «Я», и вырабатывает, и контролирует свое поведение… Когнитивисты и специалисты в области нейронаук еще обычно обращают внимание на то, что личность бодрствует; что с ней происходит, когда мы спим, выходит за рамки нашего разговора.

Я не ставлю перед собой задачу привести исчерпывающее описание человеческой личности. Для этого существует специальная литература, в которой можно найти немало идей, концепций и определений личности. Но я полагаю достаточным для нашего разговора хотя бы приблизительно почувствовать, о чем идет речь.

Можно сказать, что у людей современного поведения личность «есть» или что мы являемся личностями. Разумно предполагать, что коль скоро верхнепалеолитическая революция привносит археологически доступные артефакты личностного бытия, вроде погребений и наскальной живописи, утверждение о том, что люди — личности, справедливо по меньшей мере уже 35—40 тысяч лет. По крайней мере, в большинстве случаев: свойства личности в разных обстоятельствах и состояниях могут проявляться в разной степени88. Возможно, и даже весьма вероятно, личность появилась не сразу у всех представителей нашего вида и была сформирована в разной степени — это необходимое уточнение. На юге Африки, похоже, верхнепалеолитическая революция началась существенно раньше, чем на севере Африки и в Евразии, чуть ли не на 20 тысяч лет.

Все перечисленные (и не перечисленные) выше свойства личности не дают возможности провести резкую границу между личностным и до-личностным бытием, между людьми современной анатомии и людьми современного поведения, равно как и между людьми и животными. На протяжении тысячелетий мы сначала предполагали наличие такой грани, например, в рассуждениях о том, есть ли у животных душа, а потом искали способы доказать заранее заданное решение. Если рассуждать о душе как о некоей иноприродной субстанции, получается неплохо — только шимпанзе и собаки мешают. В более поздние времена мы были склонны доказывать, что никакой грани нет вообще, и это давало возможность отрицать существование души (а заодно и весь комплекс религиозных представлений).

Когда мы говорим о личности, все становится гораздо труднее. С одной стороны, интуитивно кажется, что грань есть, как есть она между складом запчастей и готовыми машинами. Но это интуитивное представление, с другой стороны, довольно ущербно. Ранние Homo умели прослеживать причинно-следственные связи. Слоны могут рисовать (правда, получается очень авангардно, но все же…). Обезьяны коммуницируют (пусть и плоховато…). Собаки… собаки вообще все понимают и способны к эмпатии. Муравьи умеют отлынивать89 — очень личностное проявление для социального вида. Одним словом, практически всему, что мы сочтем характерным для нашего личностного бытия, найдутся более или менее бледные соответствия, параллели и прообразы у животных. Что ж, мало что из эволюционирующих признаков образует резкие градации; разве что число конечностей (и то не у хордовых, при всем их разнообразии).

Допустимо ли утверждать, что в течение миллионов лет у предков людей была животная психика, приспособленная к обеспечению выживания, но не было даже слабого подобия самосознания, индивидуальных интересов и особенностей или интеллекта? Язык (по крайней мере, выраженная зона Брока и жизненный контекст, делающий язык востребованным) мог появиться задолго до не только людей современного поведения, но и людей современной анатомии; скорее всего, в той или иной форме он и появился. Технологии обработки камня тоже не в верхнем палеолите возникли. И если олдувайская технология еще может считаться совсем примитивной, то ашельские технологии (при всем их консерватизме) уже требовали и знаний, и опыта, и планирования действий. Это не похоже на то, что ни с того ни с сего у существ, не проявлявших никаких признаков личности, она появилась вдруг и у всех.

Возможно объяснить это удивительное событие тем, что всему человечеству разом Создатель «вдохнул душу живую», но это было бы по меньшей мере излишним упрощением при всей заманчивости такого объяснения. Во-первых, насколько можно судить, Создатель не проявляет склонности к тому, чтобы «работать с массами». Во-вторых, предположение, что личность человека формировалась на основе чего-то очень похожего на нее, что было присуще более древним людям (возможно, не только людям современной анатомии), лучше согласуется с фактами. Скорее, появление личности у людей современного поведения напоминает фазовый переход90, или кристаллизацию в перенасыщенном растворе, или, наконец, сложение пазла. В любом случае возникновение верхнепалеолитических проявлений личностности у людей не было ни одномоментым, ни синхронным, ни единообразным — это тоже говорит против гипотезы «вдохновения».

Мы не очень-то способны представить себе существование без личностности; именно поэтому, между прочим, люди издревле склонны наделять личностностью все вокруг, от зверей до ураганов. Поэтому нам трудно себе представить, что творилось в голове у людей современной анатомии до верхнепалеолитической революции, — тем более, как представляли себя более дальние наши родичи, вплоть до обезьян.

Сознание человека, вне зависимости от того, является ли оно личностным или [еще] нет, включает в себя несколько интуитивно понятных компонентов. В первую очередь мозг постоянно формирует репрезентации самого организма, его состояния и текущих жизненных потребностей. Кроме того, благодаря наличию органов чувств и памяти, в мозге создаются репрезентации окружающего мира, объектов и событий в нем. Все это присутствует в мозге в виде образов, нейронных карт, совокупности возбужденных и невозбужденных нейронов и синаптических связей между ними с разной скоростью проведения. Все это является одной из функций мозга у всех млекопитающих, и реализуется эта функция примерно одинаковыми механизмами. Конечно, степень подробности и скорости обработки таких нейронных карт сильно отличаются и зависят, помимо прочего, от размеров мозга — но не только от них.

