Поэт из 71г - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Сим Симович (Глава 16) #16

Глава 16

Центр Москвы, переулки Арбата. Здесь пахло не сиренью, а вековой пылью, жареной картошкой и сыростью подворотен.

Узкая дверь в стене старинного особняка, обитая рваным дерматином. Над дверью — тусклая лампочка в проволочной сетке. Вниз вела крутая бетонная лестница, стертая миллионами шагов.

Спуск в преисподнюю.

С каждым шагом воздух становился гуще, жарче. Запахло угольной гарью, серой и дешевым табаком.

Внизу, в полумраке, освещенном лишь красными отсветами из приоткрытых топок, гудели трубы. Манометры дрожали стрелками, показывая давление в артериях города.

Котельная. Сердце системы. И убежище для тех, кто в эту систему не вписался.

В углу, за столом, заваленным книгами и пустыми бутылками, сидел Хозяин.

Петрович.

Кочегар-философ. Человек без возраста, с бородой лопатой и глазами библейского пророка, уставшего от чудес. На нем — тельняшка, прожженная искрами, и ватные штаны. В руках — томик Камю. Рядом — эмалированный чайник, из носика которого пахло отнюдь не заваркой.

Вадим шагнул вперед, поправляя очки.

— Привет, Петрович. Привел пополнение.

Пророк оторвался от экзистенциализма. Тяжелый взгляд из-под кустистых бровей пробуравил вошедших.

Трое. Бритые затылки, парадные кители с чужого плеча (или свои, но уже неуместные здесь), в глазах — смесь наглости и усталости.

— Стройбат? — голос Петровича звучал как скрежет лопаты о бетон. Глухо, басовито.

— Дембеля, — кивок Макса.

— Тунеядцы?

— Пока нет. Но участковый уже точит карандаш.

— Понимаю. Статья 209. Бич божий для свободной личности.

Петрович закрыл книгу. Отхлебнул из чайника прямо через носик.

— Работа у нас простая. Кидай и кидай. График — сутки через трое. Зарплата — слезы. Зато времени для размышлений — вагон. Плюс тепло, крыша и портвейн. Вопросы?

— Лопаты свои или казенные? — вопрос Гриши. Моряк смотрел на топку с профессиональным интересом.

— Казенные. Но черенок придется полировать мозолями.

Кочегар встал. Подошел к стене, где висел график дежурств.

— Места есть. Зима прошла, «подснежники» разбежались по экспедициям. Мне нужны двое. Крепкие. Уголь — не бумага, он весит.

Взгляд Петровича остановился на Толике.

— Ты хлипкий. Очки разобьешь. Тебе в кочегары нельзя.

— Я электрик, — Толик поправил изоленту на дужке. — Могу проводку починить. И паять умею.

— Паять… — Петрович задумался. — В детском саду, тут рядом, сторож нужен. Ночной. Там тихо, тепло, и розетки есть. Иди к заведующей, скажи — от Петровича. Возьмет. Будешь детей от кошмаров охранять.

Взгляд вернулся к Максу и Грише.

— А вы двое — по фактуре подходите. Но прежде чем трудовую марать, ответьте на один вопрос.

Экзамен. Входной билет в касту отверженных.

— Зачем вам это? Не деньги, не карьера. Зачем лезть в подвал?

— Чтобы не врать, — ответ Макса мгновенный.

— Кому?

— Себе. И ритму. На поверхности слишком шумно. Там надо маршировать. А здесь можно играть свое.

Петрович усмехнулся в бороду.

— Ритм… Это хорошо. Здесь ритм задает огонь. Если собьешься — котел остынет, жильцы нажалуются, придет начальник ЖЭКа и выгонит. Уголь любит темп.

Кочегар указал на кучу антрацита в углу. Из нее торчала совковая лопата.

— Покажи класс, служивый.

Макс скинул китель. Остался в тельняшке.

Подошел к куче.

Рука легла на черенок.

Знакомая тяжесть. Дерево, отполированное чужими ладонями.

Два года он держал этот инструмент как оружие, как проклятие, как спасение.

Теперь это — пропуск в свободу.

Вдох.

Удар.

Лопата врезалась в черный, блестящий уголь с характерным хрустом.

Рывок.

Замах.

Уголь влетел в открытое жерло топки веером, ровно, без пыли.

*Шррр… Бха!*

Огонь внутри взревел, принимая жертву.

Макс вошел в ритм.

*Раз-два-взяли.*

Тело помнило. Мышцы работали сами.

Гриша смотрел, одобрительно кивая.

Петрович наблюдал минуту. Потом кивнул.

— Годится. Почерк есть. Сразу видно — мастер спорта по земляным работам.

Кочегар вернулся к столу. Достал из ящика бланки заявлений и чернильницу.

— Пишите. «Прошу принять на должность оператора котельной…» Звучит гордо. Почти как оператор ЭВМ, только вместо кнопок — уголь.

Ручки скрипели по дешевой бумаге.

В трудовых книжках появились фиолетовые печати.

