Поэт из 71г

Глава 10

Дождь за окном общежития не прекращался. Он монотонно барабанил по жестяному отливу, смывая с Москвы весеннюю пыль и остатки наивности с души Макса.

В комнате было сумрачно, хотя часы показывали всего три часа дня. Пустая кровать Лены с идеально ровным покрывалом смотрела на него немым укором. Шкаф, из которого исчезли ее платья, казался разинутой пастью, проглотившей всё светлое, что было в этой жизни.

Макс сидел за столом, не включая света.

Перед ним лежала стопка папиросной бумаги. Четвертая копия. Буквы местами пропадали, «е» сливалась с «с», но смысл проступал сквозь слепой шрифт с ужасающей четкостью.

«Архипелаг ГУЛАГ».

Он начал читать час назад, думая пробежать по диагонали, чтобы просто понимать контекст. Чтобы знать, за что именно он должен продать Вадима.

Но текст не отпускал. Он вцепился в горло мертвой хваткой.

В двадцать первом веке Макс знал историю. Он знал цифры, даты, фамилии вождей. Но там, в будущем, это была статистика. Сухие параграфы в «Википедии».

Здесь, в 1971 году, когда за окном ездили те же «воронки», а по радио пели о счастливом детстве, этот текст был не историей. Он был репортажем из соседней комнаты.

> *«Всякая, самая счастливая жизнь имеет свой последний срок, и каждое, самое благополучное следствие имеет свой последний час. И тогда гремит: — Встать! Выходите! И вы, еще не зная, что это навсегда, — выходите…»*

Макс перевернул страницу. Бумага была настолько тонкой, что казалась прозрачной, как кожа старика.

Он читал о том, как людей забирали ночью. Как ломали пальцы дверями. Как ставили в «стойло» на трое суток без воды. Как интеллигентные профессора превращались в лагерную пыль, а вчерашние герои революции ползали в ногах у следователей.

Продюсерский цинизм, броня, которую он наращивал годами, трещала по швам.

Макс думал, что понимает правила игры. Что СССР семидесятых — это «вегетарианское время». Что можно лавировать, договариваться, быть «клапаном».

Александр Исаевич Солженицын с каждой страницей бил его по лицу фактами: система не изменилась. Она просто сыта. Но зубы у нее те же. И аппетит тот же.

Макс закурил, забыв, что пепельница переполнена. Дым ел глаза, но это было ничто по сравнению с резью внутри.

Он представил Вадима.

Этого большого, неуклюжего «Пьера Безухова» в очках.

Вот его приводят в кабинет. Вот срывают очки. Вот следователь — такой же вежливый, как Лебедев, — гасит окурок о его ладонь, требуя назвать имена.

А потом — этап. Столыпинский вагон. Лесоповал. И цинга, от которой выпадают зубы и гниет душа.

— Суки… — прошептал Макс в пустоту комнаты. — Какие же вы суки.

Он отшвырнул листок.

Иллюзия рассеялась.

Нельзя играть в шахматы с людоедом. Он не ставит мат. Он просто съедает фигуру. Вместе с игроком.

Макс встал и подошел к окну.

Двор внизу был серым и мокрым. У подъезда стояла «Победа» соседа. А чуть дальше, в арке, виднелся капот другой машины. Серой «Волги».

Они пасли его.

Лебедев дал 24 часа не для того, чтобы Макс подумал. А для того, чтобы Макс сломался. Чтобы страх сделал всю работу.

Куратор знал: интеллигентный мальчик Сева почитает про ужасы, испугается и приползет лизать сапог, лишь бы не попасть в жернова.

Но Лебедев просчитался в одном.

Макс не был интеллигентным мальчиком Севой из 1971 года.

Он был взрослым мужиком, прошедшим через дикие девяностые, через бандитские разборки и корпоративные войны будущего.

И вместо животного страха текст «Архипелага» разбудил в нем холодную, расчетливую ярость.

— Ты хотел «Серые стены», майор? — Макс прижался лбом к стеклу. — Ты их получишь.

Время.

Он посмотрел на часы «Ракета». Пять вечера.

Ультиматум истекает завтра утром. Но если Лебедев почувствует неладное, он может ускорить процесс. Облава на квартиру Вадима может случиться сегодня ночью.

Нужно предупредить.

Позвонить из автомата? Рискованно. «Топтуны» могут прослушивать ближайшие будки или просто увидеть, что он звонит.

Поехать самому? Его «ведут». Он приведет хвост прямо к Вадиму.

Макс вернулся к столу.

Сначала — улика.

Хранить «Архипелаг» в комнате было безумием. Если его сейчас возьмут на выходе, обыск будет здесь через десять минут. Найдут рукопись — он сядет. И тогда он никому не поможет.

Нужно спрятать. Надежно.

Он огляделся.

Шкаф? Банально. Под матрас? Первое место, куда сунут нос.

Взгляд упал на старый паркет. В углу, за батареей, одна плашка чуть отходила. Толик как-то жаловался, что дует.

Макс подошел к углу. Присел.

Ногтем подцепил край деревяшки. Она поддалась со скрипом.

Под паркетом была пустота, заполненная строительным мусором и вековой пылью. Лаги лежали высоко. Места достаточно.

Макс взял стопку листов.

На секунду задержал взгляд на титульном листе. Эта книга только что сожгла его прошлую жизнь.

Он аккуратно свернул пачку в трубку, обернул старой газетой «Труд», которую вытащил из сапога (сушил обувь). Перетянул резинкой.

Сверток скользнул в темное чрево подпола.

Макс вернул паркетину на место. Пристукнул кулаком.

