Поэт из 71г

Глава 9

Аудитория номер 402 на третьем этаже Литинститута в субботу напоминала заброшенный храм науки. Пыль плясала в косых лучах солнца, падавших сквозь высокие, немытые окна. Ряды пустых деревянных парт, испещренных поколениями студентов («Ленка — дура», «Цой жив» — стоп, Цоя еще нет, здесь просто «Коля + Маша»), спускались амфитеатром к эстраде, где стоял черный, расстроенный рояль «Красный Октябрь».

Идеальное место для алхимии. И для преступления.

Макс сидел за роялем, положив перед собой серую картонную папку. Ту самую, полученную на набережной.

Папка жгла руки даже сквозь бумагу. Внутри лежали листки, исписанные нервным, мелким почерком. Стихи неизвестного гения, которого Лебедев решил использовать как наживку.

Первое прочтение вызвало профессиональную тоску.

Это была типичная диссидентская лирика. Искренняя, но неуклюжая. Много пафоса, много плохих рифм («свобода — народа», «кровь — любовь»), много жалоб на судьбу. Автор явно считал себя новым Мандельштамом, но писал как обиженный восьмиклассник.

> *'О, как давят меня эти серые стены,*

> *Я хочу убежать, я хочу перемены,*

> *Но вокруг лишь молчанье и страх в глазах,*

> *И мы все утопаем в соленых слезах…'*

Макс поморщился. Если спеть это как есть — под гитару, с надрывом, — получится обычная бардовская самодеятельность. Скучно. Безопасно. На такое «мотыльки» не полетят. Лебедев не идиот, он поймет, что Макс схалтурил.

Задача стояла иная: сделать из этого г… конфету. Рок-хит. Гимн.

Нужно было вырезать всю «сопливость» и оставить только злость.

Карандаш завис над строкой.

Продюсер из двадцать первого века включился в работу. Он видел текст не как священное писание, а как сырой материал.

— «О, как давят» — вычеркиваем. Слишком театрально. — Макс бормотал под нос, безжалостно чиркая грифелем. — «Я хочу убежать» — слабость. Рок-герой не бежит, он атакует.

Лист покрывался черными шрамами правок.

Вместо «давят серые стены» осталось сухое: *«Серые стены»*.

Вместо «утопаем в слезах» — *«Соль на глазах»*.

Ритм менялся. Из вальсового три четверти он превращался в рубленый, маршевый четыре четверти.

Макс убирал глаголы, оставлял существительные. Убирал жалобы, оставлял констатацию фактов.

Текст становился жестким, шершавым, как бетон.

— Нужен хук, — прошептал он, глядя на клавиши. — Нужен крючок, который зацепит их за живое.

Взгляд упал на строчку в конце страницы: *«Мы молчим, как ягнята на бойне»*.

Банально.

Но если сократить?

*«Молчание ягнят»*.

В 1971 году фильма с Энтони Хопкинсом еще не было. Фраза звучала свежо, библейски и страшно.

Макс нажал клавишу. Низкое «Ля». Звук поплыл в пустом зале, чуть дребезжа.

Нужна музыка. Не три аккорда. Нужен рифф.

Левая рука начала отбивать ритм — жесткий, стаккато. *Пам-пам-пам-пам.*

Это был не блюз. И не рок-н-ролл. Это было то, что через десять лет назовут пост-панком. Холодная, механическая пульсация. *Joy Division*, переведенный на язык советских коммуналок.

Правая рука нашла мелодию. Простую, навязчивую, состоящую из трех нот, повторяющихся по кругу. Как зубная боль.

> *Серые стены. Краска слоями.*

> *Воздух — бетон. Мы дышим камнями.*

> *Свет — через щель. Звук — через вату.*

> *Платим по счету. Страшную плату.*

Голос отразился от высокого потолка. Акустика аудитории добавила естественного ревербератора. Звучало мрачно. Убедительно.

Макс почувствовал тот самый холодок в позвоночнике, который бывает, когда рождается хит.

Это была уже не жалоба диссидента. Это был манифест.

Он играл, усиливая нажим. Рояль, привыкший к этюдам Черни, стонал под напором агрессивных аккордов.

Макс понимал, что делает.

Он создавал оружие.

Лебедев просил «маяк»? Он получит прожектор.

На эту песню слетятся не просто интеллигенты с кухни. На нее слетятся все, кому душно.

Но внутри росло чувство гадливости.

Он использовал чужую боль (пусть и бездарно выраженную), чтобы выполнить заказ КГБ. Он совершенствовал ловушку. Чем лучше будет песня — тем больше людей попадет в сети майора.

— Я алхимик лжи, — сказал он вслух, ударив по клавишам финальным аккордом.

Тишина вернулась в аудиторию, но теперь она казалась напряженной, беременной звуком.

Макс закурил, нарушая все правила пожарной безопасности. Дым потянулся к лучу солнца, в котором кружились пылинки.

В этом была злая ирония. Чтобы спасти себя и группу, он должен был стать голосом поколения. Голосом, который это поколение и предаст.

А может…

Мысль, дерзкая и опасная, мелькнула в голове.

А может, Лебедев переоценивает свои силы?

Может, энергия этой песни будет такой сильной, что «клапан» сорвет?

Если научить людей петь про «Серые стены» хором, они могут захотеть эти стены сломать. И тогда никакой майор их не остановит.