Штамп.

«Принят».

Теперь они не тунеядцы. Не паразиты.

Они — рабочий класс. Гегемон.

Опора строя.

И одновременно — его главная угроза. Потому что нет никого свободнее человека, которому нечего терять, кроме своей лопаты.

— С первой зарплаты — простава, — буркнул Петрович, убирая документы в сейф (железный ящик из-под патронов). — И это… гитары сюда не таскать. Тут сыро. Инструмент сдохнет.

— У нас база есть. В гараже, — сказал Макс, вытирая руки ветошью. — Здесь мы будем только жечь.

— Жечь — это правильно. Главное — не сгореть.

Выход на улицу.

После полумрака котельной солнце резануло по глазам.

Воздух казался пресным.

Но в кармане лежала книжка с печатью. Охранная грамота.

Теперь любой мент, остановивший их на улице, пойдет лесом.

«Где работаешь?» — «В котельной. Тепло даю людям».

Вопросов не будет.

Гриша расправил плечи.

— Ну что, кочегары. Смена сдана. Теперь — в гараж. Там другая топка.

Толик поправил чемоданчик с инструментами.

— Мне в сад. К заведующей. Надеюсь, там розетки на 220, а не на 127. Мне паяльник мощный нужен.

Они разошлись.

Поколение дворников и сторожей пополнилось тремя новыми бойцами.

Москва продолжала жить своей жизнью — спешить, торговать, стоять в очередях.

А под землей, в топках и подвалах, уже разгорался другой огонь.

* * *

Гараж номер 42 больше не напоминал склад фарцовщика. Он напоминал рубку подводной лодки после боя.

Стены, обшитые картонными лотками из-под яиц и старыми коврами, глушили любой звук. Если хлопнуть в ладоши — хлопок умирал мгновенно, без эха. Сухой, мертвый акустический вакуум.

Идеально для записи.

В центре, среди нагромождения проводов, сидел Толик.

Шерман.

Теперь он оправдывал свою кличку. Вокруг него громоздились железные корпуса приборов, разобранные радиолы и мотки кабеля.

В воздухе висел сизый дым канифоли и плавящейся изоляции.

Паяльник в руке Толика дымился, как сигарета.

Он колдовал.

На верстаке лежал монстр.

Микшерный пульт.

Не заводской «Электроника», который стоил как самолет и звучал как ведро.

Самопал.

Корпус — от старого чемодана. Фейдеры (ползунки громкости) — выпилены из эбонита вручную. Внутри — схемы, выпаянные из телефонных станций, списанных приемников и, кажется, даже из танка (Гриша приволок какие-то блоки со свалки).

— Ну как? — Жора с опаской заглянул через плечо инженера. — Не рванет?

— Не должно. — Толик не отрывался от пайки. — Тут предусилители на германиевых транзисторах. Звук будет мягкий, «песочный». Как у *Doors*. Только грязнее.

Рядом, на полу, Макс возился с «Франкенштейном».

Гитара требовала апгрейда.

Телефонные капсюли свое отслужили. Нужен был нормальный звукосниматель.

Гриша притащил магнит от динамика и моток медной проволоки, смотанной с трансформатора.

— Мотай, Сев. Виток к витку. Пять тысяч витков. Руки отвалятся, зато индукция будет — закачаешься.

Макс мотал. Пальцы ныли, глаза слезились.

Это был настоящий крафт. Не купить в магазине. Сделать самому. Вложить в каждый виток свою злость и надежду.

В углу Лена резала поролон.

Ей поручили делать ветрозащиту для микрофонов.

Микрофоны тоже были сборные: корпуса от МД-200, начинка — от импортных слуховых аппаратов (снова связи Жоры).

— Готово! — Толик отложил паяльник. Дунул на остывающее олово.

Он поднял «пульт». Тяжелый, уродливый ящик с торчащими ручками.

— Включаем.

Кабель питания воткнут в розетку.

Щелчок тумблера.

Красный диод загорелся.

Стрелки индикаторов (снятые с вольтметров) дернулись и замерли на нуле.

Тишина. Дыма нет.

— Работает, — выдохнул Шерман. — Теперь тест звука.

Макс подключил гитару.

Не напрямую в пульт.

Между гитарой и пультом легла маленькая металлическая коробка. Педаль.

*Fuzz.*

Толик собрал ее вчера. Схема простая, но капризная. Два транзистора, конденсатор и батарейка «Крона».

Корпус — мыльница, обклеенная фольгой (для экранировки). Кнопка — от дверного звонка.

Макс нажал ногой на мыльницу.

Удар по струнам.

*ДЖЖЖЖЖЖ!!!*

Звук разорвал тишину гаража.

Это был не просто перегруз. Это была бензопила, грызущая лист железа.

Сустейн (длительность звучания) был бесконечным. Нота висела в воздухе, обрастая обертонами, переходя в свист, в вой, в скрежет.

Гриша, сидевший на ящике, чуть не упал.

— Мать честная… Это что за зверь?