Точно так же эмоции формируются мозгом человека и животных сходным образом, хотя их разнообразие и влияние на мотивации поведения может быть разным. Целый ряд важных эволюционных приспособлений человека направлен на то, чтобы более точно выражать и распознавать эмоции (вспомним снова о зеркальных нейронах). Между прочим, шимпанзе тоже неплохо справляются с этой задачей…

На протяжении миллионов лет важным направлением отбора среди предков человека был отбор на способность и склонность к эмпатии. Эволюционные преимущества получали те, кто проявлял [наследуемую] способность и склонность к сотрудничеству, к обучаемости, к планированию действий… Все это естественным образом требует хоть какого-то самосознания, «предварительных» форм личности. Добавим еще то, что мы говорили в предыдущих главах о языке.

В ходе расселения, когда люди неоднократно проходили через бутылочные горлышки отбора, менялся среднестатистический «набор» аллелей в популяциях. В результате этого отбора преимущества получали те люди (точнее — популяции людей), у которых были в большей степени сформированы личностные свойства. Заметим еще, что накопление новых аллелей само по себе способно давать кумулятивный эффект. Так или иначе в определенный («нужный») момент все сложилось, и более или менее полноценная личность стала в процессе индивидуального развития формироваться у значительной части популяции, затем — у большинства, и, наконец, у всех. Мы можем описывать этот феномен в терминах популяционной генетики или нейробиологии, математики или социологии; немаловажно, что в соответствии с личностностью менялось также и индивидуальное развитие ментальных процессов… Личность дает своим носителям довольно широкий круг самых разных преимуществ, от скорости развития технологий до социальных отношений, поэтому те популяции, где люди становились людьми в современном смысле слова, быстро заменили/вытеснили собою остальных.

ж. [Само] идентификация

Говоря о возникновении и распространении личности как способа организации психики, интеллекта и всего, что связано с самосознанием, нелишне будет добавить несколько слов о том, что мы сегодня называем самоидентификацией. Дело в том, что в реальной жизни, причем далеко не только у людей современного поведения, встречаются разные варианты этого. Вероятно, наиболее распространенным среди приматов является идентификация себя с группой, своим стадом или племенем. Поскольку это сплошь и рядом встречается в человеческой истории, лучше называть этот тип самоидентификации не стадным, а племенным или групповым. Наблюдения за обезьянами (главным образом, шимпанзе) в природе, как и многочисленные психологические эксперименты на шимпанзе и людях показывают склонность именно к такой самоидентификации. Люди с большой легкостью образуют группы по любым, подчас самым искусственным критериям или даже вовсе без них, когда экспериментаторы просто разделяют испытуемых на две команды случайным образом. Группы в таких экспериментах не обязательно должны формироваться долгим опытом совместной жизни, достаточно, чтобы участникам был понятен хотя бы ее состав — даже не критерии формирования. И как только такая группа приобретает в глазах участников хотя бы минимальную определенность, люди начинают проявлять лояльность к группе, коллективное91 поведение, предпочитают интересы группы и действуют в этих интересах. Более того, в таких экспериментальных группах люди (не все, но многие!) очень быстро, практически моментально, сообразуют свое поведение с тем, как они выглядят в глазах членов своей группы.

Видимо, такое «чувство принадлежности» сильно влияет на наш мозг через нейромодуляторы, в первую очередь — влияющий на взаимоотношения окситоцин и группу веществ, чьим предшественником является продинорфин. Между прочим, одно из характерных отличий генома человека от обезьян — последовательность, регулирующая синтез продинорфина и влияющая на синтез нейропептидов на его основе. По сравнению с обезьянами у нас синтез продинорфина, похоже, происходит интенсивнее. Отбор человеческих вариантов регуляторного участка продинорфинового гена, начавшийся много миллионов лет назад, продолжается и сегодня…

Идентификация себя не столько со своим «Я», сколько с группой, к которой индивид принадлежит (хотя бы только в его собственных глазах), существует у людей даже в большей степени, чем у обезьян. С точки зрения выживания и эволюции это приводит к большей сплоченности и кооперации в группах, а также снижению стресса. Важную роль это играет и в формировании межличностных союзов, не исключая и семейные. Этот феномен действительно повышает приспособленность и выживание небольших популяций, особенно во враждебном окружении. Но у него есть «темный двойник»: как мы уже упоминали, те же нейромодуляторные механизмы ведут к разделению людей по принципу «свой — чужой» и усилению агрессии по отношению к тем, кто идентифицируется как «чужой». В истории мы наблюдаем группы и групповое поведение далеко не только племенного характера, как у предков. Политические группировки, расы, националистическое поведение, социальные слои, религиозные течения, школьные классы, толпа, орущая «Распни, распни Его»… Рациональных оснований здесь чаще всего не требуется, достаточно механизмов групповой самоидентификации, чтобы агрессия к тем, кто не является своим, приняла любые кровавые формы. Дегуманизация «чужих», придумывание объяснений, почему «их» надо уничтожить, лишь следствие. На этом фоне нестройные вопли «это мамонт из нашей долины» выглядят довольно безобидно…

Во-первых, это наглядный пример того, как вещи, бывшие неплохим приспособлением к условиям палеолита (и задолго до него), становятся довольно вредными для современного человечества, тем наследством, для преодоления которого требуются серьезные нравственные усилия. А во-вторых, это наглядный пример того, как постепенно происходит формирование личности, с большим трудом эмансипирующейся от социальной группы в интеллектуальном и нравственном смысле. Быть может, переход от групповой идентификации к настоящему само-стоянию перед Богом происходит только сейчас…