Макс усмехнулся, стряхивая пепел в бумажный стаканчик.

Это была игра с огнем. Но продюсер всегда играет с огнем.

Он взял карандаш и крупно написал вверху листа:

**«СЕРЫЕ СТЕНЫ». Темп — 140. Тональность — A-moll.**

Дверь аудитории скрипнула.

Макс вздрогнул, инстинктивно прикрывая листок ладонью.

На пороге стояла уборщица, тетя Паша, с ведром и шваброй.

— Чего шумишь, милок? — ворчливо спросила она. — Суббота же. Люди отдыхают, а ты по клавишам долбишь, как будто гвозди забиваешь.

— Я репетирую, тетя Паша. К экзамену готовлюсь.

— К экзамену… — она махнула тряпкой. — Мрачная у тебя музыка. Как на похоронах. Не сдашь ты с такой музыкой.

— Сдам, — тихо ответил Макс, когда она вышла. — Сдам на «отлично». Главное, чтобы экзаменаторы потом не пожалели.

Он собрал листки. Переписанный текст лег поверх черновиков.

Папка снова стала тяжелой. Теперь в ней лежал не мусор графомана, а динамит.

Нужно было идти в подвал. Показать это группе.

Гриша оценит драйв. Толик — структуру.

А Лена…

Лена поймет всё сразу. Она услышит фальшь не в нотах, а в источнике вдохновения.

«Серый плед» из прошлой песни превратился в «Серые стены». Логичное развитие.

Только теперь Макс строил эти стены сам.

Он встал, закрыл крышку рояля.

Черный лак отразил его лицо — искаженное, раздробленное на части изгибом крышки.

Два лица. Одно — музыканта, другое — агента.

И оба они направлялись в подвал, чтобы сыграть новую мелодию для крысолова.

Подвал института гудел, как трансформаторная будка перед замыканием. Новая аппаратура *Regent*, черными монолитами загромоздившая тесное пространство, грела воздух не хуже батарей отопления. Лампы усилителей светились ровным, сытым оранжевым светом — светом, купленным ценой совести.

Макс бросил нотные листки на пюпитр перед клавишами. Бумага легла с сухим шорохом.

— Новое, — коротко бросил он. — Тональность ля-минор. Темп сто сорок. Жестко, ровно, без свинга.

Гриша Контрабас, сидя на высоком табурете, подцепил листок толстым пальцем. Пробежал глазами по строчкам.

— «Серые стены»… — хмыкнул басист. — Мрачняк какой-то. Севка, мы же вроде танцы играем, а не панихиду.

— Это не панихида, Гриша. Это драйв. Только холодный. Представь, что ты не в кабаке, а… на заводе. Пресс работает. *Бум-бум-бум*. Ровно. Без эмоций.

Толик поправил очки, вчитываясь в партитуру ударных.

— Четыре четверти. Акцент на сильную долю. Монотонно… Это похоже на краут-рок. Или на ранних *Stooges*. Мне нравится. В этом есть энергия сжатой пружины.

— Именно. Пружина.

Лена сидела за органом *Vermona* молча. Она даже не взглянула на текст. Ее пальцы лежали на черно-белых клавишах безвольно, словно у манекена. Лицо — застывшая маска отчуждения.

Макс почувствовал укол вины, но тут же заглушил его профессиональной злостью. Сейчас нельзя быть человеком. Сейчас нужно быть функцией.

— Лена, твоя партия — подклад. Длинные, тягучие аккорды. Как гудок сирены вдалеке. И в припеве — резкие стаккато. Поняла?

Она медленно кивнула, глядя куда-то сквозь стену, обитую яичными лотками.

— Поняла.

— Тогда поехали. Три-четыре!

Толик ударил.

Ритм был простым, как удар молотка по наковальне. Сухой, хлесткий звук малого барабана *Ludwig* прорезал тишину подвала.

Макс вступил гитарным риффом. Три ноты. Вниз-вниз-вниз. Грязно, с легким перегрузом. Звук, царапающий стекло.

Гриша подхватил басом. Фундамент заливался бетоном.

Энергетика песни была бешеной. Это была не сложная гармония «Фантома» и не позитив «Магистрали». Это была концентрированная агрессия. Злость человека, загнанного в угол.

Гриша заулыбался, раскачиваясь на табурете. Ему нравилось. Это было просто, но мощно. Это качало.

Вступили клавиши.

И магия рухнула.

Лена играла правильно. Нота в ноту. Но звук был мертвым. Стерильным. В нем не было ни тревоги, ни «сирены». Это звучало как гамма в музыкальной школе, сыгранная ученицей, которая ненавидит фортепиано.

Макс терпел четыре такта. Потом резко рубанул ладонью по струнам, глуша звук.

— Стоп!

Музыка оборвалась. Толик замер с поднятой палочкой.

— Лена, что это?

Девушка медленно убрала руки с клавиатуры. Повернула голову. Взгляд — холодный, пустой.

— Партия клавишных. Ля-минор. Как написано.

— Написано — играть музыку, а не нажимать кнопки. Где нерв? Где саспенс? Ты звучишь как телефонный гудок.

— А может, я не чувствую нерва? — голос прозвучал тихо, но в акустике подвала каждое слово резало слух. — Может, мне не нравится этот текст?

Гриша перестал улыбаться, чувствуя, как сгущается напряжение.

— Ленка, ты чего? Нормальная вещь. Забойная.

