XIV

На комсомольском собрании, где разбиралось дело Мокрушина, я сидел, как побитый. Да, создать передовой комсомольский экипаж мне не удалось. Мокрушина командование перевело в мотористы.

Я нащупал в кармане письмо от старинного дружка Володьки Баринова и еще раз прочитал его. Володька недавно окончил пехотное офицерское училище. «В моем распоряжении взвод — двадцать гавриков, и за мной они готовы в огонь и воду», — писал он. А я и с тремя человеками не могу сговориться… И ведь я думал, что нашел общий язык с подчиненными, что они увидели во мне командира.

Почему же Мокрушин допустил аварию самолета? Может быть, не надо было так безудержно хвалить его, когда он первым снял поддон на моторе и изобрел новый кран запуска?.. Да, не надо! Он зазнался после этого.

Многое напортил и Одинцов. Ведь он, безоговорочно отклонив идею Мокрушина, даже не предложил ему усовершенствовать конструкцию крана запуска. Ясно, что Мокрушин не мог смириться с таким заключением и очень недоверчиво отнесся к словам Одинцова. «Кран нужен на самолете, инженер губит ценное дело», — твердил он.

С безрассудным упрямством Мокрушин стал отстаивать свое детище, а к инженеру проникся глубочайшей неприязнью. Однажды он умышленно не выполнил его приказ, в другой раз нарушил правила инженерно-технической службы. Одинцов наложил на Мокрушина взыскание, но это лишь еще больше ожесточило механика.

Вот когда нужно было встревожиться. А мы, комсомольцы, проморгали.

…Лерман доложил о проступке Мокрушина.

— Бюро решило объявить комсомольцу Мокрушину строгий выговор.

По рядам пронесся шумок.

— Первое слово, я думаю, предоставим виновнику, — сказал Лерман, передернув плечами. Лицо его было непримиримо строгим.

Комсомольцы закрутили головами, отыскивая Мокрушина. Он, ссутулясь, сидел в заднем ряду и глядел в одну точку. Поднялся он неохотно, стоял, так и не выпрямившись, не поднимая головы, точно его кто тянул вниз.

— Попросим выйти к трибуне! — выкрикнули из передних рядов.

— А мне и отсюда нечего говорить. — Мокрушин облизал пересохшие губы, поскреб обкусанным ногтем спинку стула. — Сами знаете, что получилось… Что ж… пусть виноват…

— Виноватых бьют, — сказал приглашенный, на собрание командир звена Сливко.

— Пожалуйста, бейте! — резко ответил Мокрушин и сел.

Слово взял Сливко.

— В общем, так, товарищи комсомольцы, либеральничали вы с Мокрушиным. Сегодня, понимаешь ли, он может на послеполетный разбор не прийти, завтра на материальную часть, а послезавтра вообще о службе забудет. Да так и получилось! Он, видите ли, изобретает перпетуум-мобиле…

— Не перпетуум-мобиле, а новый запуск мотора, — громко крикнул я.

— Вам дадут слово, — заметил Сливко. — Некоторые комсомольцы взяли под защиту Мокрушина. — Он звучно отпил из стакана воду и повернулся в мою сторону. — Не потому ли товарищ Простин зажимает мне рот, что сам он допустил грубую ошибку в управлении самолетом?

Это было, как снег на голову: на последнем разборе Сливко говорил, что я отделался «легким испугом» только потому, что удачно посадил самолет.

— Скажут, я заявляю вразрез своим словам, — продолжал майор. — Не собираюсь! Правда, комсомолец Простин притер машину на три точки, я это видел. Но как он взлетел — я не видел, потому что был в воздухе. А вот в журнале записано, что младший летчик Простин взлетел с чрезмерно поднятым хвостом. Это значит, на неровностях, когда колеса стукались даже о маленькие препятствия, на задний подкос действовала чрезмерная сила сжатия.

«Вот если б он так докапывался до причин на каждом послеполетном разборе! — подумал я. — Но зачем же он сейчас заговорил об этом! Чтобы унизить меня перед всеми?»

Председатель Лерман дотронулся карандашом до графина:

— Мы разбираем дело Мокрушина. Сливко спокойно допил воду из стакана:

— В общем, товарищи, я, как командир звена, считаю, что Мокрушину не место в комсомоле.