Сверху набросал немного пыли из угла, придвинул стул.

Чисто.

Теперь — Вадим.

Как передать сигнал, если ты под колпаком?

Макс сел на кровать. Мозг работал в режиме форсажа.

Если он выйдет из общаги, «семерка» поедет за ним. Если он приблизится к дому Вадима — их накроют.

Нужно разорвать дистанцию. Сделать так, чтобы хвост отвалился.

В кино про шпионов это делают в метро или проходных дворах.

В Москве семидесятых пробок нет, но дворов — навалом.

Он вспомнил двор Вадима на Соколе. Там был сквозной проход через арку к кинотеатру «Ленинград». И там, у кинотеатра, всегда толпа.

Шанс был. Микроскопический, но был.

Макс натянул куртку. Джинсы еще не просохли, но плевать.

В кармане звякнула мелочь. Двушки.

Он не пойдет к Вадиму в квартиру. Это смертный приговор.

Он позвонит ему. Но не отсюда. И не рядом с домом.

Он позвонит из автомата, который находится в «мертвой зоне» — там, где хвост потеряет его из виду на пару минут.

Он подошел к зеркалу.

Из стекла на него смотрел другой человек.

Исчез лоск успешного фронтмена. Исчезла самодовольная ухмылка знатока будущего.

Лицо осунулось, глаза запали, на щеках проступила темная щетина.

Это было лицо человека, который идет на войну, зная, что патронов у него нет, а есть только штык-нож и злость.

— Ну что, продюсер, — сказал он своему отражению. — Самый главный проект в твоей жизни. Бюджет — ноль. Ставка — жизнь. Аудитория — один человек в погонах, которого надо нагнуть.

Он вспомнил Лену.

Её слова: «С предателями не живут».

Если он сегодня спасет Вадима, он, возможно, спасет и себя в её глазах. Даже если сядет.

Лучше сидеть героем, чем петь предателем на «Голубом огоньке».

Макс вышел в коридор.

Длинный, гулкий коридор общежития, пахнущий жареной картошкой и дешевым табаком.

Где-то играла музыка. Кто-то смеялся. Жизнь шла своим чередом. Студенты готовились к сессии, влюблялись, пили вино.

Они не знали, что в соседней комнате лежит бомба замедленного действия под названием «правда». И что один из них сейчас выйдет под дождь, чтобы попытаться остановить мясорубку голыми руками.

Макс спустился по лестнице.

Вахтерша тетя Клава дремала над кроссвордом.

— Дождь там, Морозов, — буркнула она, не поднимая головы. — Зонт взял?

— Я сахарный, не растаю, — бросил он на ходу.

Дверь подъезда распахнулась.

Улица встретила его сырым ветром.

В арке, как и ожидалось, стояла «Волга». В салоне вспыхнул огонек сигареты — наблюдатели напряглись.

Макс натянул воротник повыше, сунул руки в карманы и быстрым шагом направился к метро «Тверская».

Он не оглядывался. Он знал: они едут следом.

Игра в кошки-мышки началась.

Только мышка сегодня была бешеной.

Метро «Сокол» встретило гулом, запахом креозота и толкотней часа пик. Люди спешили домой с работы, и в этой серой, мокрой массе было легко раствориться. Но так казалось только дилетанту.

Макс стоял на эскалаторе, глядя в спину грузной тетке с авоськами. Он не оборачивался. Ему не нужно было смотреть назад, чтобы чувствовать их затылком.

«Топтуны». Семерка. Профессионалы наружного наблюдения.

Их было двое. Один — «серый плащ», которого он заметил еще у института. Второй подключился на «Маяковской» — молодой, в джинсовой куртке, похожий на студента, но с глазами рыбы.

Они работали грамотно. «Серый» держал дистанцию, «Студент» шел на грани видимости. Они не прятались по углам, они просто были частью пейзажа, который в любой момент мог сомкнуться вокруг шеи.

Макс знал: оторваться от профи в городе почти невозможно. В кино герой прыгает в закрывающиеся двери поезда или ныряет в люк. В жизни закрывающиеся двери прищемят ногу, а в люке будет заперто.

Но у него было преимущество. Он знал этот район из будущего. В двадцать первом веке он жил здесь два года, снимая квартиру на Песчаной.

Он знал проходные дворы. Он знал, где в заборе дырка (которая, возможно, была здесь и сорок лет назад).

Выход из метро. Вечерний Ленинградский проспект сиял огнями витрин и фар. Дождь усилился, превращая асфальт в черное зеркало.

Макс двинулся к кинотеатру «Ленинград».

Сеанс на 18:00 только что закончился. Толпа зрителей вываливалась из широких дверей, смешиваясь с очередью на следующий фильм.

Идеальный шторм из людей.

Макс нырнул в гущу.

«Серый плащ» отстал, завязнув в потоке школьников. «Студент» дернулся было наперерез, но его оттерла группа рабочих.

Это был шанс. Тридцать секунд, не больше.

Макс рванул за угол кинотеатра.

Там был забор. Обычный, бетонный, отделяющий «храм искусства» от стройки века.

В будущем здесь стоял элитный жилой комплекс. Сейчас — котлован и горы кирпича.

И дыра.

Макс молился, чтобы она была на месте. Память рисовала схему: за углом, под старым тополем.

Тополь был. Забор был.

И пролом — заколоченный досками, но одна доска отодрана снизу — тоже был!

Макс упал на колени прямо в грязь. Протиснулся в щель, ободрав куртку о ржавый гвоздь.

С другой стороны пахло мокрой известью и битым кирпичом.

Он вскочил и побежал. Через стройку, перепрыгивая через лужи, скользя по глине.