— Забойная… — она усмехнулась, но глаза остались ледяными. — «Дышим камнями», «платим по счету»… Сев, это чьи слова? Того самого «поклонника» с набережной?

Макс сжал гриф гитары так, что пальцы побелели.

— Да. Поклонника. Талантливый парень.

— Талантливый… Или обиженный? Это не рок, Сев. Это жалоба. Злая, истеричная жалоба на жизнь. Ты раньше такое не пел. Ты пел про свет. Про дорогу. А здесь — тупик.

— Это жанр такой, — процедил Макс. — Социальная лирика. Мы должны быть разными.

— Мы должны быть честными. А это… — она кивнула на листок с текстом. — Это пахнет заказом. Провокацией. Я не буду это петь.

— В смысле «не буду»?

— Бэк-вокал. Там написано: «второй голос в припеве». Я не буду. Мой голос в эту грязь не полезет.

Толик испуганно втянул голову в плечи. Ссора лидеров — самое страшное, что может случиться в группе.

— Ребята… — начал он. — Может, изменим аранжировку? Сделаем мягче?

— Не надо мягче! — рявкнул Макс.

Злость вскипела мгновенно. Злость не на Лену, а на себя, на Лебедева, на эту чертову папку. Но выплеснулась она на единственного человека, который видел его насквозь.

Макс подошел к синтезатору. Навис над Леной.

— Мы не в кружке кройки и шитья, Елена. Мы работаем. У нас есть аппаратура, которую нужно отрабатывать. У нас есть статус, который нужно подтверждать. Если я говорю, что песня нужна — значит, она нужна. Не хочешь петь — молчи. Играй подклад. Но играй так, чтобы я верил, что тебе страшно. Потому что, черт возьми, нам всем должно быть страшно!

Лена выдержала его взгляд. Не отшатнулась.

— Мне и так страшно, Морозов. За тебя страшно. Ты превращаешься в того, против кого мы играли.

— Играй, — жестко бросил он и вернулся к микрофону.

Тишина висела еще секунду. Тяжелая, ватная.

Потом Лена снова положила руки на клавиши.

— Три-четыре, — скомандовал Макс, не глядя на нее.

Музыка рванула с места.

На этот раз Лена дала звук. Злой, резкий, диссонирующий. Она вложила в аккорды всю свою обиду, всё свое разочарование. Орган *Vermona* завыл, как раненое животное.

— Отлично! — крикнул Макс, хотя сердце сжалось от боли. — Вот так!

Он подошел к микрофону вплотную. Губы почти касались металлической сетки.

Петь одному, без поддержки женского голоса, было труднее. Голос звучал голо, незащищенно. Но это придавало песне еще больше безнадежности.

> *Серые стены. Краска слоями.*

> *Воздух — бетон. Мы дышим камнями.*

Макс не пел. Он выплевывал слова. Он ненавидел эти стены. Стены лжи, которые сам возвел. Стены кабинета Лебедева. Стены подвала, ставшего бункером.

Агрессия текста, помноженная на личную драму, создавала чудовищную энергетику.

Гриша, чувствуя этот напор, начал играть жестче, агрессивнее, срывая струны. Толик ломал ритм сбивками, превращая барабанный бой в канонаду.

> *Мы молчим, как ягнята на бойне!* — заорал Макс в припеве, срывая связки.

Это был крик о помощи, замаскированный под рок-хит.

Он пел, глядя в темный угол подвала, стараясь не встречаться глазами с Леной.

Она играла, глядя только на клавиши. Механически, точно, но с такой холодной отстраненностью, словно ее здесь не было. Словно за органом сидел робот. Или фантом.

Финальный аккорд повис в воздухе, вибрируя фидбэком.

Макс заглушил струны ладонью. Дыхание сбилось, пот заливал глаза.

— Фух… — выдохнул Гриша, вытирая лоб рукавом. — Ну ты дал, Севка. Аж мурашки по коже. Злая вещь. Цепляет. Народ на концерте с ума сойдет.

Толик поправил очки, которые снова сползли на нос.

— Частотный спектр перенасыщен в середине, — прокомментировал он, возвращаясь в зону комфорта формул. — Но эмоциональное воздействие… Девять из десяти. Это хит, Макс. Однозначно.

— Записали? — спросил Макс, не оборачиваясь к Лене.

Виталик из своего угла поднял большой палец.

— Всё на пленке.

— Отлично. Следующая.

Макс наконец посмотрел на Лену.

Она сидела неподвижно. Руки на коленях. Она не смотрела на него. Она смотрела на выход.

В этот момент стало кристально ясно: музыка получилась. Ловушка для диссидентов готова.

Но из этой ловушки только что выпорхнула одна очень важная птица.

Лена больше не была с ним. Она была рядом, она нажимала клавиши, но она ушла.

Вышла из игры.

— Перекур пять минут, — хрипло сказал Макс, бросая гитару на стойку и направляясь к выходу, чтобы не видеть этого пустого, осуждающего взгляда.

Ему нужно было на воздух. Вдохнуть выхлопные газы Тверской, которые казались сейчас чище, чем воздух в этом проклятом, забитом ложью подвале.

Квартира в профессорской высотке на Ленинском проспекте напоминала библиотеку, в которой решили устроить винный погреб. Потолки терялись где-то в табачном тумане, стены от пола до лепнины были заставлены книжными шкафами. Тома Брокгауза и Ефрона соседствовали с подшивками «Иностранной литературы» и перепечатанными на машинке текстами, сшитыми в папки.