Поднялся Лерман. Он говорил о воинской дисциплине, которая зиждется на уставах, приводил цитаты из Калинина и Крупской. Его попросили высказываться конкретнее. Он помолчал немного, покосился на Сливко и молвил:

— Свои личные соображения я изложу позже. Может быть, другие прольют свет на это очень неясное дело. Давайте спорить. Древний философ сказал: в споре рождается истина.

Концовка эта у многих вызвала улыбку.

— Правильно говорил товарищ майор Сливко! Не место Мокрушину в комсомоле! — выкрикнули с места.

— Нет, неправильно. Нельзя рубить с плеча.

Комсомольцы поднимались один за другим и говорили, как, на их взгляд, нужно поступить с Мокрушиным. Большинство было за то, чтобы его исключить из комсомола. Ведь он чуть не погубил двух человек; самолет мог скапотировать при посадке, то есть перевернуться на спину, и неизвестно, что бы тогда случилось с экипажем.

Я тоже попросил у председателя слово.

— Не буду выгораживать Мокрушина, — начал я, сильно волнуясь, — но предложение коммуниста Сливко считаю неправильным. Мокрушин на распутье, он, может быть, еще не нашел себя. Но он не бездействует, у него вулкан внутри. И наша задача — поставить Мокрушина на правильный путь…

По лицу Сливко скользнула усмешка:

— Няньку прикажешь нанять?

— В няньке нет нужды. Но сильный, неотступный товарищ ему необходим. Все видели, как Мокрушин работал, чертил. А кто поинтересовался, чем он занят, что чертит? Никто! Есть у него друзья? Нет! В этом и наша ошибка… Я предлагаю объявить Мокрушину строгий выговор.

Сливко достал папиросу и пошел к выходу. Как только за ним закрылась зверь, Лерман снова взял слово.

— Мне кажется, товарищ Простин выступил резонно, — он откашлялся и посмотрел на дверь. — Я лично считаю, что комсомольцу Мокрушину нужно дать общественное поручение, но такое, чтоб выполнять его было интересно. Надо, чтоб он вошел в коллектив.

После каждого предложения Лерман энергично опускал согнутую в локте руку до пряжки, словно выколачивал нужные слова из живота, выступавшего над узким солдатским ремнем.

Комсомольцы предложили снова выслушать Мокрушина.

На этот раз его заставили подойти к президиуму. Он стал пробираться между тесных рядов, и мы увидели, что гимнастерка на его спине потемнела от пота. Худощавое осунувшееся лицо выражало злое отчаяние.

— Кончали б скорей эту музыку. Надоело уж все! — сказал он глухо и положил на стол комсомольский билет.

Все переглянулись. Чего-чего, а такого не ожидали! «Нервная реакция», — подумал я и как можно спокойнее произнес:

— Комсомолец Мокрушин, кончат тогда, когда убедятся, что ты понял ошибку.

Мокрушин молчал, опустив голову. В комнате стало шумно.

— Все-таки прав майор Сливко!

— Нет, неправ. Разве не видите, Мокрушин в невменяемом состоянии?

— При чем тут состояние? — это говорил старшина эскадрильи Ралдугин. — В послевоенные годы мы безаварийно несли летную службу. А он ославил нас на весь Советский Союз! Нас считают растяпами, безответственными людьми. А мы распускаем слюни! Тут говорят, Мокрушина надо де воспитывать. Наказание построже — это тоже один из методов воспитания, надо учесть.

Председатель встал.

— Товарищи! Прошу без выкриков! Голосуем в порядке поступления предложений. Кто за исключение Мокрушина из комсомола?

Густой лес рук решил судьбу бывшего механика.

В коридоре стоял Брякин. Он вопросительно посмотрел на меня и тотчас же опустил голову. «Ждет Мокрушина и жалеет, — подумал я. — А себя, видно, считает виноватым. Конечно, виноват. И он, и я, и Лерман. О себе только думали».

Меня нагнал Сливко и заговорил, как ни в чем не бывало:

— Эх, свет Алеша, — тут он явно подделывался под Кобадзе, — ты вообще на сознательность подчиненного рассчитываешь, а в частности это не всегда верно. У тебя, брат, душа нараспашку. Кое-кто, как видишь, принимает ее за урну…

— А на что командир должен рассчитывать? — перебил я.

Видимо, вопрос мой прозвучал совсем не дружелюбно. Майор остановился, посмотрел на меня в упор:

— По-моему так. Сам никому души не открывай, но и в чужую не ломись. У меня на этот счет проверенное мнение.