Сердце колотилось в горле, дыхание сбилось.

Он вылетел в соседний двор, на улицу Алабяна.

Пусто.

Ни серого плаща, ни джинсовой куртки.

Он выиграл время. Минут пять, пока они поймут, что объект исчез, и начнут прочесывать квартал.

Телефонная будка стояла на углу, у аптеки.

Свет внутри не горел, стекло было разбито.

Макс влетел внутрь, дрожащими пальцами выудил из кармана «двушку».

Монета выскользнула, упала в грязь.

— Черт! — он рухнул на колени, шаря руками в жиже.

Нашел. Холодный, скользкий кругляш.

Встал, задыхаясь. Бросил монету. Гудок.

Пальцы набрали номер Вадима. Диск вращался мучительно медленно.

Длинные гудки.

«Ну же, бери трубку, филолог! Не читай ты своего Оруэлла, возьми трубку!»

Щелчок.

— Алло? — голос Вадима был сонным, расслабленным.

— Вадим! — Макс прижал трубку к уху так, что стало больно. — Это Сева.

— О, Севастьян! Привет. Ты чего так поздно? Забыл что-то?

— Слушай меня внимательно, — Макс говорил быстро, глотая слова. — Та книга… про острова. Которую ты мне дал.

— Ну? Понравилась?

— Не говори ничего! Слушай! Книжный шкаф падает. Слышишь? Полка рухнула. Совсем.

Молчание в трубке. Вадим переваривал метафору.

— Сева, ты… ты пьян?

— Я трезв как стекло, Вадим! — заорал Макс шепотом. — К тебе едут библиотекари! Прямо сейчас! У тебя пять минут! Выкидывай всё! Жги! Спускай в унитаз! Всё, что есть в ящике!

— Библиотекари?.. — голос Вадима дрогнул. До него дошло. — Ты уверен?

— Я их видел. Я еле ушел. Вадим, это не шутка. Это конец. Чисти квартиру! Немедленно!

Короткая пауза.

— Понял, — голос Вадима изменился мгновенно. Стал жестким, собранным. — Спасибо, брат.

Гудки.

Макс повесил трубку.

Он сполз по стенке будки на корточки.

Ноги не держали.

Всё. Он сделал это. Он предал куратора. Он подписал себе приговор.

Но уходить было нельзя. Он должен был убедиться.

Дом Вадима был в двухстах метрах, через сквер. Окна выходили на эту сторону.

Макс выбрался из будки и, пригибаясь, перебежал дорогу. Спрятался в густой тени сирени, в глубине двора напротив.

Отсюда окна третьего этажа сталинки были как на ладони.

Свет в окне Вадима горел ярко.

Вдруг — погас.

Через секунду в темноте комнаты что-то заметалось. Тень.

Вспышка.

Желтый отсвет заплясал на шторах. Не электрический. Живой огонь.

Вадим жег.

Макс представил, как тот мечется по кухне. Рвет папиросную бумагу. Бросает в металлическую мойку или ведро. Поливает одеколоном. Чиркает спичкой.

Бумага самиздата тонкая, горит быстро. Но её много.

«Давай, Пьер Безухов, — шептал Макс. — Давай, родной. Жги историю, чтобы выжить в ней».

Огонь в окне становился ярче. Видимо, горело хорошо.

Потом свет снова включился. Тень метнулась к окну, распахнула форточку. Выпустила дым.

Снова темнота.

И в этот момент во двор влетел автомобиль.

Не «Волга».

УАЗик-«канарейка» с синей полосой. И следом — черная «Волга».

Они затормозили у подъезда с визгом.

Хлопнули двери.

Из «Волги» выскочили трое в штатском. Из УАЗика — двое милиционеров.

Они рванули к подъезду. Домофонов тогда не было, кодовых замков тоже. Дверь распахнулась рывком.

Макс смотрел на это, чувствуя странное, злое спокойствие.

Опоздали.

Минут на семь, но опоздали.

Даже если они сейчас ворвутся, они найдут только пепел в раковине и запах гари. За запах не сажают. За пепел — тоже.

Без улик дела нет. Вадим скажет: «Жег старые любовные письма». Или «неудачные стихи».

Его потаскают, попугают, может быть, даже выгонят из комсомола за «подозрительное поведение». Но не посадят.

Подъездная дверь хлопнула. Оперативники скрылись внутри.

Макс откинул голову, прислонившись к стволу липы. Дождь бил в лицо, смывая пот.

Он спас их.

Мотыльки разлетелись. Лампа разбита.

Но осколки этой лампы теперь полетят в него.

Лебедев не дурак.

Когда его орлы вернутся с пустыми руками, когда они доложат, что в квартире пахло свежей гарью, а «объект Морозов» исчез из-под наблюдения за полчаса до штурма…

Складывать два и два в КГБ умеют отлично.

Куратор поймет: это не совпадение. Это предательство.

И тогда «эксперимент» закончится. Начнется зачистка.

Макс посмотрел на темные окна подъезда.

На третьем этаже, наверное, сейчас ломали дверь. Или Вадим сам открыл, с невинной улыбкой.

«Живи, парень, — подумал Макс. — Читай свои книги. Только теперь осторожнее».

Нужно было уходить.

Куда? В общежитие нельзя — там могут ждать.

К Лене? Тем более.

На вокзал? Без паспорта и денег далеко не уедешь. Да и ищут его, наверное, уже по всему городу.

Оставалось одно место.

Место, где его будут искать в последнюю очередь, потому что оно слишком очевидно. И потому что там его сила.

Подвал.

Институт закрыт на ночь. Но у него есть ключи. И есть черный ход.