Хозяева — чета заслуженных химиков — отбыли на симпозиум в Новосибирск, оставив жилплощадь сыну-аспиранту. Результат был предсказуем: сорок квадратных метров гостиной были набиты битком.

Публика собралась специфическая. Не мажоры с дачи в Серебряном Бору и не работяги из Сокольников. Это была та самая прослойка, которую в семидесятых называли «физики и лирики». Студенты мехмата в растянутых свитерах, филологини с томиками Ахматовой, молодые инженеры из закрытых НИИ. Глаза у всех умные, немного грустные и очень внимательные.

Здесь не танцевали шейк. Здесь пили дешевый портвейн «777» из хрустальных фужеров, курили «Родопи» и спорили до хрипоты. О Тарковском, о кибернетике, о том, прав ли Сахаров.

«Синкопа» разместилась в углу, у задернутого шторами окна. Никакого *Regent*. Формат квартирника диктовал акустику.

Гриша Контрабас, уже успевший «причаститься» хозяйским коньяком, обнимал свой акустический контрабас как любимую женщину. Толик приспособил вместо барабанов перевернутый ящик из-под книг и пару шейкеров. Лена сидела за стареньким пианино «Лирика», стоявшем здесь же.

Макс настроил акустическую гитару. Шестиструнная «чешка» звучала глуховато, но искренне.

— Мы обычно играем громче, — сказал он, обращаясь к залу, где люди сидели прямо на полу, на коврах и подушках. — Но сегодня будет камерная программа. Для своих.

Одобрительный гул. Звон бокалов.

Они начали с нейтрального блюза. Публика слушала вежливо, кивала. Им нравилось мастерство, но они ждали не техники. Они ждали Смысла.

Макс чувствовал это ожидание. Оно висело в воздухе плотнее дыма. Этим людям не нужен был «клапан» для выпуска пара ногами. Им нужен был резонанс для головы.

Он перехватил взгляд Лены. Она смотрела на клавиши, избегая встречи глазами. Она знала, что сейчас будет. И её молчаливое осуждение жгло спину.

Но отступать было некуда. Лебедев ждал отчета о «мотыльках».

— Следующая песня — премьера, — объявил Макс, заглушив струны ладонью. — Написана недавно. Называется… «Серые стены».

В комнате стало тише. Разговоры стихли. Даже звон стекла прекратился.

Макс взял первый аккорд. Ля-минор. Простой, как правда.

В акустике рифф звучал не так агрессивно, как в подвале, но более зловеще. Словно скрежет ключа в тюремном замке.

Гриша вступил смычком. Тягучий, низкий стон контрабаса создал атмосферу нуара.

> *Серые стены. Краска слоями.*

> *Воздух — бетон. Мы дышим камнями.*

Голос Макса не форсировал звук. Он почти шептал, но в тишине квартиры этот шепот проникал в каждый угол.

Он видел лица слушателей.

Сначала — удивление. Потом — узнавание.

Они знали эти стены. Они видели их каждый день — в своих НИИ, в лекционных залах, в очередях. Ощущение духоты, невозможности продохнуть, высказаться — это был их коллективный диагноз.

> *Свет — через щель. Звук — через вату.*

> *Платим по счету. Страшную плату.*

Парень в очках с толстой оправой, сидевший у ног Макса, перестал дымить сигаретой. Он замер, глядя на певца как на пророка. Девушка с длинной косой прижала ладони к щекам.

Макс бил точно в цель.

Он использовал их боль, их скрытый протест, упаковал его в ритм и возвращал им в виде гимна. Это была манипуляция чистой воды, но работала она безупречно.

Лена вступила на пианино. Короткие, резкие аккорды в верхнем регистре. Капли воды, падающие на темечко в камере пыток. Она играла, и в её игре была та самая безнадежность, о которой пел Макс. Она ненавидела эту песню, но как музыкант не могла её испортить.

> *Мы молчим, как ягнята на бойне!*

Макс почти выкрикнул последнюю строчку.

Аккорд повис в воздухе.

Секунда полной тишины.

А потом квартира взорвалась.

Не свистом и топотом, как в Сокольниках. Аплодисменты были короткими, но плотными. Люди начали вставать. Кто-то протирал очки. Кто-то тянулся чокнуться с воздухом.

— Браво! — крикнул кто-то из глубины коридора. — В точку!

К Максу потянулись руки. Ему жали ладонь, хлопали по плечу.

— Старик, это про нас!

— Это сильнее, чем Галич!

— Откуда ты знаешь? Ты же вроде эстрадник?

— Я наблюдатель, — коротко отвечал Макс, чувствуя себя Иудой, принимающим серебренники в виде комплиментов.

Толпа немного расступилась, пропуская высокого парня лет двадцати пяти.

Внешность — классический Пьер Безухов, только в свитере грубой вязки. Очки, мягкие черты лица, борода лопатой, умные, чуть наивные глаза за толстыми линзами.

Он подошел к Максу, держа в руке бокал с чаем (или коньяком, замаскированным под чай).

— Вадим, — представился он просто. — Филологический факультет.

— Севастьян.

— Я знаю. Слушал вас в ДК. Но там вы были… громче. А здесь — честнее.

Вадим поправил очки.

— «Ягнята на бойне»… Сильный образ. Это из Библии? Или отсылка к Блейку?