На другой день я ходил взад и вперед по песчаной дорожке перед казармами и глядел то и дело на проходную, боясь прозевать подполковника Семенихина. «Собрание ошиблось, — думал я. — Должно быть, на многих повлиял Сливко. Скажу подполковнику, что я просто не знаю, как быть дальше».

Неподалеку летчики занимались на тренажере — отрабатывали навыки катапультирования из кабины самолета.

На наших самолетах не было катапульты, скорость полета позволяла при аварии обойтись без этого устройства. Но последнее время в программу обучения летного состава включили эти занятия и несколько новых дисциплин, например, теорию реактивного и ракетного двигателя, аэродинамику больших скоростей. Классы оборудовали новыми приборами, спортзал — снарядами и тренажерами. Все это позволяло надеяться, что в ближайшем будущем мы получим новые скоростные самолеты.

Около катапультного тренажера толпились пилоты, наблюдали за тем, как инструктор помогал молоденькому летчику привязаться к самолетному сиденью, установленному в специальной кабине. Летчик заметно волновался: ведь он должен, подобно артиллерийскому снаряду, вылететь из кабины, как только под сиденьем сработает взрывчатка.

Товарищи подтрунивали над ним:

— Леша, завещание не забыл оставить?

— Где там у тебя ключ от комнаты?

— И сберегательная книжка…

— Дай адрес жены!

— Прекратить разговоры! — скомандовал инструктор. — Марш все в курилку!

Летчики неохотно потянулись к бочке, вкопанной в землю. Николай Лобанов на ходу сочинял:

— В аварийном самолете долго не сиди. Быстро принимай решение, жизнь свою спаси.

— Вылетая из кабины, позу сохрани, — в тон ему продолжал Шатунов.

Эти нехитрые стихи вызвали новый взрыв хохота. Между тем инструктор давал летчику вводную:

— Высота пятьсот метров. Самолет горит. Ваши действия?

— Катапультируюсь, — храбро ответил летчик.

— Давайте, — инструктор отошел от тренажера.

Летчик втянул голову в плечи, напряг мускулы тела, руки прижал к туловищу, спину — к бронеспинке. Приняв нужную позу, он резко отжал от себя рычаг аварийного сброса фонаря, сделал глубокий вдох, закрыл глаза, крепко стиснул зубы и надавил на ярко-красную ручку выстрела.

Раздался взрыв, вместе с облаком белого дыма из кабины по вертикальным рельсам пулей вылетело сиденье с летчиком. Достигнув высоты шести — семи метров, оно остановилось. Летчик быстро дернул грушу — открыл замок привязных ремней — и, отделившись от сиденья, взялся за кольцо парашюта. После этого он слез по лесенке вниз.

Сиденье опустили с помощью лебедки. Инструктор объявил:

— Майор Сливко, к тренажеру! Летчики закричали:

— Товарищ инструктор, поставьте под него пиропатрон с двенадцатикратной перегрузкой. Соответственно его весу.

Инструктор улыбнулся.

Я смотрел на Сливко с неприязнью. Тотчас же вспомнился последний разговор с Людмилой. После того как мы встретились в госпитале, я набрался храбрости и поехал к ней.

Знакомый палисадник, крыльцо с ажурной резьбой, три ступеньки. «Идти ли?..» — подумал я и почувствовал, что если хоть секунду помедлю, то уже не решусь.

Влетел на крыльцо. Хотел уже позвонить, но услышал за дверью голоса и отступил к стене. Звякнула щеколда, как тогда, в наш первый вечер.

Дверь отворилась, прижав меня ящиком для писем к стене. В щели между дверью и косяком мелькнуло голубое платье, потом показался темно-зеленый френч. Грузно колыхнулась половица, на которой я стоял, и знакомый мужской голос произнес:

— Вот быстрая! Люсенок, мы же, можно сказать, не опаздываем.

— Роман Сидорович, Рома, голубчик! — послышался грудной голос, — Приценитесь к тому, из креп-жоржета. Да берите на номер больше. Теперь ужасно маленькие номера. И чтобы цвет был культурный.

— Положитесь на меня, Полина Тимофеевна! Будет вам и белка, будет и свисток, — проговорил Сливко и засмеялся.

Дверь захлопнулась. Сливко взял Людмилу под руку. Поля светлой шляпки касались его огромного плеча. Рядом с ним Людмила казалась цветком, выросшим около крепкого пенька. Я смотрел на круглый бритый Затылок майора, чувствуя, как гулко колотится сердце.

