Поэт из 71г

Глава 7

Вместо сырого подвала с решетками и слепящей лампой в лицо — роскошь. Номер 406 гостиницы «Москва» окнами выходил прямо на Манежную площадь. Тяжелые бархатные шторы были раздвинуты, позволяя рубиновым звездам Кремля заливать паркет тревожным, красноватым светом.

Здесь царила тишина — ватная, плотная, свойственная местам, где вершатся судьбы, а не выбиваются показания. Пахло дорогим табаком «Герцеговина Флор», лимонной цедрой и полиролью для старинной мебели.

Стоять посреди комнаты было странно. Ощущение попадания в шпионский роман, где пропущена глава с арестом и сразу начался финал. За небольшим накрытым столиком сидел человек в сером костюме. Пиджак висел на спинке стула, галстук был слегка ослаблен. Перед собеседником дымился стакан чая в серебряном подстаканнике, рядом на фарфоровом блюде темнели бутерброды с черной икрой — валютой тверже рубля.

— Присаживайтесь, Севастьян Игоревич, — голос прозвучал, не оборачиваясь, словно обращенный к Спасской башне за окном. — В ногах правды нет, а на Лубянке сейчас сквозняки. Здесь уютнее.

Кресло мягко просело под весом тела. Пружины скрипнули едва слышно.

— Арест?

Человек повернулся. Лицо открытое, почти дружелюбное, если бы не глаза. Холодные, внимательные, похожие на объективы фотокамер, фиксирующие каждое микродвижение.

— Арест? Помилуйте. За что? За талант? На дворе семьдесят первый, а не тридцать седьмой. Эпоха развитого социализма требует более тонких инструментов.

Рука приглашающе качнулась в сторону тарелки с закусками.

— Угощайтесь. Икра свежая, астраханская. Чай индийский, «со слоном». Имя — Игорь Петрович Лебедев. Комитет, который молодежь привыкла бояться. Отдел идеологии.

Бутерброд исчез в два укуса. Стресс пробудил зверский аппетит. Руки не дрожали — опыт прошлой жизни помогал держать марку.

— Чем же идеологию заинтересовал скромный студенческий ансамбль?

Лебедев сделал глоток чая. Стекло звякнуло о серебро подстаканника.

— Резонансом. Устроенное сегодня в актовом зале шоу… Сильно. Технически, эмоционально. Взять пятьсот советских студентов и за пять минут превратить толпу в фанатов — это умение. Психоактивное воздействие.

Куратор едва заметно улыбнулся уголками губ.

— Этот эффект эха… Tape delay? И перегруз ламп — fuzz. Не стоит думать, что в Комитете живут в лесу и не слушают «Битлз». Здесь слушают всё. И слышат всё.

Мышцы спины напряглись. Собеседник владел терминологией. Не дуболом вроде Феофана, а интеллектуал, облеченный властью. Самый опасный тип противника.

— И что теперь? Фузз запрещен уголовным кодексом?

— Нет. Но опасен. Создана энергия. Дикая, неуправляемая. Феофан Златоустов оборвал телефон. Требует крови. Кричит о диверсии, антисоветчине и тлетворном влиянии Запада.

— А Комитет?

— А Комитет считает Феофана старым дураком, застрявшим в эпохе паровозов.

На столе появилась пачка «Marlboro». Щелкнула зажигалка Zippo. Дым поплыл к лепнине на потолке.

— Запрещать рок-музыку — все равно что пытаться заткнуть гейзер пробкой от шампанского. Рванет так, что разнесет гору. Молодежь хочет танцевать, жаждет драйва. Не дать этого здесь, легально — уйдут в подполье. Будут слушать «Голос Америки», покупать джинсы у фарцовщиков и ненавидеть власть. Государству это не нужно.

Лебедев выпустил идеальное кольцо дыма.

— Нужен клапан. Свой, советский клапан. Нужны такие люди. Способные дать драйв, но… под присмотром. В правильном русле.

— Предлагается роль придворного шута?

— Предлагается роль звезды. Советской звезды. Поющей не про секс и наркотики, а про… пусть про магистраль. Но так, чтобы кровь кипела. Экспортный вариант. Чтобы показать Западу: смотрите, в СССР тоже есть рок, есть свобода творчества. Не лапотная Россия, а прогрессивная держава.

В голове продюсера щелкали шестеренки. Сделка. Фауст и Мефистофель, версия 1971 года.

— Какова цена?

Лебедев одобрительно кивнул.

— Деловой подход. Нравится. Цена простая. Играйте. Никто не тронет. Более того — обеспечена защита. От Златоустовых, от деканата, от милиции. Зеленый свет на площадки. Клубы, дома культуры… со временем — стадионы.

— Взамен?

— Взамен — лояльность. Никаких красных линий. Тексты согласовываются не с идиотами из Литкома, а лично здесь. И иногда… участие в нужных мероприятиях. Ну и, конечно, если в окружении появятся желающие не просто петь, а, скажем, бомбы кидать или листовки печатать… информация должна поступить.

— Стучать? — взгляд уперся в переносицу куратора.

— Предотвращать. Никто не просит писать доносы на рассказчиков анекдотов про Брежнева. Это скучно. Просьба беречь аудиторию от глупостей. Вы — лидер мнений, Морозов. За вами пойдут. Важно знать, куда поведет пастух.

Спина вжалась в мягкую обивку кресла.

Выбора не существовало. Отказ означает уничтожение. Златоустов сожрет с потрохами, выгонит из института, отправит в армию, а то и в лагерь. Группа развалится. Лена… Лена тоже пострадает.

Согласие дает всё. Славу, аппаратуру, защиту. Но забирает свободу. Поводок. Длинный, золотой, но поводок. Впрочем, в двадцать первом веке лейблы и спонсоры держали артистов не менее крепко. Разница невелика.