— Это отсылка к реальности, Вадим.

Собеседник кивнул, серьезно и грустно.

— Верно. К реальности. Мы все здесь… чувствуем этот бетон. Знаете, мы сначала думали, вы просто модные ребята. Фанк, клеши, западный стиль. А вы, оказывается, копаете глубже.

Вадим оглянулся, словно проверяя, не подслушивает ли кто лишний.

— У нас тут собирается… скажем так, кружок по интересам. По четвергам. Не здесь, в другом месте. Читаем, спорим. Не только стихи. Есть литература… другого толка. Философия, история. То, чего не найдешь в библиотеке имени Ленина.

Сердце Макса екнуло.

Вот оно.

Лебедев был прав. Мотылек полетел на свет.

Вадим — типичный интеллигент-идеалист. Он ищет единомышленников. Он увидел в Максе «своего» — человека, который понимает боль несвободы. И он сам, своими руками, открывает дверь в тот самый мир, который Макс должен сдать Куратору.

— Интересно, — осторожно сказал Макс, стараясь не выдать волнения. — Я люблю читать. Особенно то, чего нет в библиотеках.

— Я заметил, — улыбнулся Вадим. — Текст песни выдает начитанность. Приходите. Вам будет о чем поговорить с нашими. Там есть ребята из Самиздата.

Слово «Самиздат» прозвучало тихо, почти шепотом. В 1971 году за это слово можно было вылететь из института, а за содержимое — поехать в Мордовию валить лес.

— Приду, — кивнул Макс. — Куда?

Вадим достал клочок бумаги, быстро набросал адрес и время.

— Только… это для своих. Без лишнего шума. Сами понимаете.

— Понимаю. Могила.

Вадим сунул бумажку в карман Максу. Рукопожатие у него было теплым, сухим и крепким. Рукопожатие друга.

— Рад знакомству, Севастьян. Вы делаете важное дело. Будите спящих.

Он отошел, растворившись в табачном дыму.

Макс остался стоять с гитарой. Бумажка в кармане джинсов казалась горячей, как уголь.

Адрес. Время. Явка.

Задание выполнено. Первый контакт установлен.

Осталось только передать этот клочок бумаги Лебедеву, и «кружок по интересам» накроют. Вадима выгонят из МГУ, кого-то посадят.

«Вы делаете важное дело», — сказал Вадим.

«Вы делаете грязное дело», — ответила совесть голосом Лены.

Макс повернулся к пианино.

Лены там не было. Она исчезла.

Он нашел её взглядом в дальнем углу комнаты. Она стояла у книжного шкафа, листая какой-то том, и делала вид, что читает. Но плечи были напряжены, а спина выражала глухое отчуждение.

Она видела разговор с Вадимом. Она не слышала слов, но поняла суть.

Контакт состоялся.

К Максу подошел Гриша, румяный и довольный. В одной руке бутерброд с сыром, в другой — фужер.

— Ну ты даешь, Севка! — басист хлопнул его по спине. — Я думал, они заснут под эту тягомотину. А они вон как завелись. Интеллигенция! Им надо, чтоб душа болела. Ты им прям скальпелем по нервам.

— Пойдем, Гриша, — Макс начал укладывать гитару в чехол. — Нам пора.

— Куда пора? Только начали! Вон, портвейн открывают…

— Нам пора, — жестко повторил Макс.

Ему стало физически душно в этой квартире. Среди этих умных книг и честных глаз.

Он чувствовал себя вирусом, проникшим в здоровый организм.

Троянский конь сработал снова. Только теперь внутри коня сидел не фанк, а майор КГБ.

Макс застегнул чехол. Щелчок молнии прозвучал как звук застегивающегося наручника.

«Четверг», — подумал он. — «У меня есть время до четверга. Чтобы решить, кто я: музыкант или стукач».

Но он знал, что Лебедев не даст ему времени. Куратор позвонит завтра. Или уже ждет внизу, в черной «Волге».

Игра перестала быть игрой. Началась работа.

Кухня в сталинской высотке у метро «Сокол» была тесной, но казалась центром вселенной. Пять квадратных метров, оклеенных пожелтевшими обоями, вмещали в себя вселенную, где законы Советского Союза временно не действовали. Здесь пахло крепким чаем «со слоном», дешевыми сигаретами «Шипка» и типографской краской. Окно было плотно занавешено — не от холода, а от посторонних взглядов из дома напротив.

За столом, покрытым клеенкой в цветочек, сидело пятеро.

Вадим — тот самый «Пьер Безухов» с квартирника — хозяйничал у плиты, разливая кипяток по разномастным чашкам. Рядом примостилась девушка с толстой русой косой, которую звали Аня. На подоконнике курил бородач в растянутом свитере, представившийся Игорем, физиком из Курчатовского. Еще двое парней жались в углу на табуретках.

— Садись, Сева, — Вадим подвинул стул, освобождая лучшее место. — Чай у нас, правда, без сахара, зато беседа сладкая.

Пришлось сесть. Ощущение было странным: смесь уюта и острой, почти физической опасности. Словно зашел в гости к старым друзьям, но за пазухой тикает бомба с часовым механизмом.

И эта бомба — сам гость.

Разговор тек неспешно, перепрыгивая с темы на тему. Обсуждали недавнюю выставку авангардистов, разгромленную критиками в «Правде». Спорили о том, дадут ли Нобелевку Солженицыну. Вспоминали пражскую весну.