Сливко вдруг обернулся. С веселым недоумением он разглядывал меня.

— Людочка, к тебе пожаловали.

«Как, должно быть, смешно я выгляжу!» Я соскочил с крыльца и направился к ним.

— Простите, я, кажется, обеспокоил вас… — И мне вспомнилось, что точно так же начал я свой самый первый разговор с Людмилой. А что, если и она вспомнила?

Лицо и шея Людмилы порозовели.

— Чем же вы обеспокоили? Наоборот даже, — Людмила как-то некстати засмеялась. — Нет, серьезно. Как же мы разминулись? Вот удивительно!

— Он с луны свалился. — Сливко громко расхохотался, но тотчас же умолк, словно голос его замерз от взгляда Людмилы. — Ну, пойдем, Люся, пойдем, а то магазины закроют.

Было прохладно. Ветер раскачивал деревья. Казалось, их вершины метут небо, гонят куда-то облака. На землю падали бархатные сережки.

— Поздно уже. И вообще что-то не хочется никуда идти. Дождь должен быть, — Людмила неуверенно посмотрела на нас с майором.

— Что же делать? — спросил майор, сдвинув на затылок фуражку.

— Прежде всего надо взять папин зонт.

— Можно, — с наигранным благодушием согласился Сливко, взглянув на меня. — Сходить?

— Сходить.

Когда Сливко ушел, Людмила спросила:

— Зачем вы пришли? — и, не дожидаясь ответа, заговорила сама, резко, зло. Казалось, она копила эти слова давно и вот теперь, обрушила на меня все разом. — Я все знаю! Вам стало известно, что со мной хочет познакомиться Сливко, и вы благоразумно отошли в сторону, побоялись испортить отношения с начальством. Это оскорбительно! — Людмила, толкнув калитку, выбежала на улицу.

— Почему ты один старик? — раздался голос майора. — В чем дело?

— А в том, — я сделал шаг навстречу, — что вы поступили нечестно, низко. Как вы смели клеветать на меня Людмиле? Как вы смели волочиться за ней, когда знали, что я ее люблю?

— Позволь, приятель, — усмехнулся Сливко. — Не ты ли предлагал оформить приемо-сдаточный акт на свою любовь? Забыл уже? Нет, уж ты…

— Замолчите! — крикнул я, почти не владея собой. — Замолчите сейчас же! — Я повернулся и пошел, зная, что Сливко смотрит мне вслед.

…Неподалеку дневальные убирали двор.

— Лично мне там все нравится, — доносились до меня слова Лермана, уже побывавшего в лагерях. — Аэродром — взлетай хоть на двадцать четыре стороны. Воздух чистый, как в деревне. Палатки в соснячке. А река! Вода, как хрусталь.

И мне так вдруг захотелось уехать из города, будто он был средоточием всех зол.

Наконец, появился подполковник. Я пошел навстречу.

— Ну вот и хорошо, что мы повстречались, — сказал подполковник. — Сядем-ка! Говорить буду я, лейтенант, — Семенихин пригладил на темени редкий пушок. — Расскажу вам для начала военный эпизод. Майор Сливко и капитан Высокое выполняли задание. Высокое сфотографировал вражеские коммуникации, но на обратном пути его подбили «мессера», и он был вынужден сесть где-то в степи, на чужой территории.

— Да, я слышал об этом. — Майор Сливко приземлился, забрал летчика и фотоаппарат.

— Не те слова, лейтенант Простин, — Семенихин замотал головой. — Спас от лютой смерти товарища и доставил в штаб ценные разведданные.

Семенихин пытливо посмотрел на меня. Сделалось не по себе под прищуренным взглядом острых умных глаз.

— Скажите, лейтенант, что бы произошло, если б на месте Сливко были вы?

— Я бы тоже, товарищ подполковник, не задумываясь…

— Подождите, Простин, если бы вы сделали посадку, подобную вашей последней?

Я молчал. Спрашивать замполита, правильно ли мы поступили с Мокрушиным, было уже не нужно. Семенихин заглянул мне в глаза:

— Жалко? И мне жалко! Но мы же не открещиваемся от Мокрушина. Если Мокрушину дорого звание комсомольца, он обретет его. А мы поможем ему, не оставим в покое. — Подполковник встал: — Не старайтесь, лейтенант, нравиться всем.

Загрузка...