— Что с командой? С Феофаном?

— Феофану дадут команду «фу». Успокоится. Группа получит статус студенческого ансамбля. Аппаратура… — Лебедев усмехнулся. — Усилитель сгорел героически. Будет помощь с новым. Немецкий. Regent или Vermona.

— А если прозвучит «нет»?

Лебедев пожал плечами, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу.

— Тогда чай допивается, и дверь открыта. Завтра отчисление. Послезавтра — визит ОБХСС: откуда у студента деньги на икру и такси? Друг-фарцовщик… Жора? Сядет за спекуляцию. Басист поедет лечиться от алкоголизма принудительно. А солист… Север бескрайний. Романтика, тайга… всё как в песне.

Сигарета была затушена резким движением.

— Понятно. Где подписать? Кровью?

Смех Лебедева прозвучал сухо, коротко, как кашель.

— Зачем кровью? Здесь бюрократы, а не мистики. Слова достаточно. Пока.

На стол легла визитка. Белый картон, только номер телефона. Городской, шестизначный. Без имени.

— Прямой. Звонить только в экстренных случаях. Или по просьбе.

Лебедев встал, давая понять: аудиенция окончена.

— Идите, Севастьян. Отсыпайтесь. Завтра трудный день. Придется успокоить друзей. Наверняка уже похоронили.

Визитка обожгла карман джинсов, как раскаленная монета.

— Спасибо за чай, Игорь Петрович. И за икру.

— Работайте. — Лебедев снова подошел к окну, разглядывая брусчатку площади. — И помните: игра идет в четыре руки. Один нажимает клавиши, другой — педали. Пока ритм общий — музыка будет звучать.

Дверь номера захлопнулась бесшумно.

Коридор гостиницы был пуст. Ковровая дорожка глушила шаги.

Путь к лифту сопровождался мыслями о продаже души. Но, черт возьми, за Regent и стадионы — цена вполне рыночная. Главное теперь — не забывать, чья нога на педали тормоза. А чья — на газе.

Палец вдавил кнопку вызова лифта.

Игра вышла на новый уровень. Больше не самодеятельность. Шоу-бизнес по-советски. Самый жестокий и циничный бизнес в мире.

«Ну что ж, товарищ майор. Посмотрим, кто кого переиграет. Знание будущего против власти над настоящим».

Утро после триумфа пахло не шампанским, а пылью, сыростью и безнадежностью. Коридор, ведущий к заветной двери в подвал, казался бесконечным и гулким, словно желудок голодного кита.

Путь преграждала не просто запертая створка. На массивных петлях висел амбарный замок, тяжелый и ржавый, как сама советская бюрократия. А поперек стыка двери и косяка тянулась белая бечевка, утопленная в бесформенной кляксе коричневого сургуча. В центре кляксы, словно печать проклятия, четко читался оттиск: «ЛИТКОМ. ОПЕЧАТАНО».

Гриша Контрабас стоял перед этим натюрмортом, сунув руки в карманы мятого плаща. Плечи опущены, взгляд потухший. Вчерашний лев с бас-гитарой превратился в побитого пса.

— Финита, — хриплый голос эхом отразился от бетонных стен. — Отыгрались. Я же говорил. Система не прощает.

Рядом, прислонившись спиной к шершавой штукатурке, сползал на пол Толик. Очки перекошены, под глазами залегли тени цвета грозовой тучи. Математическая модель мира в голове ударника рухнула, погребя под обломками логику и веру в справедливость.

— Двенадцать часов, — пробормотал Толик, глядя в одну точку. — Прошло двенадцать часов с момента задержания. Согласно статистике, если человека не выпускают через три часа, вероятность ареста возрастает до девяноста девяти процентов. Макс в системе. Мы — следующие.

Лена стояла ближе всех к двери. Пальцы касались холодного металла замка. Она не плакала. Слез не осталось, только звенящая пустота внутри и холодная ярость, заменяющая страх.

— Прекратить панику, — голос звучал жестко, почти как у Макса. — Никто никого не арестовал. Это проверка. Запугивание.

Гриша горько усмехнулся, доставая из кармана помятую пачку «Примы».

— Проверка? Девочка, ты видишь эту печать? Это Златоустов. Это метка. Севку увезли на черной «Волге». Ты хоть понимаешь, что это значит? Это не милиция. Это Комитет. Оттуда не возвращаются. Или возвращаются такими, что лучше бы не возвращались.

Чиркнула спичка. Едкий дым поплыл по коридору.

— Я уезжаю, — заявил басист, жадно затягиваясь. — В Рузу. К тетке. Пересижу в погребе пару месяцев. И вам советую. Валить надо из Москвы. Пока не пришли по спискам.

— Никто никуда не поедет, — Лена резко развернулась. — Сбежим — значит виноваты. Макс сказал ждать. Значит, будем ждать.

— Чего ждать⁈ — взревел Гриша, теряя самообладание. — Обыска? Конфискации? Срока за тунеядство? У меня «волчий билет» в трудовой! Мне терять нечего, кроме свободы! А у вас, студентов…

Звук уверенных шагов прервал истерику. Каблуки цокали по кафельному полу четко, ритмично, по-хозяйски.

Из полумрака коридора возникла фигура.

Аркадий Златоустов.

Вид победителя. Костюм отглажен, галстук повязан идеальным узлом, на лице играет легкая, снисходительная улыбка человека, который только что выиграл в лотерею миллион.

Подойдя к группе, Аркадий остановился, демонстративно оглядывая печать на двери.

— Надежно, — констатировал он с удовлетворением. — Мышь не проскочит. А уж крысы — тем более.

Гриша сжал кулаки, сигарета в зубах переломилась пополам. Толик вжался в стену, словно пытаясь слиться с ней.

— Где он? — спросила Лена, шагнув навстречу. — Где Макс?