Никаких призывов свергать власть. Никаких планов терактов. Никаких шпионских передатчиков.

Просто люди, которым было душно.

Они задыхались в тех самых «серых стенах», о которых пел Макс, и искали хоть глоток свежего воздуха.

— Твоя песня… — начала Аня, глядя на Макса с нескрываемым восхищением. — Она как выстрел. Мы когда услышали… знаешь, такое чувство, будто кто-то наконец сказал правду вслух. Громко.

— Да, — подхватил Игорь с подоконника. — Обычно рокеры поют про любовь-морковь или про «солнечный круг». А ты спел про нас. Про то, как мы живем. «Дышим камнями». Это же гениально.

Макс сжал теплую чашку ладонями. Совесть кольнула острой иголкой.

Они видели в нем пророка. Героя.

А он сидел здесь по заданию майора КГБ, запоминая лица и темы разговоров.

«Мотыльки», — вспомнилось слово Лебедева.

Действительно, мотыльки. Наивные, честные, безобидные. Они летели на свет его песни, не зная, что лампа находится под напряжением Лубянки.

— Это просто песня, — пробормотал он, глядя в чашку. — Образ.

— Нет, брат, это не просто образ, — Вадим сел напротив, серьезно глядя сквозь толстые линзы очков. — Это позиция. И она требует смелости. Мы знаем, что ты рискуешь. Что на тебя давят.

Если бы они знали, *как* именно давят. И *кто* давит.

Вадим понизил голос, хотя на кухне были только свои.

— Мы тут… занимаемся просвещением. Самиздат. Слышал?

Кивок. В 1971 году не слышать о самиздате мог только глухой.

— Перепечатываем на машинках то, что нельзя купить. «Доктор Живаго», Оруэлл, стихи Бродского. Хроника текущих событий. Это капля в море, конечно. Но вода камень точит.

Вадим полез под стол. Там, у батареи, стоял неприметный фанерный ящик из-под посылки, накрытый тряпкой.

Он извлек оттуда стопку листов. Тонкая папиросная бумага, серый, слепой шрифт, пробитый через четыре копирки.

Этот шелест бумаги в тишине кухни прозвучал громче барабанов Толика.

Это была 70-я статья Уголовного кодекса РСФСР. «Антисоветская агитация и пропаганда». Хранение и распространение. До семи лет лагерей.

Вадим положил стопку перед Максом.

— Вот. Свежее. «Архипелаг».

Макс замер.

Солженицын. Главная книга эпохи. Самая опасная книга в СССР.

— Ты должен это прочитать, Сева. Это… это переворачивает сознание. Там правда о нашей истории. О том, на чем стоит этот фундамент. О лагерях.

Рука непроизвольно потянулась к стопке. Пальцы коснулись хрупкой бумаги.

Взять это — значит стать соучастником.

Не взять — вызвать подозрение.

Но самое страшное было не это. Самое страшное — что Вадим отдавал ему это добровольно. С доверием.

— Бери, — настаивал парень. — На пару дней. Только осторожно. В метро не читай. И никому не показывай.

— А если найдут? — вопрос вырвался сам собой.

— Не найдут, если не болтать, — улыбнулся Игорь. — Мы сеть не сдаем. А ты… ты свой. Мы тебе верим. После «Серых стен» — верим безоговорочно.

Макс посмотрел на Аню. Она улыбалась светло и открыто.

«Мы тебе верим».

Эти слова весили больше, чем весь «Архипелаг ГУЛАГ».

Он пришел сюда как шпион. Он должен был выяснить структуру сети. Кто печатает, кто распространяет.

И вот ему положили всё на блюдечке.

Вадим — распространитель. Ящик под столом — склад.

Достаточно одного звонка Лебедеву. Завтра здесь будет обыск. Вадима заберут. Аню исключат из института. Игоря уволят из Курчатовского с «волчьим билетом».

Их жизни будут сломаны.

А Макс получит новый микрофон и похвалу от куратора.

Его затошнило. Физически. Чай в желудке превратился в кислоту.

Он — Иуда. Только Иуда предал одного, а он собирается предать целую компанию хороших, умных ребят, чья вина лишь в том, что они хотят читать книги.

— Спасибо, — голос прозвучал хрипло. — Я… я прочту.

Макс сунул стопку листов под свитер, прижав к животу. Бумага холодила кожу.

— Мне пора. Репетиция с утра.

Вадим встал, чтобы проводить.

— Заходи еще, Сева. В следующий четверг. Принесу Оруэлла. «1984». Тебе понравится. Это прям про нас.

В прихожей они пожали руки.

— Береги себя, — сказал Вадим на прощание. — Ты теперь голос. А голоса у нас любят глушить.

— Постараюсь, — выдавил Макс.

Дверь захлопнулась.

Лестничная площадка была темной и пахла кошками. Макс сбежал вниз по ступенькам, перепрыгивая через две. Ему хотелось оказаться на воздухе, подальше от этой теплой кухни, от этих доверчивых глаз.

На улице шел дождь. Мелкий, холодный, нудный.

Макс остановился у подъезда.

Под свитером шуршал Солженицын.

Улика.

Он нес на себе улику. Но не против себя. Против них.

Он знал адрес. Знал имена. Видел тайник.

Задание Лебедева выполнено на сто процентов. Идеальная работа агента под прикрытием.