Там есть *Regent*. Там есть гитара. И там есть бутылка виски, которую они не допили.

Лучшее место, чтобы встретить конец света.

Макс отклеился от дерева.

Холод пробрал до костей. Джинсы липли к ногам.

Он побрел прочь от дома Вадима, стараясь держаться в тени.

Завтра воскресенье. День комсомола.

Завтра «Синкопа» должна была выступать на смотре в Доме Союзов. Лебедев говорил об этом как о триумфе.

Теперь это будет эшафот.

Но на эшафот можно взойти, дрожа от страха. А можно взбежать, играя на гитаре.

Макс усмехнулся в темноту.

В его голове, заглушая шум дождя, уже начинал звучать тот самый, последний рифф. Рифф, который порвет этот город.

«Акустическая обратная связь», — прошептал он. — «Завязка».

Когда микрофон ловит свой собственный звук из колонок, начинается бесконечный, нарастающий визг. Система сходит с ума от самой себя.

Завтра он устроить им такую обратную связь, что у Феофана лопнут перепонки.

Он ускорил шаг, растворяясь в лабиринтах московских дворов.

Сзади, у дома Вадима, было тихо. Только дождь смывал следы шин «черного воронка», который уехал сегодня пустым.

Кабинет, в который привезли Макса, разительно отличался от уютного люкса в гостинице «Москва». Здесь не было бархатных штор и вида на Кремль. Здесь был вид на внутренний двор-колодец с решетками на окнах первого этажа. Стены, крашенные казенной масляной краской цвета «безнадежность», портрет Дзержинского, смотрящий с прищуром инквизитора, и привинченный к полу сейф.

Вместо чая и бутербродов с икрой на столе стояла лишь тяжелая хрустальная пепельница, полная окурков.

Макс сидел на жестком стуле уже час. Его одежда, промокшая под дождем, начала высыхать, неприятно стягивая кожу и пахнущая сырой шерстью. Его никто не допрашивал. Его просто мариновали. Старый, проверенный метод: оставить человека наедине со страхом в замкнутом пространстве.

Но страха не было. Была тупая, свинцовая усталость. Адреналин погони выветрился, оставив после себя пустоту. Он знал, что проиграл партию, но выиграл душу. Вадим на свободе. Книги сожжены.

Дверь распахнулась без стука.

Игорь Петрович Лебедев вошел стремительно, бросил на стол папку так, что она проскользила по полированной поверхности и ударилась о край пепельницы.

Вид у куратора был страшный. Исчезла маска интеллигентного циника. Исчезла снисходительная улыбка. Перед Максом стоял уставший, злой функционер, которого только что выставили идиотом перед начальством.

Он не сел. Он навис над Максом, уперев кулаки в стол.

— Пепел, — тихо произнес Лебедев. — Знаете, чем пахнет в квартире гражданина Волкова, Севастьян? Одеколоном «Шипр» и жженой бумагой.

Макс молчал, глядя в точку на переносице майора.

— Мы нашли в унитазе только обрывки газет. В раковине — черную кашу. Ни одной запрещенной книги. Ни одной листовки. Чисто, как в операционной.

Лебедев обошел стол, встал у окна, спиной к Максу.

— Как вы это сделали? Телепатия? Или голубиная почта? Мои люди вели вас от общежития. Вы исчезли у кинотеатра на двенадцать минут. И через пять минут после этого в окне Волкова начался пожар. Совпадение?

Куратор резко развернулся.

— Я вас недооценил, Морозов. Я думал, вы просто талантливый карьерист. А вы… вы идейный самоубийца. Вы хоть понимаете, что натворили? Вы сорвали разработку, которую мы вели полгода. Мы хотели взять всю сеть. Типографию. Каналы поставки. А теперь? Волков напуган, он заляжет на дно. Цепочка оборвана. И виноваты в этом вы.

— Я не понимаю, о чем вы, — хрипло ответил Макс. — Я гулял. Зашел в кино.

— Молчать! — рявкнул Лебедев. Лицо его пошло красными пятнами. — Хватит ломать комедию! Вы предали меня. Лично меня. Я дал вам всё. Аппаратуру, защиту, сцену. Я прикрывал вашу задницу от Феофана. А вы плюнули мне в руку.

Лебедев подошел вплотную. От него пахло несвежим потом и яростью.

— Думаете, вы герой? Спасли студентов? Вы идиот, Морозов. Вы труп. Музыкальный труп. Я мог бы сгноить вас в камере прямо сейчас. Статья 70-я, пособничество… Да мало ли что. Найдем у вас в кармане пакетик с анашой — поедете на пять лет.

Макс поднял голову.

— Так сажайте. Чего ждете?

Лебедев усмехнулся. Зло, криво.

— Сажать? Нет, это слишком просто. Если я вас посажу сейчас, вы станете мучеником. Легендой. «Синкопа» станет символом сопротивления. Студенты будут переписывать ваши песни и шептаться, что кровавый режим задушил гения. Мне это не нужно.

Он сел в свое кресло, достал сигарету, нервно размял фильтр.

— Мне нужно вас уничтожить. Раздавить как личность. Чтобы от вашего имени воротило. Чтобы каждый, кто вас слушал, плюнул вам в лицо.

— Это как? — Макс почувствовал холодок.

— А вот так. Завтра. Дом Союзов. Смотр творческой молодежи «Песни комсомола».

Макс вздрогнул.

— Я слышал. Мы не подавали заявку.

— Я подал за вас. Вы в списке. Выступаете в финале. В жюри — цвет нации. Александра Пахмутова. Иосиф Кобзон. И, конечно, ваш любимый друг — Феофан Златоустов.