Аркадий перевел взгляд на девушку. В глазах плескалось ледяное торжество.

— Гражданин Морозов? Там, где положено быть провокаторам. В компетентных органах. Дает показания. О том, кто надоумил, кто помогал, кто паял ту адскую машину, которая чуть не сожгла институт.

Взгляд Аркадия скользнул по Толику, заставив того вздрогнуть.

— Думаю, к обеду список соучастников будет полным. Отец уже звонил прокурору. Дело возбуждено по факту злостного хулиганства и умышленной порчи государственного имущества в особо крупных размерах. Усилитель ЛОМО — вещь дорогая. А моральный ущерб, нанесенный идеологии… это вообще бесценно.

— Ты врешь, — тихо сказала Лена. — Ты просто мстишь за то, что мы вас уделали. За то, что зал орал нам, а не тебе.

Лицо Златоустова на мгновение исказила гримаса ненависти, но маска благодушия тут же вернулась на место.

— Орал? Зал бился в истерике. Это массовый психоз. Гипноз. Но теперь сеанс окончен.

Аркадий достал из кармана сложенный лист бумаги. Развернул его с наслаждением, как приговор.

— Приказ об отчислении студента Морозова. С формулировкой «за действия, несовместимые со званием советского студента». Лежит у ректора на столе. Ждет только подписи. А она будет сегодня к вечеру.

Бумага хрустнула в пальцах.

— А что касается вас…

Аркадий посмотрел на Гришу.

— Григорий Павлович, кажется? В филармонию звонили. Там очень удивились, что вы еще где-то играете. Обещали принять меры по линии профсоюза. Боюсь, теперь даже на похоронах играть не доверят.

Гриша сплюнул окурок под ноги Златоустову.

— Подавись ты своим профсоюзом, гнида.

— Грубо, — поморщился Аркадий, отряхивая брючину. — Но ожидаемо. Маргиналы всегда грубят, когда их прижимают к ногтю.

Взгляд переместился на дверь подвала.

— Аппаратура, кстати, конфискуется. Как орудие преступления и вещдок. И ваши гитары, и барабаны из мусорки. Всё опишут. Так что можете не дежурить. Ключ теперь у коменданта, а дубликат… в прокуратуре.

Толик вдруг издал странный звук, похожий на всхлип.

— Мои книги… Там учебники… Библиотечные…

— Книги, использованные не по назначению, тоже подлежат изъятию, — отрезал Аркадий. — Всё, цирк сгорел, клоуны свободны. Расходитесь. Не мозольте глаза. Здесь теперь будет склад макулатуры. Символично, не правда ли?

Он развернулся на каблуках, демонстрируя идеально прямую спину.

— И да, Лена… — бросил через плечо. — Тебе я бы советовал подумать о переводе. На заочное. Или в другой вуз. В текстильный, например. Там как раз не хватает швей. С твоим голосом — самое место кричать «свободная касса».

Смешок, короткий и лающий, повис в воздухе. Шаги Аркадия удалялись, пока не стихли за поворотом коридора.

Тишина вернулась, но теперь она была не просто тяжелой — она была могильной.

Гриша медленно сполз по стене, сел на корточки рядом с Толиком. Закрыл лицо огромными ладонями.

— Всё, — глухо произнес он сквозь пальцы. — Доигрались. Севку посадят. Аппарат заберут. Меня… меня в ЛТП.

Лена смотрела на сургучную печать. Коричневая клякса расплывалась перед глазами, превращаясь в пятно крови.

Ощущение сиротства накрыло с головой. Без Макса этот механизм не работал. Гриша был просто пьющим лабухом, Толик — забитым ботаником, а она… она была просто девушкой, которая поверила в сказку.

Продюсер исчез. Магия рассеялась. Осталась только реальность: замок, сургуч и запах пыли.

Толик снял очки, начал протирать их краем рубашки. Движения были дергаными, механическими.

— Надо составить план, — прошептал он. — План эвакуации. Если придут в общежитие…

— Какой к черту план⁈ — рявкнул Гриша, поднимая голову. Глаза налились кровью. — Нет плана! Нас раздавили! Как тараканов! Потому что нечего было лезть! Сидели бы тихо, играли бы Есенина под баян…

— Заткнись! — Лена ударила ладонью по двери. Металл гулко отозвался.

Боль в руке немного протрезвила.

— Макс не сдавался, когда у нас не было звука. Он не сдавался, когда сгорел усилитель. И сейчас он что-нибудь придумает.

— Оттуда не придумывают, — Гриша поднялся, отряхивая плащ. Вид у него был решительный и жалкий одновременно. — Я иду на вокзал. Прощайте, студенты. Если Севка вернется… скажите ему, что я ждал. Долго ждал. Но нервы не железные.

Он побрел прочь по коридору, шаркая подошвами. Огромная, сутулая фигура человека, который привык проигрывать.

— Гриша, стой! — крикнула Лена.

Он не обернулся.

Толик надел очки.

— Я… мне надо на кафедру. Алиби. Если спросят, я был на лекции.

Он тоже встал и, стараясь не смотреть на Лену, бочком скользнул вдоль стены к выходу. Страх оказался сильнее музыки.

Лена осталась одна.

Наедине с опечатанной дверью, за которой остались их инструменты, их эхо, их маленький, созданный из мусора и надежды мир.

Она прислонилась лбом к холодному косяку.

«Севка… Где же ты? Если ты сейчас не придешь, спасать будет некого».

В коридоре было пусто. Только портрет классика на стене смотрел на неё с укоризной, словно говоря: «А что вы хотели, деточка? Это литература. Здесь без трагедии не бывает».