— Это «Фузз-Машина Шермана», — гордо сказал Толик. — Ограничение сигнала по амплитуде. Квадратная волна. Чистый яд.

— Яд… — Макс тронул струны. Звук отзывался на малейшее движение. Гитара стала живой, нервной. — Это то, что надо. Звук котельной. Звук подвала.

— А барабаны? — спросил Жора. — Как писать барабаны? Микрофонов всего два.

— Один в бочку, — скомандовал Толик. — Второй — сверху, над установкой. «Оверхед». Получится объем. Гаражный объем. Яичные лотки уберут лишний звон, останется только «мясо».

Дверь приоткрылась. Вошел Вадим.

Он принес еду — батон, кефир и колбасу «Чайную».

— Ну вы тут и надымили… Как в газовой камере.

Увидел пульт. Увидел горящие глаза друзей.

— Получилось?

— Вадик, мы построили звездолет, — сказал Макс. — Из говна и палок, но он полетит.

Толик начал крутить ручки на пульте.

Шуршание, треск, потом — чистый канал.

— Микрофон раз. Раз-два. Проверка.

Голос из колонок звучал сухо, близко. Как будто говорили прямо в мозг.

— Писать будем на «Комету». Я перепаял вход. Скорость 19. Пленка — тип 6, свежая. Жора не пожалел.

Макс встал к микрофону.

— Ладно. Техника готова. Теперь главное. Музыка.

Он посмотрел на Гришу.

— Ты бас настроил?

— Обижаешь. Струны выварил. Звенят как рояль.

— Я за барабаны, — сказал Макс. — Пока никого нет, буду стучать сам. Запишем ритм, потом наложим гитару и голос. Перезаписью. Качество упадет, шумы вырастут, но…

— Но это будет стена звука, — закончил Толик. — Фил Спектор отдыхает.

Макс сел за установку *Amati*.

Красный пластик, сияющий хром.

Нога легла на педаль бочки.

*БУМ!*

Сухой, плотный удар. Лотки на стенах сработали — эха ноль. Только удар в грудь.

Рабочий барабан.

*КЛЭП!*

Резкий, хлесткий.

— Пишем, — скомандовал Макс. — Трек первый. «Бетонное небо».

Толик нажал кнопку «Запись» на магнитофоне. Бобины дрогнули и пошли вращаться.

Красный глаз индикатора замигал.

В гараже повисла тишина, нарушаемая только шуршанием ленты.

Макс ударил палочками.

*Раз… Два… Три… Четыре…*

Ритм пошел.

Простой. Примитивный.

*Бочка-малый. Бочка-бочка-малый.*

Но с такой оттяжкой, с такой злостью, что, казалось, гараж сейчас начнет пульсировать, как живое сердце.

Гриша вступил на басу.

*Тум-тум-тум…*

Рифф был монотонным, гипнотическим.

Толик следил за стрелками. Уровень на пределе. Красная зона.

Перегруз.

— Пусть клиппует! — крикнул Макс, не переставая стучать. — Пусть зашкаливает! Нам нужна грязь!

Лента мотала метры истории.

В душном, прокуренном боксе, обитом мусором, рождался новый жанр.

Не копирование Запада. Не ВИА.

Это был звук советского подполья. Звук людей, которые привыкли выживать в бетоне и делать чудеса из ничего.

Кулибин из ЖДВ, кочегар из стройбата и моряк с ледокола создавали свой ответ *Pink Floyd* и *Sex Pistols* одновременно.

Когда запись ритм-секции кончилась, Макс, мокрый от пота, вылез из-за барабанов.

— Фух…

— Нормально, — Толик остановил пленку. — Шум есть, но он в тему. Как дождь.

— Теперь гитара.

Макс взял «Франкенштейна». Включил «фузз».

— Включай запись. Поверх.

Вторая дорожка.

Наложение.

Технология, доступная только студиям «Мелодии», была реализована в гараже с помощью двух магнитофонов и паяльника.

Гитара легла на ритм, как асфальтовый каток.

Ревело. Скрежетало.

Лена сидела в углу, обхватив колени.

Она видела, как меняются их лица.

Они не были просто музыкантами. Они были шаманами.

Они вызывали духов.

И духи приходили.

Три часа ночи. Время, когда город умирает, а в гаражах просыпается нечисть. Или искусство.

Воздух в боксе номер 42 можно было резать ножом и продавать как брикеты для розжига. Смесь табачного дыма «Примы», паров канифоли, человеческого пота и запаха раскаленных ламп усилителя создавала атмосферу газовой камеры.

Вентиляция не справлялась.

Узкая щель под потолком была забита ветошью (чтобы звук не летел наружу), и кислород поступал сюда только через замочную скважину.

Но открывать ворота нельзя. Любой звук снаружи — и наряд милиции обеспечен.

Работа шла на износ.

Макс стоял у микрофона.

Стойка — лыжная палка, примотанная скотчем к табурету.

Микрофон — МД-200, обернутый поролоном и женским капроновым чулком (поп-фильтр, изобретение Толика).