Лебедев щелкнул зажигалкой.

— Вы выйдете на эту сцену, Севастьян. В белой рубашке. С комсомольским значком. И споете не ваши завывания про «Серые стены». Вы споете песню… ну, скажем, «И Ленин такой молодой». Или что-то из репертуара ВИА «Самоцветы». Патриотическое. Елейное.

— Я не буду это петь.

— Будете. Вы выйдете и скажете в микрофон: «Мы, группа „Синкопа“, осознали свои ошибки. Мы отказываемся от западного влияния и хотим воспевать подвиг советского народа». И сыграете. Ласково, по-пионерски.

Лебедев выпустил струю дыма в лицо Максу.

— Это будет транслироваться по радио. Весь институт услышит. Вадим Волков услышит. Ваша Лена услышит. Они увидят, как их бунтарь прогнулся. Как он лижет задницу номенклатуре. Вы станете для них не героем, а клоуном. Предателем идеалов. Вас будут презирать. И когда вы спуститесь со сцены… вы будете пустым местом. Никому не нужным.

— А если я откажусь? — голос Макса был твердым, хотя внутри всё дрожало.

Лебедев открыл папку. Достал лист бумаги.

— А это — накладная. На усилитель *Regent*, орган *Vermona* и микрофоны. Общая стоимость — три тысячи пятьсот рублей. Здесь стоит ваша подпись, Севастьян.

— И что?

— А то, что по документам эта аппаратура была выдана клубу завода «Красный Богатырь». А нашли её у вас в подвале. Хищение социалистической собственности в особо крупных размерах. Расстрельная статья, между прочим. Или пятнадцать лет строгача. И ваши друзья — алкоголик и очкарик — пойдут как соучастники. Групповое хищение.

Лебедев подвинул лист к Максу.

— Выбор за вами, маэстро. Либо пятнадцать минут позора на сцене и свобода (правда, уже без славы). Либо пятнадцать лет лесоповала для всей компании. Включая тех, кого вы так «героически» спасали сегодня. Ведь если я начну копать под Волкова всерьез… я найду, за что его прижать. Даже без книг.

В кабинете повисла тишина. Слышно было только гудение лампы дневного света.

Капкан захлопнулся.

Лебедев был гением зла. Он не просто убивал. Он ломал хребет.

Спеть про Ленина, предать рок-н-ролл, стать посмешищем — и сохранить свободу друзьям.

Или гордо отказаться — и отправить Гришу и Толика в лагерь.

Макс смотрел на накладную. Его подпись. Черным по белому.

Он сам надел на себя этот ошейник в тот день, когда взял «гуманитарную помощь».

— Хорошо, — тихо сказал он. — Я выступлю.

— Вот и умница, — Лебедев расслабился, откинулся в кресле. Глаза его снова стали спокойными, почти добрыми. — Я знал, что вы разумный человек.

Он посмотрел на часы.

— Идите, Севастьян. Готовьтесь. Репетируйте. Песню подберете сами, но чтобы слеза прошибала. У членов жюри. От умиления.

— Аппаратура?

— Аппаратуру завтра привезут в Дом Союзов. Выступите — и можете забрать её себе. Как сувенир на память о вашей недолгой карьере. Играть вам на ней, правда, будет уже не для кого. Разве что в ресторане «Ветерок» под Рязанью.

Лебедев встал, давая понять, что аудиенция окончена.

— И не вздумайте фокусничать, Морозов. В зале будет полно моих сотрудников. Любая попытка отклониться от сценария — и ваши друзья арестованы прямо за кулисами.

Макс поднялся. Ноги затекли.

Он пошел к двери, чувствуя спиной взгляд Дзержинского.

— Кстати, — бросил Лебедев ему в спину. — Ваша девушка… Лена. Она ведь уехала? Умная девочка. Поняла, что с тонущего корабля надо бежать. Вы теперь совсем один, Севастьян. Как и положено предателю.

Макс вышел в коридор.

Длинный, казенный коридор Лубянки.

Его никто не конвоировал. Пропуск лежал в кармане.

Он шел к выходу, и в голове билась одна мысль.

Лебедев думает, что сломал его.

Лебедев думает, что поставил мат.

Но Лебедев — человек системы. Он мыслит категориями страха и карьеры.

Он не знает, что такое настоящий рок-н-ролл.

Он не знает, что такое *feedback*.

Макс толкнул тяжелую дубовую дверь и вышел в московскую ночь.

Дождь кончился. Воздух был чистым и холодным.

— Завтра, — прошептал он, глядя на звезды, едва видные из-за городской засветки. — Завтра я спою вам, товарищ майор. Так спою, что тошно станет всем.

Это будет не покаяние.

Это будет теракт. Звуковой теракт.

Если умирать, то громко. На максимальной громкости *Regent*.

Чтобы Феофана инфаркт хватил прямо в первом ряду.

Макс двинулся к метро.

Ему нужно было найти Гришу и Толика.

Нужно было подготовить аппаратуру к запредельному режиму работы.

Завтра «Синкопа» даст свой последний концерт. И он войдет в историю не как позор, а как взрыв.

Подвал встретил Макса тишиной, от которой закладывало уши. Не было привычного гула ламп, не шуршали динамики, не слышалось перестука палочек по пэду.

«Синкопа» умирала.

Гриша Контрабас сидел на своем табурете, обхватув голову руками. Рядом, на полу, стояла початая бутылка «Столичной» — плохой знак. Обычно перед репетициями он не пил.

Толик сжался в комок на диване, обхватив колени руками. Очки его лежали рядом, и без них лицо математика казалось беззащитным и детским.