Тверской бульвар умылся утренним дождем и теперь сиял молодой, клейкой зеленью. Солнце, пробившееся сквозь тучи, играло в лужах, пуская по асфальту слепящих зайчиков. Жизнь в центре Москвы кипела: спешили клерки с портфелями, фланировали мамочки с колясками, студенты сбивались в стайки у входа в институт, обсуждая вчерашний скандал.

На фоне этой весенней суеты фигура Гриши Контрабаса выглядела инородным телом. Огромный, сутулый, в развевающемся плаще, он шагал к воротам, неся свою обиду и бас-гитару как крест. Рядом, едва поспевая, семенила Лена, пытаясь схватить музыканта за рукав, но пальцы соскальзывали с грубой ткани.

— Гриша, подожди! Нельзя так уходить!

— Можно, Леночка. Нужно. Я свое отыграл.

Желтое такси с шашечками на борту лихо подрезало троллейбус и затормозило прямо у институтских ворот, обдав тротуар веером брызг.

Дверца распахнулась.

На асфальт ступила нога в чистом, начищенном до блеска ботинке. Следом появилась остальная фигура.

Макс.

Никаких следов побоев. Никакой тюремной бледности. Выбрит, свеж, волосы аккуратно зачесаны назад. Вельветовый пиджак больше не казался мешковатым — осанка изменилась. Исчезла студенческая сутулость, появилась пружинистая уверенность хищника, который только что хорошо поохотился.

В руке — пакет с логотипом «Березки» (откуда⁈).

Гриша замер, не донеся ногу до шага. Челюсть басиста медленно поползла вниз. Лена застыла, прижав руки к груди, не веря своим глазам.

Макс расплатился с таксистом, небрежно махнув рукой на сдачу, и развернулся к своим.

— Далеко собрались, граждане алкоголики и тунеядцы? — голос звучал бодро, даже весело. Слишком весело для человека, которого двенадцать часов назад увезли на Лубянку.

Лена первой вышла из ступора.

— Севка!

Бросок на шею был таким стремительным, что Макс едва устоял. Запах её волос, смешанный с запахом улицы, ударил в нос, напоминая, ради чего всё это затевалось. Объятие было крепким, отчаянным.

— Живой… — шептала она куда-то в лацкан. — Мы думали… Аркадий сказал, ты в прокуратуре. Что тебя пытают…

— Аркадий — фантазер, — Макс мягко отстранил девушку, удерживая за плечи. — Никакой прокуратуры. Меня возили в Министерство.

— Куда? — Гриша подошел ближе, щурясь недоверчиво. Он втягивал носом воздух, пытаясь уловить запах казенного дома, хлорки и страха. Но от Макса пахло дорогим табаком и хорошим кофе.

— В Министерство культуры, Гриша. В отдел экспериментальных молодежных программ. Оказывается, наш вчерашний перформанс наделал шума не только в деканате. Там, наверху, — Макс неопределенно ткнул пальцем в небо, — сидят не только дураки вроде Феофана. Там есть люди, которые понимают: прогресс не остановить.

Басист сплюнул на асфальт.

— Складно звонишь, студент. Слишком складно. Черная «Волга» забирает человека в ночь, а утром он возвращается на такси и рассказывает про добрых дядей из Министерства? Я жизнь прожил, Севка. Я знаю, как эта система работает. Ты либо подписал что-то, либо…

Гриша не договорил, но слово «стукач» повисло в воздухе, тяжелое, как кирпич.

Макс выдержал тяжелый, сверлящий взгляд музыканта. Улыбка сползла с лица, сменившись жестким выражением.

— Ты прав, Гриша. Система работает жестко. Меня могли закрыть. Могли сломать. Но вместо этого я убедил их, что мы полезны. Что «Синкопа» — это не банда хулиганов, а новый советский стиль. Экспортный вариант.

Макс шагнул вплотную к басисту.

— Я выбил нам право играть. Я выбил нам защиту. И я не продал никого из вас. Хочешь верь, хочешь вали в свою Рузу и спивайся там под «Голос Америки». Но если останешься — у нас будет лучшая аппаратура в Москве и залы, о которых ты мечтал.

Гриша молчал, переваривая услышанное. Жадность музыканта боролась в нем с паранойей советского человека. Аппаратура… Залы…

— А Златоустов? — буркнул он наконец. — Аркашка сказал, подвал опечатан. Инструменты конфискованы.

— Аркадий поторопился, — Макс сунул руку в карман джинсов. Извлек связку ключей. На кольце блестел новый, длинный ключ с сложной бородкой. — Пойдем. Вернем нашу недвижимость.

Поход по коридору института напоминал шествие триумфаторов, идущих по пепелищу. Студенты, попадавшиеся навстречу, шарахались к стенам, провожая группу взглядами, полными смеси ужаса и восхищения. Слухи уже разнеслись: Морозова забрали. Морозов вернулся. Морозов — заговоренный.

У двери в подвал ничего не изменилось. Тот же амбарный замок, та же бечевка, та же сургучная клякса с печатью Литкома.

Макс остановился перед дверью.

— Толика нет? — спросил он, не оборачиваясь.

— Сбежал, — вздохнула Лена. — На кафедре прячется. Алиби себе делает.

— Найдем. Никуда не денется.

Макс поднял руку с ключом.

— Стой, — Гриша схватил его за локоть. — Ты что творишь? Это печать. Срыв печати — это статья. Самоуправство.

— Это не самоуправство, Григорий. Это вступление в права владения.

Макс резким движением сорвал бечевку.

Сухой треск ломающегося сургуча прозвучал в тишине коридора как выстрел. Куски коричневой массы посыпались на пол.

— Ох, ё… — выдохнул Гриша, втягивая голову в плечи.

Макс вставил ключ в замок. Дубликат, сделанный «умельцами» Лебедева за ночь, вошел мягко, как в масло. Щелчок. Дужка отскочила.