Макс поднял лицо к дождю. Капли смешивались с потом на лбу.

Что теперь?

Позвонить завтра и сказать: «Накрывайте»?

Тогда он никогда больше не сможет взять в руки гитару. Руки будут в крови.

Не звонить?

Лебедев спросит. Он знает, что Макс был здесь. «Топтуны» наверняка вели его до подъезда. Если он скажет «ничего интересного, пили чай» — Лебедев не поверит.

Куратор ждет имен. Ждет «мяса».

Макс побрел к метро, прижимая локтем запрещенную рукопись.

Каждый шаг давался с трудом, словно к ногам привязали гири.

Он хотел быть рок-звездой. Хотел менять мир музыкой.

А превратился в мелкого провокатора, который втирается в доверие к студентам, чтобы сдать их охранке.

«Серые стены».

Он сам построил эти стены вокруг себя. И теперь они сжимались, грозя раздавить.

У автомата с газировкой он остановился.

Бросил копейку (без сиропа). Стакан наполнился шипучей водой. Выпил залпом, пытаясь смыть горечь во рту.

Не помогло.

В кармане лежала визитка с номером.

Утро вечера мудренее.

Но утро наступит через несколько часов. И тогда придется выбирать.

Либо он сдает Вадима и остается «Синкопой» с *Regent*-ом.

Либо он молчит — и Лебедев уничтожает его.

Третьего не дано.

Хотя…

Макс нащупал пачку листов под одеждой.

Вадим сказал: «Это правда о нашей истории».

Может, стоит прочитать?

Прежде чем сдать их, стоит понять, ради чего они рискуют свободой.

Он двинулся дальше, в темноту мокрого переулка, унося с собой чужую тайну и свою погибель.

Утро выдалось серым, как тюремная роба. Московское небо затянуло низкими тучами, из которых сыпалась мелкая, противная морось, превращая пыль на стеклах телефонной будки в грязные потеки.

Макс стоял внутри этой стеклянной исповедальни на углу улицы Герцена. Пахло мокрым окурком и застоявшейся мочой. Под свитером, прижатая к животу ремнем джинсов, жгла кожу пачка папиросной бумаги — «Архипелаг ГУЛАГ».

Рука с двушкой — монетой в две копейки — зависла над щелью автомата.

Это был момент выбора.

Не звонить? Лебедев найдет его сам. И тогда разговор будет коротким.

Позвонить и сдать всех?

Позвонить и попытаться переиграть КГБ?

Монета звякнула, проваливаясь в чрево аппарата. Палец набрал номер с белой визитки. Шесть цифр, которые он выучил наизусть, как код запуска ракет.

Длинный гудок. Второй.

— Слушаю, — голос Лебедева был бодрым, свежим. Человек явно уже выпил кофе и прочитал сводки.

— Игорь Петрович? Это Морозов.

— Севастьян! — в голосе куратора прозвучала неподдельная радость. — Ранняя пташка. Ну как, не промокли? Дождь сегодня мерзкий.

Макс сжал трубку. Они знали. Они знали, что он на улице. Возможно, прямо сейчас из серой «Волги» на другой стороне улицы за ним наблюдают в бинокль.

— Я был там, — сказал Макс, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вчера. На кухне.

— Я знаю, что вы были там, друг мой. Вы вышли из подъезда в 02:15. Меня интересует результат. Как приняли? О чем говорили?

— Приняли нормально, — Макс глубоко вздохнул, набирая воздух для лжи. — Обычные студенты, Игорь Петрович. Болтология. Спорили про Тарковского, читали стихи. Никакой политики. Просто… романтики. Они безобидны.

— Безобидны? — голос в трубке стал холоднее на пару градусов. — Севастьян, не держите меня за идиота. Вадим Волков, студент филфака. Сын профессора. Мы ведем его полгода. Этот «романтик» распространяет литературу, за которую дают реальные сроки.

Лебедев сделал паузу, давая информации усвоиться.

— Он дал вам материалы?

Сердце Макса пропустило удар. «Архипелаг» под свитером словно стал горячим.

— Нет, — соврал он. — Предлагал почитать Пастернака, но я отказался. Сказал, некогда.

В трубке повисла тишина. Тяжелая, давящая тишина, в которой слышалось только потрескивание линии.

— Вы врете, Севастьян, — наконец произнес Лебедев. Тон изменился. Теперь это был не добрый дядюшка, а следователь. — Вадим всем новичкам дает «пробник». Это его метод вербовки. Если вы отказались — значит, провалили легенду. А если взяли и скрываете от меня — значит, совершаете преступление. Статья 190-я, укрывательство.

Макс молчал, глядя, как капля ползет по стеклу будки. Он был загнан в угол.

— Послушайте, Игорь Петрович… Они дети. Они просто хотят читать. Зачем ломать им жизнь? Пусть читают. Это никому не угрожает.

— Это угрожает системе, которую вы, кстати, сейчас обслуживаете, — жестко перебил Лебедев. — И которая вас кормит. Или вы думали, *Regent* вам за красивые глаза дали?

— Я музыкант, а не стукач!

— Вы — инструмент! — рявкнул Лебедев, сорвавшись на крик, чего с ним раньше не бывало. — И вы будете играть ту партию, которую я вам прописал! Слушайте меня внимательно, Морозов. Игры кончились. Мне не нужны их разговоры про Тарковского. Мне нужен канал. Откуда Волков берет книги? Кто печатает? Где типография?