Лены не было. Её синтезатор *Vermona* стоял, накрытый чехлом, похожий на гроб на катафалке.

Макс закрыл за собой тяжелую, обитую войлоком дверь. Щелкнул замок.

Звук заставил Гришу вздрогнуть. Он поднял мутные глаза.

— Явился… — прохрипел басист. — А мы тут гадаем: замели тебя или сам сбежал? Ленка уехала. Сказала — всё, финита. Группа распущена.

— Группа не распущена, — жестко сказал Макс, проходя в центр комнаты. — Группа мобилизована.

Он подошел к столу, взял бутылку водки, сделал глоток прямо из горла. Огненная жидкость обожгла гортань, немного приводя в чувство после кабинета на Лубянке.

— Слушайте меня внимательно. Времени мало. Завтра мы играем в Доме Союзов.

Толик поднял голову, щурясь в полумраке.

— В Доме Союзов? Это шутка? Там же правительственные концерты…

— Это не шутка, Толя. Это финал смотра «Песни комсомола». Нас включили в программу.

Гриша криво усмехнулся.

— Нас? Лабухов? С нашими волосами и фуззом? Севка, ты бредишь. Или продал нас с потрохами?

— Почти угадал, — Макс поставил бутылку на стол с громким стуком. — Ситуация такая. На нас заведено уголовное дело. Хищение социалистической собственности. Аппаратура.

Он кивнул на черные ящики *Regent*.

— Оказывается, она числится украденной с завода. И нашли её у нас.

Лицо Толика побелело. Он начал хватать ртом воздух, как рыба на берегу.

— Это… это срок. Это колония. Моя диссертация… Мама…

— Спокойно! — рявкнул Макс. — Никто пока не садится. Нам дали выбор.

Он обвел взглядом своих музыкантов.

— Либо мы садимся завтра вечером на пятнадцать лет. Либо мы выходим на сцену Колонного зала и играем песню. Патриотическую. Про Ленина, про Партию, про БАМ. Каемся. Говорим, что рок — это ошибка, а мы — верные ленинцы. Унижаемся перед Феофаном, который будет в жюри. И тогда нас отпускают. Без аппарата, без имени, оплеванными, но на свободе.

Гриша медленно встал. Его огромная фигура заполнила тесное пространство.

— Про Ленина? — тихо переспросил он. — После того, как мы дали жару в Сокольниках? После того, как пацаны поверили, что мы настоящие?

— Да. Такова цена. Лебедев хочет нас сломать. Ему не нужны зэки, ему нужны клоуны.

— Я не буду, — Гриша мотнул головой. — Лучше тюрьма. Я лабух, Севка. Я всю жизнь по кабакам «Мурку» играл, но совесть не пропивал. Выйти и лизать задницу Златоусту? Нет.

— А я? — прошептал Толик. — Я не смогу в тюрьме… Я там умру в первый же день.

Математик дрожал. Выбор между честью и жизнью для него был невыносим.

Макс посмотрел на них.

Разбитая армия. Один готов умереть, другой готов сдаться.

— Есть третий вариант, — сказал он тихо.

Тишина в подвале стала звенящей.

— Какой? — спросил Гриша.

— Мы выходим. Мы берем инструменты. Мы улыбаемся. Нас объявляют. А потом…

Макс подошел к усилителю *Regent*. Провел рукой по ребристой ручке громкости.

— А потом мы не играем про Ленина. Мы играем «Серые стены».

— Нас повяжут, — констатировал Гриша. — Прямо на сцене.

— Повяжут. Но мы успеем. Три минуты. Может, меньше. Но мы сыграем так, что у них кровь из ушей пойдет.

Макс повернулся к Толику.

— Толя, мне нужен твой мозг. Физика звука. Что будет, если замкнуть выход усилителя на вход микрофона через короткую петлю задержки и выкрутить гейн на максимум в зале с хорошей акустикой?

Толик надел очки. Его мозг, получив задачу, переключился с паники на расчеты.

— Акустическая обратная связь… Резонанс. Возникнет стоячая волна. При мощности *Regent 60* и объеме Колонного зала… Это будет не звук. Это будет инфразвуковой удар. У людей начнется паника. Головокружение. Тошнота.

— Именно, — Макс хищно улыбнулся. — Тошнота. Я хочу, чтобы их тошнило от нас. Я хочу устроить звуковой террор. Мы не просто споем песню протеста. Мы физически накажем их звуком.

Он подошел к Грише, положил руки ему на плечи.

— Мы сядем, Гриша. Скорее всего, сядем. За хулиганство. Но не за воровство. И не как предатели. Мы уйдем легендами. О нас будут говорить шепотом на каждой кухне следующие двадцать лет. «Синкопа», которая взорвала Дом Союзов. Ты готов разменять свою свободу на бессмертие?

В глазах старого лабуха зажегся огонек. Тот самый, который горел, когда он впервые услышал «Битлз».

— Бессмертие… — протянул он. — Красиво звучит. И рожа Феофана… Я бы многое отдал, чтобы увидеть, как его перекосит.

Он хлопнул ладонью по столу.

— А хрен с ним! Гулять так гулять! Ва-банк!

— Толик? — Макс повернулся к барабанщику.

Тот сидел, уставившись в пол.

— Вероятность благоприятного исхода стремится к нулю, — пробормотал он. — Но… математически это красивая задача. Создать хаос в упорядоченной системе. Энтропия.

Он поднял взгляд. За стеклами очков блеснула решимость отчаяния.

— Я с вами. Я настрою пластики так, чтобы они пробивали грудную клетку.

— Отлично. — Макс потер руки. — Тогда за работу. Нам нужно перепаять коммутацию.