Тяжелая дверь со скрипом отворилась, выпуская наружу запах сырости, канифоли и вчерашнего триумфа.

Макс вошел первым. Щелкнул выключателем.

Тусклая лампочка под потолком осветила разгром.

Всё было перевернуто. Книги Толика разбросаны, барабанная установка из мусора распинана по углам. Усилитель ЛОМО, сгоревший герой, стоял сиротливо, накрытый грязной тряпкой. Но главное — инструменты были на месте. Никто ничего не вынес. Не успели. Или побоялись трогать «улики».

— Дома, — сказал Макс, вдыхая спертый воздух полной грудью. — Бардак, конечно, но это поправимо.

Лена вошла следом, опасливо оглядываясь.

— Севка, а если Аркадий придет?

— Пусть приходит. Я его теперь даже чаем угощу.

Макс подошел к столу, смахнул с него ворох бумаг, поставил пакет из «Березки».

Достал оттуда бутылку настоящего шотландского виски *White Horse* и блок сигарет *Marlboro*.

Гриша, увидев этикетку с белой лошадью, издал звук, похожий на стон раненого зверя. В 1971 году такую бутылку можно было увидеть только в кино про загнивающий Запад.

— Откуда?.. — только и смог выдавить басист.

— Из фонда развития культуры, — усмехнулся Макс. — Налетай. Это задаток. За нашу будущую программу.

В этот момент в коридоре послышался топот. Кто-то бежал, сбивая дыхание.

В дверном проеме появился Толик. Растрепанный, без галстука, очки перекошены. Он замер, увидев открытую дверь, сорванную печать и Макса с бутылкой виски в руках.

— Ты… — математик поправил очки дрожащим пальцем. — Ты вернулся? Это не галлюцинация?

— Это объективная реальность, Анатолий. Заходи. Нам нужно рассчитать траекторию полета пробки в потолок.

На втором этаже, в окне кабинета комитета комсомола, стоял Аркадий Златоустов.

Он видел, как подъехало такси. Видел, как Морозов, живой и невредимый, вышел из машины. Видел, как он уверенно повел свою банду внутрь.

Аркадий сжимал подоконник так, что костяшки пальцев побелели.

Мир рушился. Логика ломалась.

Человек, которого вчера увезли люди в штатском, не должен возвращаться. Он должен исчезнуть. Или вернуться сломленным, тихим, подписавшим признание.

А этот… этот вернулся победителем.

Дверь кабинета открылась. Секретарша, испуганно заглянув, пискнула:

— Аркадий Феофанович… Там… в подвале. Говорят, печать сорвали. Музыка играет. Громко.

Аркадий медленно повернулся. Его лицо посерело.

— Кто разрешил? — прошептал он. — Кто⁈

— Не знаю… Комендант говорит, у Морозова ключи. И бумага какая-то. Из Министерства.

Златоустов рухнул в кресло. Бумага. Из Министерства.

Это был удар выше пояса. Выше головы.

Отец звонил в Райком, звонил прокурору. Но, видимо, Морозов прыгнул выше. Кто-то взял его под крыло. Кто-то очень сильный.

— Сволочи… — прошипел Аркадий, чувствуя вкус желчи во рту. — Предатели. Продали идею за джаз.

Снизу, из вентиляционной шахты, донесся глухой, ритмичный стук.

*Бум-Клэк. Бум-Клэк.*

Бас-гитара вступила следом, низко и густо, заставляя вибрировать стакан с водой на столе Аркадия.

Они играли. Снова.

Нагло. Громко. Прямо у него под ногами.

Аркадий схватил телефонную трубку. Пальцы дрожали, набирая номер отца.

— Папа… — сказал он в трубку срывающимся голосом. — Они вернулись. Морозов вернулся. Нам нужно что-то делать. Иначе они нас сожрут.

В подвале тем временем Макс разливал виски по граненым стаканам (других не нашлось).

— За «Синкопу», — сказал он, поднимая тост. — И за наш новый статус.

— За какой статус? — спросил Гриша, не сводя глаз с янтарной жидкости.

— Статус государственной тайны, — улыбнулся Макс. Но глаза его остались холодными.

Он чокнулся со своими.

Игра началась. И теперь ставки в ней были выше, чем просто музыка.

Теперь они играли на жизнь.

Кабинет ректора Литинститута походил на склеп, отделанный карельской березой и зеленым сукном. Воздух здесь не двигался годами, пропитавшись запахом канцелярского клея, валидола и страха. С портрета за спиной хозяина кабинета Владимир Ильич Ленин смотрел с прищуром, словно оценивая: расстрелять присутствующих или пока погодить.

За длинным столом для совещаний царила атмосфера трибунала.

Феофан Златоустов, председатель Литкома и живой классик соцреализма, нависал над столом подобно грозовой туче. Массивная ладонь с писательским перстнем лежала на папке с делом «Синкопы», прижимая бумагу к столешнице, как пойманную муху.

Рядом, ерзая на стуле, сидел Аркадий. Лицо сына выражало мстительное нетерпение.

Напротив, вжавшись в кресло, расположился ректор Сергей Петрович. Человек мягкий, интеллигентный, но запуганный авторитетом гостя до состояния желе.

— Подписывай, Сергей, — голос Феофана рокотал, отражаясь от дубовых панелей. — Не тяни резину. Это не студенческая шалость. Это плевок. В лицо мне, в лицо институту, в лицо всей советской культуре.

Ректор промокнул лоб платком. Ручка «Паркер» в пальцах дрожала.

— Феофан Кузьмич… Может, все-таки выговор? Строгий? Парень талантливый, Мэтр его хвалил… Отчисление — это волчий билет. Судьбу ломаем.