Макс прижался лбом к холодному металлу автомата.

— Я не знаю.

— Так узнайте! У вас двадцать четыре часа. Завтра вечером вы принесете мне имена. И то, что он вам дал. Я знаю, что он вам что-то дал.

— А если нет?

— А если нет… — Лебедев усмехнулся, и от этого смешка стало страшнее, чем от крика. — Тогда послезавтра в квартире Волкова будет обыск. Мы найдем запрещенку. Вадим, конечно, скажет, что это вы принесли. И мы ему поверим. И вы поедете по этапу вместе с ним. Как организатор ячейки. А ваша Лена… ну, думаю, ей придется очень трудно одной. Без института, с клеймом подруги врага народа.

Щелчок. Короткие гудки.

Лебедев повесил трубку первым.

Макс стоял в будке, слушая гудки.

Двадцать четыре часа.

Ультиматум.

Он хотел переиграть систему, а система просто переехала его катком.

Он вышел из будки под дождь. Вода тут же пропитала одежду, но он не чувствовал холода. Он чувствовал только тяжесть пачки листов у живота.

Он нес на себе доказательство своей вины. И вины Вадима.

Если он отдаст это Лебедеву — он предатель.

Если не отдаст — он смертник.

До общежития он добрался как в тумане. Автоматически показал пропуск вахтерше, поднялся по лестнице, считая ступени.

В комнате было тихо. Слишком тихо для утра субботы.

Макс толкнул дверь.

Лена стояла посреди комнаты.

На ее кровати лежал раскрытый чемодан. В нем уже были сложены платья, ноты, какие-то книги.

Она аккуратно укладывала сверху свитер.

Макс замер на пороге. Вода с его куртки капала на паркет, образуя темную лужу.

— Ты куда? — спросил он хрипло.

Лена не обернулась. Её движения были четкими, спокойными, окончательными.

— К родителям. В Ленинград. На пару недель. Может, больше.

— Зачем? У нас репетиции. Запись. Концерты…

Она закрыла чемодан. Щелкнули замки. Звук был похож на выстрел контрольного в голову.

Лена повернулась.

Она была бледной, под глазами залегли тени. Видимо, не спала всю ночь.

— Нет никаких «нас», Сев. Есть группа «Синкопа», которая работает на КГБ. И есть ты, который играет в шпиона.

— Лен, ты не понимаешь… — он сделал шаг к ней.

— Не подходи! — она выставила руку вперед. — Я всё понимаю. Я видела твои глаза вчера. Когда ты врал мне про поклонника. И сегодня… Ты где был?

— Гулял.

— В семь утра? В дождь? С папкой под свитером?

Её взгляд упал на оттопыренный край джинсовки, где прятался «Архипелаг».

— Что там, Сев? Очередная гениальная лирика от майора? Или список тех, кого ты должен сдать?

— Это книга! — не выдержал Макс. Он расстегнул куртку, вытащил стопку листов, бросил их на стол. — Солженицын! Я взял её, чтобы… чтобы понять!

— Чтобы понять кого? Тех, кого ты продашь?

Лена подошла к столу. Посмотрела на слепой шрифт самиздата.

— Ты притащил это сюда… В нашу комнату. Ты даже не подумал, что если придут — заберут всех. Ты рискуешь не собой. Ты рискуешь всеми нами. Ради чего? Ради карьеры?

— Ради спасения! — заорал он. — Лебедев держит меня за горло! Если я не сдам канал — он нас уничтожит! Тебя уничтожит! Я пытаюсь нас вытащить!

Лена посмотрела на него с такой жалостью, что ему захотелось провалиться сквозь землю.

— Ты не вытаскиваешь, Сев. Ты закапываешь. Ты думаешь, что если будешь сотрудничать, они тебя отпустят? Они никогда не отпускают. Ты просто станешь одним из них. Сексотом. Человеком без лица.

Она взяла чемодан.

— Я не хочу в этом участвовать. Я хотела петь. Хотела любить. А ты превратил музыку в спецоперацию.

— Лена… Не уходи. Мне нужна помощь. Я не знаю, что делать.

— Я тоже не знаю, — тихо сказала она, проходя мимо него к двери. — Но я знаю одно: с предателями не живут. Даже если они предают ради любви.

Она остановилась в дверях.

— Прощай, Морозов. Песню «Серые стены» пой сам. Она тебе очень подходит. Ты теперь часть этой стены.

Дверь закрылась.

Стук ее каблуков удалялся по коридору. Потом хлопнула входная дверь общежития.

И наступила тишина.

Макс остался один.

Посреди комнаты, на столе, лежала стопка листов «Архипелага ГУЛАГ».

За окном стучал дождь.

Двадцать четыре часа пошли.

Лена ушла. Группа под угрозой. Вадим обречен.

А он стоял, мокрый, пустой и раздавленный, понимая, что его план переиграть систему провалился с треском.

Система не играет. Она перемалывает.

Он подошел к столу. Дрожащими руками взял верхний лист рукописи.

*«Посвящается всем, кому не хватило жизни, чтобы об этом рассказать. И да простят они мне, что я не увидел всего, не вспомнил всего, не догадался обо всем».*

Строчки поплыли перед глазами.

Макс опустился на стул.

Он должен был прочитать это.

Возможно, там, в этих строках боли, он найдет ответ. Или приговор.

Время пошло.