— А Ленка? — спросил Гриша. — Без клавиш звук будет пустым.

Макс почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

— Лены нет. Мы теперь трио. Как *Cream*. Гитара, бас, барабаны. Звук будет суше, злее.

— Жалко, — вздохнул Гриша. — Она бы добавила визга.

— Справимся.

Всю ночь подвал напоминал мастерскую безумных ученых.

Пахло канифолью и паленой изоляцией.

Толик рассчитывал углы расстановки колонок, чтобы получить максимальный фидбэк.

Гриша перетягивал струны на басу, ставя самые толстые, какие нашел, чтобы дать низы.

Макс вскрыл заднюю панель *Regent*.

Он делал то, что в 1971 году считалось варварством, а в 90-е стало классикой гранжа. Он шунтировал лимитеры. Он убирал предохранители, которые защищали лампы от перегрузки.

Усилитель должен был работать на 120 % мощности. Пусть он сгорит к чертям в конце песни. Пусть лампы взорвутся. Главное — выдать этот запредельный рев.

— Севка, — спросил Гриша под утро, когда они курили, сидя на полу среди проводов. — А страшно?

— Страшно, — честно ответил Макс. — Но знаешь, что страшнее? Стать тем, кем хочет видеть меня Лебедев.

— Это да… — басист выпустил кольцо дыма. — Я вот думаю… Может, это и есть рок? Не слава, не бабки, не девки. А когда ты стоишь против всего мира с одной гитарой.

— Это и есть рок, Гриша.

В пять утра всё было готово.

Аппаратура стояла, ощетинившись перепаянными разъемами. Это были уже не музыкальные инструменты. Это были звуковые пушки.

Они не репетировали. Смысла не было. Завтрашний перформанс должен был строиться на импровизации и ярости.

Макс посмотрел на своих бойцов.

Гриша, небритый, с мешками под глазами, но спокойный, как скала.

Толик, нервный, протирающий очки, но уже не дрожащий.

Его армия.

— Поспите пару часов, — сказал Макс. — Днем за нами приедет машина. На саундчек нас не пустят, сказали — всё отстроено. Это к лучшему. Сюрприз будет полным.

Он вышел в коридор, оставив друзей дремать на диване.

Подошел к телефону-автомату в холле (внутреннему).

Снял трубку. Гудок.

Он хотел позвонить Лене. В Ленинград. Узнать номер через справочную было реально.

Просто услышать голос. Сказать «прости». Сказать «я не сдался».

Но палец замер над диском.

Нет.

Если он позвонит, КГБ зафиксирует. Они поймут, что она всё еще важна для него. Это подставит её под удар.

Пусть она думает, что он предатель. Пусть ненавидит. Так ей будет безопаснее.

Макс повесил трубку.

Он вернулся в подвал, сел в угол, обняв гитару.

Черный *Fender Stratocaster* (на самом деле — переделанная чешская *Jolana*, но в его руках она звучала как *Fender*).

Завтра эта гитара станет детонатором.

Он закрыл глаза, представляя себе Колонный зал. Хрустальные люстры. Бархатные кресла. Сытые лица номенклатуры.

И звук.

Звук, который сметет их уверенность в завтрашнем дне.

«Серые стены».

Завтра эти стены рухнут.

И пусть обломками придавит и его самого — плевать.

Главное — музыка будет звучать. Громко. Очень громко.

Колонный зал Дома Союзов сиял, как бриллиант в короне империи. Тысячи хрустальных подвесок на люстрах дрожали от пафоса, которым был пропитан воздух. Белый мрамор колонн, красный бархат кресел, лепнина — всё здесь было создано для того, чтобы человек чувствовал себя маленьким винтиком в великом механизме.

За кулисами пахло пылью и валерьянкой.

Макс поправил воротник белоснежной рубашки. Лебедев настоял на дресс-коде: черный низ, белый верх, комсомольские значки. Никаких джинсов. «Синкопа» выглядела как образцово-показательный ансамбль из дома пионеров, только глаза у музыкантов были не пионерские.

У Гриши глаза были стеклянными от напряжения. У Толика — бегали за линзами очков, вычисляя акустические параметры зала.

— Объявляется финалист смотра! — голос конферансье звучал торжественно и елейно. — Студенческий ансамбль «Синкопа»! Художественный руководитель — Севастьян Морозов. Песня «Верность»!

Зал вежливо захлопал. В партере сидел цвет номенклатуры. Секретари райкомов, заслуженные деятели культуры, ветераны сцены.

В первом ряду, развалившись в кресле, сидел Феофан Златоустов. На его лице играла улыбка сытого кота, который загнал мышь в угол и теперь наблюдает, как она молит о пощаде. Рядом с ним — Аркадий, сияющий злорадством.

А у правой кулисы стоял Игорь Петрович Лебедев. Он скрестил руки на груди и кивнул Максу.

«Давай. Кайся. И будешь жить».

Макс вышел на сцену. Следом вышли Гриша с басом и Толик, севший за чужую, казенную установку *Amati*. Свои инструменты им не разрешили, только гитары. Но *Regent* стояли. Те самые, перепаянные ночью. Черные монолиты на заднем плане, похожие на надгробия.

Свет софитов ударил в глаза, ослепляя.

Макс подошел к микрофону.

В зале повисла тишина. Все ждали покаяния. Ждали правильных слов о любви к Родине.

Макс обвел взглядом зал. Увидел эти сытые, уверенные лица. Увидел Феофана, ожидающего триумфа. Увидел Лебедева, держащего руку на пульсе его судьбы.

Он улыбнулся. Широко, страшно.