— Судьбу⁈ — взревел Златоустов-старший. — Он нам сцену сжег! Он устроил шабаш! Ты слышал эти ритмы? Это же джунгли! Если мы сейчас не вырвем этот сорняк с корнем, завтра они здесь голые плясать начнут под барабаны. Ты хочешь, чтобы в ЦК узнали, что у тебя в подвале гнездо антисоветчины?

Упоминание ЦК подействовало безотказно. Ректор сглотнул.

— Не хочу.

— Тогда подписывай. Приказ готов. Формулировка — «за аморальное поведение и хулиганство». Аппаратуру — на баланс профкома, помещение — опечатать. И передать материалы в прокуратуру. Пусть там разбираются, кто их надоумил лампы взрывать.

Аркадий хищно улыбнулся, пододвигая лист бумаги ближе к ректору.

— Сергей Петрович, они уже сегодня утром замок сорвали. Вломились в опечатанное помещение. Пьют там. Смеются. Морозов ходит королем, говорит, что ему все дозволено. Это же анархия.

Ректор вздохнул. Сопротивление бесполезно. Феофан — глыба. Ссориться с ним — себе дороже.

Перо коснулось бумаги. Первый росчерк…

В этот момент тишину кабинета разорвал звонок.

Звонил не городской телефон. И даже не внутренний селектор.

Звенела «вертушка» — аппарат правительственной связи цвета слоновой кости, стоявший на отдельной тумбочке. Звук этот был особенным: резким, требовательным, не допускающим промедления.

Рука ректора дернулась, оставив на приказе чернильную кляксу.

Феофан замолчал на полуслове, недовольно покосившись на аппарат. Звонить по этому телефону могли только очень серьезные люди.

Ректор вскочил, опрокинув стул. Подбежал к тумбочке, схватил трубку обеими руками, словно святыню.

— Слушаю! Ректор на проводе.

В кабинете повисла мертвая тишина. Слышно было только тяжелое дыхание Феофана и далекий шум троллейбусов с Тверского бульвара.

Лицо ректора начало меняться. Сначала на нем отразился испуг, потом — удивление, а затем — какая-то странная, почти детская растерянность.

— Да… Да, товарищ полковник. Понял… Игорь Петрович? Конечно, знаю. Как не знать…

Аркадий переглянулся с отцом. Звание «полковник» и имя «Игорь Петрович» им ни о чем не говорили, но тон ректора настораживал. Он вытянулся в струнку, кивая невидимому собеседнику.

— Ансамбль? Да, есть такой… «Синкопа». Морозов, так точно… Что? — Ректор бросил быстрый, испуганный взгляд на Феофана. — Но у меня тут… Да. Понял. Есть мнение? Экспериментальная площадка? Виноват. Не доложили. Конечно. Будет исполнено. Никаких репрессий. Полное содействие.

Ректор положил трубку.

Несколько секунд он стоял спиной к столу, глядя на портрет Ленина, словно спрашивая у вождя совета. Потом медленно повернулся.

В его осанке произошла перемена. Плечи расправились. Взгляд перестал быть бегающим. В нем появилась сталь человека, который только что получил индульгенцию от самого Папы Римского.

Он подошел к столу. Взял приказ об отчислении Морозова.

— Что там? — недовольно буркнул Феофан. — Кто звонил? Министерство? Я сейчас позвоню министру, объясню, что тут творится…

— Не надо звонить министру, Феофан Кузьмич, — голос ректора звучал тихо, но твердо.

Пальцы ректора сжали лист бумаги.

Рр-раз.

Приказ, разорванный пополам, полетел в мусорную корзину.

Златоустов-старший побагровел. Он медленно поднялся со стула, опираясь кулаками о столешницу.

— Ты что делаешь, Сергей? Ты в своем уме? Я сказал — отчислить!

— Отчисления не будет.

— Что⁈ Ты идешь против решения Литкома? Против меня?

— Я выполняю распоряжение вышестоящих инстанций.

Ректор сел в кресло, сцепив пальцы в замок. Теперь он смотрел на грозного писателя не как на начальника, а как на проблему, которую нужно устранить.

— Группа «Синкопа» отныне является экспериментальным студенческим коллективом. Им выделяется репетиционная база. Аппаратура. И бюджет на культурно-массовые мероприятия. Таково мнение… компетентных органов.

— Каких органов⁈ — взвизгнул Аркадий, вскакивая. — Это ошибка! Морозов — хулиган! Он вас обманул!

— Сядьте, юноша, — холодно осадил его ректор. — Обмануть можно деканат. Обмануть Комитет — сложно. Звонили оттуда.

Он многозначительно поднял палец к потолку.

Феофан застыл. Воздух с шумом вышел из его могучей груди.

Комитет.

Волшебное слово, которое в СССР открывало любые двери и закрывало любые рты. Спорить с Союзом Писателей можно. Спорить с Министерством — рискованно. Спорить с Комитетом — самоубийство.

— Значит, так… — прохрипел Феофан. Его лицо пошло красными пятнами. — Крыша… Нашли крышу. Щенки.

— Это не крыша, Феофан Кузьмич. Это государственная необходимость. Мне пояснили: молодежи нужен выход энергии. Управляемый выход. Морозов — это эксперимент. И мы не имеем права его срывать.

— Эксперимент… — с презрением выплюнул писатель. — Развели бардак. Заигрывают с Западом. Смотри, Сергей. Ты за это ответишь. Когда они начнут петь антисоветчину, когда они развратят студентов — спросят с тебя.

— Спросят с кураторов, — парировал ректор. — А наше дело — обеспечить условия. Так что, Аркадий… ключ от подвала вернуть. Препятствий не чинить. Жалобы в прокуратуру отозвать. Сегодня же.

Златоустов-старший схватил свою папку.

— Пойдем, Аркадий. Здесь нечем дышать. Здесь пахнет изменой.

Он двинулся к выходу, тяжелый, как подбитый танк.

У двери остановился. Обернулся.