Макс был мокрым насквозь. Тельняшка прилипла к телу, пот заливал глаза, щипал свежие ссадины на руках.

Он не пел. Он выплевывал слова, как пули.

*'Небо падает на плечи…*

*Бетонной плитой…*

*Здесь гаснут свечи…*

*Здесь каждый — святой…*

*В робе серой…*

*С лопатой в руке…*

*Мы строим веру…*

*На зыбком песке…'*

Голос срывался на хрип. Связки, закаленные командованием на плацу, сейчас работали на пределе. Это был не вокал в классическом понимании. Это был речитатив, переходящий в крик. Шаманское камлание.

— Стоп! — голос Толика из-за пульта прозвучал как выстрел.

Музыка оборвалась.

Макс тяжело дышал, упершись лбом в микрофонную стойку.

— Что не так, Шерман?

— Уровень скачет. Ты то шепчешь, то орешь. Компрессора нет, лента перегружается. И ритм поплыл во втором куплете. Ты не попадаешь в бочку.

Макс выругался. Сдернул наушники (танкистский шлемофон дяди Васи, переделанный под студийные «уши»).

— Я не попадаю, потому что бочка записана криво!

Проблема была системной.

Технология «наложения». Сначала Макс садился за барабаны и писал ритм-партию. Потом брал бас (или Гриша), писали бас. Потом гитару. Потом голос.

«Бутерброд».

Но при каждой перезаписи качество падало, шумы росли, а главное — терялся драйв. Живая группа дышит вместе. Здесь же приходилось играть под «мертвый» трек, записанный час назад.

Гриша сидел на ящике в углу, баюкая правую руку.

Пальцы моряка, привыкшие к канатам и гаечным ключам, были стерты в кровь. Бас «Орфей» с его толстыми, как тросы, струнами, не прощал ошибок.

— Севка прав, — пробасил он. — Мы роботы, что ли? Играть под пленку — это как секс по телефону. Вроде процесс идет, а души нет.

Макс подошел к пульту. Посмотрел на индикаторы.

— Шерман, дай послушать, что вышло.

Толик отмотал пленку. Нажал воспроизведение.

Из самодельных колонок (динамики 4А-32 в фанерных ящиках) вырвался хаос.

Гулкий, картонный звук барабанов.

Бас, ухающий как сова в бочке.

Визжащая гитара.

И голос — глухой, утопленный в шуме.

Но…

В этом хаосе была энергия. Темная, давящая, страшная.

Это звучало не как «Песняры». И не как *Deep Purple*.

Это звучало как работающий цементный завод.

— Грязь, — констатировал Макс. — Сплошная грязь.

— Это не грязь, — возразил Толик, поправляя очки. — Это фактура. Саунд. Ты хотел индастриал? Ты его получил. Фон переменного тока 50 герц дает отличную подложку. Как гул трансформатора.

Макс закурил. Дым тут же повис сизым облаком.

— Звук мне нравится. Сырой. Но ритм… Шерман, мы упираемся в потолок. Я не могу одновременно стучать и петь. А писать по кускам — теряем нерв.

Гриша поднял замотанную изолентой руку.

— Нам нужен ударник. Четвертый.

— Где его взять? — Макс нервно затянулся. — Нормальные лабухи в ресторанах играют за парнас. Им наш подвал на хрен не нужен. А пионеры из дворовых ансамблей не потянут. Тут сила нужна. Удар должен быть таким, чтобы штукатурка сыпалась.

В дверь тихо постучали.

Условный стук: три коротких, два длинных.

Лена.

Она уходила спать (домой, в теплую постель), но часто возвращалась под утро с термосом кофе. Ангел-хранитель этого ада.

Гриша открыл засов.

Лена скользнула внутрь, принеся с собой запах утренней свежести и дождя.

— Живые? — спросила она, ставя термос на верстак. — Я думала, вы тут угорели. Дядя Вася спит на посту, ворота нараспашку.

— Мы работаем, — буркнул Толик. — Искусство требует жертв. В том числе кислородных.

Лена разлила кофе по кружкам. Горячий, черный, сладкий.

Это было спасение.

Макс сделал глоток, чувствуя, как кофеин бьет в мозг, прогоняя туман усталости.

— Лен, — сказал он. — Ты в тусовке крутишься. Жора тоже. Нам нужен человек.

— Барабанщик? — она сразу поняла. — Слышала, как ты матерился на бочку.

— Да. Псих. Который умеет держать ритм и не боится играть в гараже за еду и идею.

— Есть один… — Лена задумчиво подула на кофе. — Жора говорил. Парень из джазового училища. Его выгнали за драку. Говорят, стучит как дьявол, но пьет как лошадь.

— Пьет? — Гриша оживился. — Наш человек.

— Но он буйный. Играл в «Кафе Молодежном», разбил установку на концерте. Сказал, что тарелки звучали «недостаточно остро».

— Как зовут?

— Дрон. Андрей. Фамилии не знаю. Тусуется на «Психе» (площадка перед МГУ).