— Эта песня посвящается, — произнес он в микрофон. Голос был спокойным. — Посвящается тем, кто строит стены. И тем, кто за ними молчит.

Лебедев дернулся. Улыбка сползла с лица Феофана.

Макс повернулся к усилителям.

Он не взял аккорд.

Он просто подошел к своему *Regent*-у вплотную, развернув гитару датчиками к динамику. И наступил на педаль фузза, выкрученную на максимум.

*И-И-И-У-У-У-У-У!!!*

Звук не родился — он взорвался.

Это был визг, переходящий в рев турбины. Обратная связь, умноженная на предельную мощность ламп, лишенных защиты.

Зал вздрогнул, как от удара током.

Люди в первых рядах инстинктивно закрыли уши.

Макс не отступал. Он управлял этим воем, меняя угол гитары. Он заставлял звук вибрировать, пульсировать.

Гриша ударил по открытой струне «Ми». Его бас, пропущенный через такой же перегруз, дал низкочастотный гул, от которого задрожали хрустальные подвески на люстрах.

Толик вступил не ритмом, а канонадой. Он молотил по томам так, словно хотел пробить их насквозь.

Это была не музыка. Это был звуковой террор.

— СЕРЫЕ СТЕНЫ!!! — заорал Макс в микрофон, перекрывая хаос.

Слова били наотмашь.

*«Воздух — бетон! Мы дышим камнями!»*

Звуковая волна, отражаясь от мрамора колонн, создавала тот самый резонанс, который рассчитал Толик. Стоячая волна накрыла партер.

У Феофана Златоустова перекосило лицо. Он схватился за сердце, открывая рот, как рыба, но его крика не было слышно. Ему стало физически плохо. Звук давил на вестибюлярный аппарат, вызывая тошноту и панику.

Лебедев у кулисы махал руками звукорежиссеру: «Вырубай! Вырубай всё!!!».

Но звукорежиссер в будке сидел, вжавшись в кресло, парализованный децибелами. Аппаратура вышла из-под контроля. Стрелки индикаторов легли вправо и там замерли.

— *ПЛАТИМ ПО СЧЕТУ! СТРАШНУЮ ПЛАТУ!*

Макс видел, как в зале начинается паника. Солидные люди в костюмах вскакивали, пятясь к выходу. Аркадий сполз под кресло, закрыв голову руками.

Это был триумф разрушения.

Лампы в *Regent*-ах раскалились добела. Из вентиляционных щелей повалил дым — едкий, сизый.

Но звук не пропадал. Он становился только злее, грязнее, превращаясь в сплошной скрежет металла о металл.

— *МЫ МОЛЧИМ, КАК ЯГНЯТА НА БОЙНЕ!!!*

На последнем слове Макс сорвал голос.

В этот момент внутри усилителя что-то лопнуло с сухим треском.

Вспышка.

Дым повалил клубами.

Звук оборвался не сразу, а с затухающим, умирающим стоном: *У-у-у-у-пшшшш…*

Свет в зале мигнул и погас — сработала защита на щитке. Колонный зал погрузился во тьму, разбавленную лишь аварийным освещением и дымом на сцене.

Тишина ударила по ушам больнее, чем шум.

В этой ватной, звенящей тишине слышно было только тяжелое дыхание Макса в микрофон и какой-то испуганный всхлип в партере.

Макс стоял в дыму. Гитара висела на плече бесполезным куском дерева.

Он сделал это.

Он не спел про Ленина. Он не покаялся.

Он плюнул системе в лицо кислотой.

Теперь всё. Теперь наручники.

Он ждал криков «Милиция!». Ждал топота сапог.

Но зал молчал. Шок был слишком глубок.

И вдруг, из самой глубины темного зала, с галерки, раздался хлопок.

Одинокий. Четкий.

*Хлоп.*

Потом еще один.

*Хлоп-хлоп.*

И еще.

Кто-то аплодировал. Неистово. Искренне.

Макс вгляделся в темноту, щурясь от едкого дыма.

Двери в конце зала приоткрылись, впуская луч света из фойе.

В этом луче стоял силуэт.

Женская фигура. Чемодан в руке.

Лена.

Она не уехала. Она вернулась.

Она стояла там, у выхода, и хлопала поднятыми над головой руками.

Она всё слышала. Она поняла.

Он не продался. Он сгорел, но не продался.

Макс почувствовал, как по щеке ползет слеза, смешиваясь с гарью.

Он посмотрел на Гришу. Тот сидел на полу, обнимая бас, и хохотал — беззвучно, истерически. Толик протирал очки, которые были целы, в отличие от его карьеры.

Из-за кулис выбежали люди. Дружинники, милиция, какие-то люди в штатском.

К сцене бежал Лебедев. Лицо его было белым от бешенства, губы тряслись.

— Взять их! — визжал он, срываясь на фальцет. — Арестовать! Всех! Это диверсия!

Макс отстегнул гитару. Положил её на сцену.

Медленно поднял руки.

Он смотрел не на бегущих к нему милиционеров. Он смотрел вдаль, на луч света в дверях.

Лена помахала ему рукой. И исчезла, растворилась в фойе.

Она свободна. Вадим свободен.

А он…

Он свое отыграл.

На запястьях щелкнули наручники. Холодная сталь.

— Гражданин Морозов, вы задержаны…

Макс не слушал. В его ушах всё еще звенел тот самый, последний аккорд. Аккорд свободы.

Его толкали к выходу, мимо перекошенного Феофана, которого отпаивали водой, мимо дымящихся останков *Regent*-а.

Всё кончено.

Или только начинается?

Ведь легенды рождаются именно так.