— Думаешь, победил, Сергей? Прикрылся телефонным правом? Ну-ну. Власть меняется, а искусство вечно. И мы еще посмотрим, чье искусство выживет — мое или этого… электрика.

Дверь хлопнула.

Ректор остался один.

Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле.

— Искусство… — прошептал он в тишину кабинета. — Искусство выживать, Феофан Кузьмич. Самое главное из искусств.

В коридоре Аркадий семенил за отцом, пытаясь заглянуть ему в лицо.

— Папа, что делать? Неужели мы это так оставим? Они же теперь нам на голову сядут!

Феофан шел быстро, не глядя по сторонам. Его ярость трансформировалась в холодный расчет.

— Заткнись. Не истери.

— Но Комитет…

— Комитет не всесилен. И там есть разные башни. Разные мнения. Если Морозова взяли под опеку — значит, он им нужен. Пока. Но любой эксперимент может выйти из-под контроля.

Писатель остановился у мраморной лестницы.

— Мы не будем их давить административно. Это глупо, раз за ними стоит Лубянка. Мы сделаем иначе.

— Как?

— Мы дадим им то, чего они хотят. Славу. Много славы. А потом подождем, пока они оступятся. А они оступятся, Аркаша. Это рок-музыка. Там, где слава — там водка, бабы, длинный язык. Морозов наглый. Рано или поздно он скажет лишнее. Или сделает. И тогда никакой полковник его не спасет.

Феофан тяжело положил руку на плечо сына.

— Следи за ними. Но не мешай. Наоборот. Помогай. Пусть расслабятся. Пусть почувствуют вседозволенность.

— Помогать? — ужаснулся Аркадий.

— Именно. Дай человеку веревку, и он сам найдет ветку. Иди. И отзови заявление из милиции. Мы играем вдолгую.

Златоустов-старший начал спускаться по лестнице, величественный и опасный. Аркадий смотрел ему вслед. В его голове начала складываться новая картина мира.

Прямая атака провалилась. Начиналась осада.

А в подвале, который теперь был неприкосновенным, снова начинала звучать музыка. Музыка, ставшая государственной тайной.

Серебряный Бор встретил микроавтобус с музыкантами тишиной, пахнущей соснами и большими деньгами. Здесь, за высокими зелеными заборами, Москва заканчивалась и начинался особый мир — мир государственных дач, где коммунизм уже наступил для отдельно взятых семей.

Микроавтобус «Рафик», присланный заказчиками, мягко шуршал шинами по идеально ровному асфальту. Никаких ям, никаких луж. Вдоль дороги мелькали не привычные пятиэтажки, а двухэтажные особняки, скрытые в глубине участков.

— Куда мы едем, Севка? — Гриша Контрабас прилип носом к стеклу. — Это же заповедник. Тут министры живут. Нас расстреляют у первого же шлагбаума.

— Не расстреляют, — Макс сидел на переднем сиденье, глядя на дорогу. — У нас приглашение. День рождения. Юбиляр — студент МГИМО, папа — в МИДе. Им нужна музыка.

— Им Кобзон нужен, а не мы, — проворчал Толик, нервно теребя пуговицу на рубашке.

— Кобзон им надоел. Им хочется перца.

Шлагбаум поднялся автоматически, пропуская машину на территорию огромной дачи. Дом напоминал альпийское шале, чудом перенесенное в подмосковный лес. На лужайке перед домом уже горели фонарики, стояли столы с белыми скатертями, сновали официанты в бабочках.

Публика соответствовала антуражу. Парни в джинсах *Levi's* и замшевых пиджаках, девушки в мини-юбках из ткани, которую в советских магазинах не продавали. В воздухе висел аромат дорогих сигарет *Kent* и *Salem*.

Машина затормозила у входа в гараж. К ним подошел молодой парень с длинными волосами, одетый в джинсовый комбинезон на голое тело.

— «Синкопа»? — лениво спросил он, жуя жвачку. — Я Алекс. Именинник.

— С днем рождения, — кивнул Макс, выходя из машины. — Где разгружаться?

— А не надо разгружаться. — Алекс махнул рукой в сторону открытых ворот гаража, переоборудованного в репетиционную базу. — У меня там всё есть. Отец из Штатов привез. Играйте на моем. Свое барахло оставьте в машине, не позорьтесь.

Гриша, кряхтя, вылез из «Рафика», зашел в гараж… и застыл соляным столбом.

Посреди просторного помещения стояла мечта.

Басовый стек *Ampeg*. Усилитель *Fender Twin Reverb*. Электроорган *Hammond*. А на стойках…

На стойках стояли настоящие, лоснящиеся лаком американские гитары. Белый *Fender Stratocaster*. Вишневый *Gibson ES-335*. И бас — *Rickenbacker*, такой же, как у Маккартни в поздние годы.

— Матерь божья… — прошептал Гриша, протягивая руку к басу, как к святыне. — Севка, ущипни меня. Я умер и попал в рай?

— Ты на работе, Гриша. — Макс подошел к Стратокастеру. Взял инструмент. Гриф лег в руку идеально. Никаких заусенцев, никаких кривых ладов. Инструмент пел сам, еще до подключения.

Толик обошел вокруг ударной установки *Ludwig* с прозрачным пластиком. Он боялся к ней прикоснуться.

— Это же Людвиг… Как у Ринго… — бормотал математик. — Акустические свойства акрила… Фантастика.

— Нравится? — усмехнулся Алекс, наблюдая за реакцией «бедных родственников». — Дарю на вечер. Только не поцарапайте.

— Что играть? — спросил Макс, подключая гитару. Звук из «Фендера» полился чистый, стеклянный, богатый обертонами. Никакого фона.

— Что хотите. Сказали, вы крутые. Лабайте фанк. Рок. Чтоб качало. Стариков здесь нет, все свои.