— Тащите его сюда, — Макс поставил кружку. — Если он разбил установку из-за звука — это наш клиент.

Лента на бобине кончилась, хлопнув хвостом.

Толик выключил магнитофон.

— Всё. Смена окончена. Пленки больше нет. И сил тоже.

Они сидели в тишине.

Гул в ушах не проходил.

Гриша разматывал изоленту с пальцев. Кожа была содрана, но он улыбался.

— А песня-то… вещь, — сказал он. — «Бетонное небо». Злое. Цепляет. Если это кто услышит — офигеет.

— Услышат, — Макс подошел к «Франкенштейну», висевшему на стене. — Мы запишем этот альбом. Назовем «Гаражные дни». И это будет пощечина всем этим прилизанным ВИА в костюмчиках.

Он посмотрел на свои руки.

Руки кочегара. Черные от угольной пыли (которую не отмыть) и гитарного грифа.

Они не были музыкантами в привычном смысле. Они были рабочими звука. Пролетариатом ритма.

И их цех — этот гараж — начинал давать продукцию.

Лена подошла к Максу.

— Поехали ко мне, — тихо сказала она. — Поспишь пару часов. У тебя глаза красные, как у вампира.

— Не могу. У меня смена в кочегарке с восьми. Петрович убьет, если опоздаю. Уголь ждать не любит.

Он поцеловал её в лоб.

— Иди, Синичка. Мы тут… приберемся и тоже двинем.

Лена ушла.

Они остались втроем.

Утро пробивалось сквозь щели ворот серыми полосами света.

Гараж выглядел уныло при дневном свете. Грязные матрасы на стенах, окурки на полу, пустые бутылки из-под кефира.

Но в центре, как алтарь, стояла красная *Amati*. И пульт, собранный из мусора.

Макс взял кассету с черновой записью.

«Мастер-лента».

Вставил в карманный плеер (трофейный *Philips*).

Надел наушники.

Нажал *Play*.

Шум. Треск.

А потом — *БУМ-КЛЭП*.

И голос, пробивающийся сквозь бетон.

*«В робе серой… С лопатой в руке…»*

Это было ужасно.

И это было прекрасно.

Потому что это было правдой.

Макс снял наушники.

— Шерман, ты гений. Фузз — огонь.

Толик, уже засыпающий на ящике, поднял большой палец.

— Служим Советскому Союзу.

— Ладно, отбой, — скомандовал Макс. — Завтра найдем Дрона. И тогда гараж взлетит.

Он выключил рубильник.

Лампы усилителя медленно погасли, остывая с тихим потрескиванием.

Темнота вернулась, но теперь она была наполнена смыслом.

Здесь, в недрах Марьиной Рощи, родился Звук.

Злой, голодный, настоящий.

И он требовал выхода.

Солнце в зените раскалило металлическую крышу бокса № 42 до состояния сковородки. Внутри — духота, густая, как кисель. Вентиляция, заткнутая ветошью ради звукоизоляции, не работала. Воздух пропитался запахом дешевых сигарет, канифоли и мужского пота.

В центре гаража, среди яичных лотков и старых ковров, кипела работа.

Толик (Шерман) колдовал над пультом, крутя эбонитовые ручки.

Гриша (Контрабас) сидел на ящике, перебирая струны «Орфея». Басовая линия — тягучая, монотонная — вибрировала в животе.

Макс у микрофона. Мокрая тельняшка, вздувшиеся вены на шее.

Очередной дубль.

*'Серые крысы… в серых стенах…*

*Грызут проводку… в наших венах…'*

Внезапно — грохот.

Не музыка.

Удар в железные ворота. Тяжелый, властный. Кулаком, а то и сапогом.

Звук оборвался. Шерман дернул рубильник питания. Лампочки на пульте погасли.

Тишина. Мертвая, ватная тишина, в которой слышно только бешеное биение сердец.

Из-за ворот — сиплый, панический голос дяди Васи:

— Товарищ капитан! Не положено! Объект частный! Собственность!

И в ответ — ледяной, спокойный баритон:

— Открывай, Василий. А то за соучастие пойдешь. Притон держишь?

Взгляды скрестились.

Жора побледнел, сливаясь с меловой побелкой стены. Его взгляд метнулся к углу, где за брезентом громоздились коробки. «Монтана». Жвачка. Статья 154 УК РСФСР. Спекуляция. От трех до семи с конфискацией.

Макс жестом показал: «Спокойно».

Натянул парадный китель на потное тело. Застегнул крючок.

Гриша спрятал бас за спину, взял в руки гаечный ключ. На всякий случай.

Шерман поправил очки, стараясь придать лицу выражение идиота-инженера.

Скрежет засова.

Ворота распахнулись.

Яркий дневной свет ударил в глаза, ослепляя привыкших к полумраку подпольщиков.

В проеме — силуэт.

Фуражка с красным околышем. Погоны с тремя звездочками. Портупея, кобура («Макаров»), планшетка.

Капитан Прохоров.