Через полчаса они начали.

Это было странное ощущение. Играть на фирменном аппарате оказалось настолько легко, что казалось, инструменты играют сами. Звук был плотным, упругим. Бас Гриши, пропущенный через *Ampeg*, бил в грудь мягким, но мощным кулаком. Барабаны Толика звучали четко, прорезая микс без усилий.

Они играли «Магистраль» в «Режиме Б». Потом перешли на каверы — *James Brown*, *Led Zeppelin*, *Creedence*.

Публика — золотая молодежь — сначала прислушивалась, потягивая виски со льдом, а потом завелась.

Они танцевали не так, как студенты в институте. Они танцевали вальяжно, со знанием дела. Они видели это в заграничных поездках. Для них этот звук не был откровением, он был атрибутом их сладкой жизни, к которому теперь добавилась живая доставка на дом.

Макс пел, выдавая свой фирменный хриплый драйв, но внутри него росло холодное отчуждение.

Он видел эти сытые, равнодушные лица. Они не слышали боли в голосе Дженис Джоплин, которую он копировал. Они потребляли. Для них «Синкопа» была просто еще одним блюдом в меню, между икрой и балыком.

«Придворные шуты, — вспомнил он слова Лебедева. — Экспортный вариант».

В разгар сета, во время гитарного соло, взгляд Макса скользнул по второму этажу дома. Там, на открытой террасе, стояла группа людей постарше. Мужчины в строгих костюмах, с бокалами в руках. Они наблюдали за весельем молодежи с отеческой снисходительностью.

И среди них Макс увидел Его.

Игорь Петрович Лебедев.

Куратор был без пиджака, в легкой тенниске, но все с тем же внимательным, цепким взглядом. Он стоял, опираясь на перила, и смотрел прямо на Макса.

Увидев, что его заметили, Лебедев едва заметно улыбнулся и чуть приподнял бокал, салютуя артисту.

«Я вижу тебя, — говорил этот жест. — Ты молодец. Ты отрабатываешь контракт. Мы довольны».

Макс почувствовал, как к горлу подкатил ком. Пальцы на грифе на секунду сбились, но он тут же выправил ноту бендом.

Вот она, его защита. Вот его «крыша». Он играет на дне рождения сына дипломата, а его куратор из КГБ смотрит сверху и кивает.

Это была золотая клетка. Уютная, с хорошим звуком, с дорогим алкоголем, но клетка.

И ключ от неё лежал в кармане у человека на балконе.

Лена, стоявшая за клавишами (да, там был и электроорган), заметила этот обмен взглядами. Она проследила за глазами Макса, увидела Лебедева.

На её лице отразилось недоумение. Она не знала этого человека. Но интуиция женщины и звукорежиссера подсказала ей: здесь что-то не так. Этот мужчина не был похож на «прогрессивного чиновника из Минкульта». В нем была власть другого рода.

Концерт закончился за полночь.

Гриша был пьян от счастья (и от украденной со стола бутылки коньяка). Он гладил бас *Rickenbacker* на прощание, чуть ли не целуя деку.

— Севка, я не хочу отсюда уезжать! — ныл он, когда они грузились обратно в «Рафик». — Давай останемся? Я буду жить в гараже. Я буду протирать эти гитары.

— Поехали, Гриша. Золушка, бал окончен. Карета превращается в тыкву.

В машине повисла тишина. Только Толик тихо настукивал ритм по коленке, все еще переживая встречу с установкой *Ludwig*.

Лена села рядом с Максом. Всю дорогу она молчала, глядя в окно на мелькающие сосны.

Когда они подъехали к общежитию, и парни вывалились наружу, таща свои скромные инструменты, она задержала Макса за руку.

— Кто это был? — спросила она тихо.

— Кто? — Макс сделал вид, что не понял.

— Тот мужик на балконе. Которому ты кивнул.

— А… Это один из гостей. Знакомый по Министерству. Тот самый, который помог нам с бумагами.

— Он не похож на работника культуры, Сев.

— А на кого он похож?

— На того, кто присылал за тобой черную «Волгу».

Макс замер. Лена была слишком умной. И она слишком хорошо его чувствовала.

Врать ей было больно. Но сказать правду — значило сделать её соучастницей. Значило подвергнуть опасности. Лебедев ясно дал понять: лишние уши не нужны.

Макс накрыл её ладонь своей. Рука была холодной.

— Лен, не выдумывай. Мы выиграли. Мы играем. У нас есть защита. Какая разница, как его зовут и где он служит? Главное — музыка.

— Музыка не бывает в клетке, Сев. Даже в золотой. Ты сам это говорил.

— Времена меняются. Иногда, чтобы петь, нужно войти в клетку. И сделать вид, что это сцена.

Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде было разочарование. Она видела, что он что-то скрывает. Между ними выросла стена. Прозрачная, но непробиваемая стена государственной тайны.

— Ты изменился, Морозов, — сказала она, убирая руку. — За эти два дня ты стал… взрослым. И мне это не нравится.

Она открыла дверь и вышла из машины, не оглядываясь.

Макс остался сидеть в темноте салона.

Водитель «Рафика» кашлянул.

— Куда теперь, шеф?

— В центр, — сказал Макс. — К гостинице «Москва». Мне нужно позвонить.

Он достал визитку Лебедева.

Первый экзамен сдан. Куратор доволен.

Но цена…

Макс посмотрел на удаляющуюся фигурку Лены.

Цена начинала казаться слишком высокой.

Но с подводной лодки, как известно, не сбежишь. Особенно, если эта лодка — атомный ледокол «Советский Союз».

— Поехали, — скомандовал он.

«Синкопа» выжила. Но теперь это была уже не его группа. Это был спецпроект.

И Максу предстояло научиться быть не просто продюсером, а двойным агентом в собственной жизни.