Участковый инспектор. Местный шериф, царь и бог Марьиной Рощи. Гроза алкашей и тунеядцев.

Капитан шагнул внутрь. Поморщился от запаха.

Взгляд — цепкий, профессиональный — просканировал помещение.

Стены в яичных лотках. (Странно).

Аппаратура. (Подозрительно).

Трое в военной форме. (Интересно).

И бледный интеллигент в углу (Жора).

— Та-а-ак, — протянул Прохоров. Голос сочился сарказмом. — Клуб самодеятельности «Очумелые ручки»? Или подпольный цех?

Дядя Вася топтался сзади, виновато комкая в руках шлемофон.

— Товарищ капитан, это ж ребята… Служивые. Технику чинят. Транзисторы.

— Вижу я, какие транзисторы, — Прохоров пнул ногой моток кабеля. — Документы.

Команда резкая. Отработанная.

Макс шагнул вперед. Четко, по-уставному.

— Здравия желаю, товарищ капитан милиции.

Военный билет лег в руку мента. Следом — Гришин и Толика.

Прохоров листал страницы медленно, смакуя каждую секунду.

— Дембеля… Стройбат… ЖДВ… Герои труда, значит. А почему не на производстве? Почему в рабочее время баклуши бьем? Тунеядствуем? Указ Президиума Верховного Совета от 4 мая 1961 года никто не отменял.

Макс достал из кармана справку. Мятую бумажку с печатью ЖЭКа.

— Никак нет. Трудоустроены. Кочегар котельной № 5. Сменный график. Сутки через трое. Сегодня — законный выходной.

Гриша протянул такую же.

Толик вытащил удостоверение ночного сторожа детского сада «Ромашка».

Прохоров хмыкнул. Крыть нечем. Документы в порядке. Формально — пролетариат.

— Кочегары, значит… Сторожа… — Капитан вернул документы. — Поколение дворников, блин. А здесь что? Притон?

Взгляд мента упал на угол, прикрытый брезентом.

Жора перестал дышать.

Прохоров подошел. Откинул край ткани носком сапога.

Коробки.

Надпись: *Montana. Made in Hamburg*.

Капитан присел. Рванул картон.

Синяя джинсовая ткань. Жесткая, новая, пахнущая краской индиго.

Дефицит. Валюта. Срок.

Тишина в гараже стала звенящей.

Прохоров медленно выпрямился, держа в руках джинсы. На талии — кожаный лейбл с орлом.

— Опа… — сказал он тихо. — А вот это уже интересно. Особо крупные размеры? Спекуляция? Или контрабанда?

Жора сполз по стене. Ноги отказали.

Это конец. Тюрьма.

— Это реквизит, — голос Макса прозвучал спокойно, даже равнодушно.

Прохоров обернулся. Бровь взлетела вверх.

— Реквизит? Ты меня за дурака держишь, кочегар?

— Никак нет. Мы — агитбригада. Готовим постановку для дома культуры «Красный Октябрь». Спектакль «Гримасы капитализма». Обличаем, так сказать, гнилую сущность Запада.

Макс подошел ближе, глядя капитану в глаза.

— По сценарию, отрицательные персонажи — хиппи и наркоманы — одеты вот в это. Чтобы показать моральное разложение. Реквизит выдан под роспись завхозом ДК. Можете проверить. (Блеф чистой воды. Смертельный номер).

Прохоров усмехнулся. Он не верил ни единому слову. Он знал этот район, знал этих людей.

Но сажать… Сажать — это писать протоколы, вызывать ОБХСС, передавать дело следователям. Геморрой.

А джинсы в руках были настоящими.

И размер… На глаз — 52-й. Как раз.

Участковый пощупал ткань. Плотная. Сносу не будет. В магазине такие не купишь, у фарцовщиков — 150 рублей пара (полторы зарплаты лейтенанта).

— «Гримасы капитализма», говоришь? — Прохоров приложил штаны к себе. Длина подходила.

— Так точно. Сатира. Бичуем пороки.

— А размерчик-то у пороков… ходовой.

Взгляд капитана стал масляным.

Жора, почуяв шанс на спасение, ожил.

— Товарищ капитан! — пискнул он. — Для экспертизы… Можем выделить один экземпляр. Для следственного эксперимента. Чтобы убедиться в тлетворном влиянии.

— Для эксперимента… — Прохоров задумчиво свернул джинсы. Сунул их под мышку. Планшетка прижала добычу.

— Ладно, — тон изменился. Стал деловым. — Реквизит беречь. Пороками не увлекаться.

Он обвел взглядом аппаратуру, стены в лотках.

— И чтобы тихо. Жалоба будет — прикрою вашу «агитбригаду» в пять секунд. Вместе с реквизитом. У меня план по раскрываемости горит. Понятно?

— Так точно, — хором ответили три дембеля.

Прохоров развернулся.

Шагнул к выходу.

У ворот остановился.

— А песню эту… про крыс… Смените репертуар. Про БАМ пойте. Или про любовь. Целее будете.

И вышел, унося под мышкой 150 рублей и свободу Жоры.

Ворота захлопнулись.

Засов лязгнул, вставая на место.

В гараже повис выдох. Коллективный, громкий.

Жора рухнул на ящик, вытирая пот со лба рукавом вельветового пиджака.

— Пронесло… Господи, пронесло… Я думал — всё. Сухари сушить.

— Минус одна пара, — констатировал Толик. — Налог на деятельность.

— Плевать! — Жора дрожащими руками достал сигареты. — Хоть десять. Лишь бы не на нары.

Макс расстегнул китель. Тельняшка прилипла к спине.

Адреналин, бурливший в крови во время «допроса», начал отступать, сменяясь злостью.

— Мы на крючке, — сказал он. — Он теперь будет ходить сюда как в магазин. За джинсами, за жвачкой, за пластинками. Доить будет.

— Пусть доит, — пробасил Гриша, откладывая гаечный ключ. — Главное — работать дает. Крыша, какая-никакая. Ментовская крыша — самая надежная.

Макс подошел к пульту. Щелкнул тумблером.

Лампочки снова загорелись красными глазами.

— Он сказал про репертуар… «Смените». Значит, слушал. Значит, стоял под дверью и слушал.

— И что? — спросил Шерман.

— А то. Что даже мент понимает, о чем мы поем. Про крыс он запомнил.

Макс взял гитару.

— Мы не будем петь про БАМ. Мы будем петь про мента, который крадет джинсы. Про страх. Про то, как нас покупают и продают.

— Опасно, Сев, — тихо сказал Жора.

— А жить вообще опасно. Особенно в гараже.

Удар по струнам.

*КХХХ-ААА!*

Звук вернулся. Грязный, яростный.

Теперь в нем появилась новая нота. Нота ненависти к человеку в фуражке, который может зайти и забрать всё, просто потому что у него есть власть.

— Сначала! — рявкнул Макс в микрофон. — Дубль три. «Серые крысы». И добавьте злости. Представьте его рожу.

Гриша ударил по басу.

Толик нажал на клавиши.

Гараж снова наполнился шумом.

Снаружи, за воротами, дядя Вася допивал остатки фиолетовой жидкости, крестясь на железную дверь, за которой выла сирена рок-н-ролла.

А где-то в переулках Марьиной Рощи шагал довольный капитан Прохоров, предвкушая, как примерит дома обновку от «гнилого Запада».

Легализация прошла успешно.

Цена вопроса — одни штаны и немного нервных клеток.

Двигаемся дальше.

Квартира в высотке на улице Горького (Тверской) напоминала музей западного образа жизни, чудом телепортированный в сердце СССР. Высокие потолки с лепниной, дубовый паркет, запах дорогих духов *Climat* и сигарет *Winston*. В углу, на полированной тумбе, вращался диск проигрывателя *Technics*, наполняя комнату кристально чистым звуком *Pink Floyd*.

Здесь собралась «золотая молодежь». Дети дипломатов, профессоров, цеховиков. Джинсы *Levi's*, вельветовые пиджаки, разговоры о Набокове и свежих выставках авангардистов в квартирах-студиях.

Макс стоял у стены, сжимая в руке бокал с настоящим шотландским виски (лед позвякивал о стекло). Он чувствовал себя диверсантом.

После суток в котельной, после сырого гаража и запаха канифоли эта роскошь казалась декорацией. Слишком чисто. Слишком сыто.

Рядом Гриша, втиснутый в джинсовую куртку, которая трещала на его плечах, мрачно жевал бутерброд с сервелатом.

— Икра, виски… — проворчал он. — А жизни нет. Пластик.

— Жди, — коротко бросил Макс. — Сейчас будет жизнь.

В центре комнаты суетился Жора. Фарцовщик был в своей стихии. Он порхал между гостями, разливал напитки, сыпал шутками.

— Дамы и господа! — Жора хлопнул в ладоши, приглушая музыку. — Прошу внимания. Сейчас состоится премьера. Мировой эксклюзив. Забудьте про своих англичан. Они играют для денег. А то, что вы услышите сейчас, сыграно на нервах.

Он подошел к магнитофону. Достал из кармана кассету.

Ту самую. Записанную ночью в гараже.

Пластинка *Pink Floyd* остановилась. Игла соскользнула.

Кассета щелкнула, вставая в паз деки.

Жора нажал *Play*. Выкрутил ручку громкости вправо. До упора.

Шипение.

Громкое, наглое шипение советской пленки Тип-6, прописанной с перегрузом.

Гости поморщились. Кто-то хихикнул: «Жора, что за брак ты подсунул?»

Но тут вступил ритм.

*БУМ-КЛЭП… БУМ-БУМ-КЛЭП…*

Глухой, картонный звук барабанов. Без высоких частот, без «воздуха». Удар под дых.

А следом — Бас.

Тягучий, грязный, вибрирующий.

И, наконец, Гитара.

*ДЖЖЖЖЖ-УУУУУМ!*

Фузз, собранный Шерманом из танковых запчастей, резанул по ушам, как ржавая пила.

Смешки стихли.

Лица вытянулись.

Это было некрасиво. Это было грубо. Это было антимузыкально по меркам консерватории.

Но в этом была энергия атомного распада.

Голос Макса — искаженный, хриплый, пропущенный через дешевый микрофон — ворвался в уютную гостиную:

*'Бетонное небо… давит на грудь…*

*В этой норе… нельзя продохнуть…*

*Мы дети подвалов… мы крысы в стене…*

*Мы видим сны… о великой войне…'*

Девушка с бокалом мартини замерла, забыв сделать глоток.

Парень в очках, до этого рассуждавший о джазе, снял очки и протер их, словно пытаясь лучше слышать.

Звук из гаража уничтожал полированный уют. Он принес с собой запах угольной пыли, дешевого портвейна и безысходности спальных районов.

Это была правда. Та самая, от которой эти дети элиты прятались за шторами и пластинками *Beatles*.

Трек оборвался резким свистом фидбэка.

Тишина.

Секунда. Две.

— Жесть… — выдохнул кто-то в углу. — Полная жесть.

— Это панк? — спросил парень в очках. — Как *Stooges*?

— Это круче, — ответил Жора, сияя как начищенный самовар. — Это «Синкопа». Москва, 1974. Гараж дяди Васи.

К Максу подошел человек.

Высокий, худой, с длинными волосами, стянутыми в хвост. В черной водолазке. Лицо умное, циничное.

Марк. Известная личность в узких кругах. Организатор подпольных сейшенов, знаток всего запрещенного.

Он посмотрел на Макса цепким, оценивающим взглядом.

— Твоя работа?

— Наша, — Макс кивнул на Гришу и Толика, стоявших у стола с закусками.

— Звук — говно, — честно сказал Марк. — Качество записи — ниже плинтуса. Но…

Он сделал паузу, отпил из бокала.

— Но качает. Драйв бешеный. Такого здесь еще не делали. Все пытаются копировать Запад, играть чисто, мелодично. А вы играете грязно. Это… свежо.

Марк подошел ближе.

— Жора сказал, вам ударник нужен?

— Нужен. Пишем наложением, ритм плавает.

— Есть один кадр. Дрон. Андрей Дронов. Вылетел из Гнесинки за то, что на экзамене сыграл соло на крышках от кастрюль. Псих. Пьет. Дерется. Но чувство ритма — абсолютное.

— Где найти?

— Завтра на «Психе», у универа. Спросишь Дрона-Бонама. Сведем.

Марк достал из кармана визитку (редкость по тем временам — самодельная, отпечатанная на фотобумаге).

— И еще. Гараж — это хорошо для старта. Но такой звук в банке не удержишь. Вам концерт нужен. Живой.

— Организуешь?

— Если Дрона возьмете и программу сделаете на сорок минут — организую. Есть место. Подвал в ДК «Энергетик». Аппарат там дрянь, но стены толстые. Менты редко заглядывают.

— Договорились.

Макс отошел к балконной двери.

Душно. Слишком много духов, слишком много разговоров.

Он толкнул створку.

Вышел на балкон.

Вечерняя Москва лежала внизу.

Улица Горького сияла огнями. Машины текли рекой. Красные звезды Кремля горели вдалеке, как глаза дракона.

Ветер ударил в лицо, выдувая хмель.

Макс закурил.

Дым потянулся вверх, к темному небу.

Внизу, на тротуарах, шли люди. Маленькие точки. Они спешили домой, к телевизорам, к ужину, к спокойной жизни.

Они еще не знали, что в гараже в Марьиной Роще уже записана кассета, которая скоро будет звучать из каждого окна.

«Бетонное небо».

Гимн поколения, которое не хочет маршировать.

Дверь балкона скрипнула.

Лена.

Она накинула на плечи его китель (принесла с собой, холодно).

Встала рядом. Облокотилась на перила.

— Они в восторге, Сев. Жора уже принимает заказы на копии. По двадцать пять рублей.

— Пусть продает. Нам нужны деньги на микрофоны.

— Ты не рад?

Макс посмотрел на город.

— Я рад. Просто… это только начало. Кассета — это консервы. А музыка должна быть живой. Мы должны выйти на сцену, Лен. Увидеть их глаза. Заставить их двигаться.

— Марк что-то предлагал?

— Предлагал. Подвал. ДК. Всё как мы любим.

Он обнял её за плечи.

Тепло. Живое тепло среди холодного камня сталинской высотки.

— Знаешь, о чем я думаю?

— О чем?

— О том, что два года назад я стоял на таком же балконе. И думал, что жизнь кончилась. Что меня сотрут. А сейчас…

Он затянулся, глядя на красный огонек сигареты.

— Сейчас я чувствую силу. Мы не просто выжили, Синичка. Мы стали оружием. И мы выстрелим.

В комнате снова заиграла музыка.

Снова включили *Deep Purple*. *Smoke on the Water*.

Чистый, вылизанный звук.