Поэт из 71г

Глава 15

Май 1974 года обрушился на Москву внезапно, словно кто-то наверху переключил рубильник с режима «слякоть» на режим «курорт». Город плавился в нежной, еще не душной жаре. Тополиный пух только готовился к своей ежегодной атаке, но в воздухе уже висела сладкая пыльца, смешанная с запахом бензина А-76 и разогретого асфальта.

Макс стоял в тени старых лип, в уютном дворике на Никитском (тогда — Суворовском) бульваре.

Перед ним, ссутулившись в бронзовой депрессии, сидел Николай Васильевич Гоголь. Тот самый, скульптора Андреева — «грустный». В 1959-м его сослали сюда с парадного места, заменив на бодрого, «партийного» Гоголя, который стоял теперь в начале бульвара.

Но встреча была назначена именно здесь. У ссыльного писателя. Символично.

Макс посмотрел на свои часы «Командирские» — трофей, выменянный у каптера за схему усилителя.

Без пяти двенадцать.

Две стрелки неумолимо ползли к зениту.

Два года ползли. Семьсот тридцать дней. Семьсот тридцать зарубок на прикладе памяти.

Он оглядел себя. Отражение в витрине гастронома по пути сюда показало странного человека.

Парадная форма стройбата сидела безупречно, но выглядела вызывающе.

Фуражка с пулей (черный околыш) сдвинута на затылок. Воротничок расстегнут, открывая полоску тельняшки. На груди — иконостас из значков: «Гвардия» (откуда в стройбате гвардия?), «Отличник ВВС» (подарок дембелей с аэродрома), «Воин-спортсмен».

Сапоги — зеркало. В них можно бриться. Голенища собраны в гармошку так искусно, что любой старшина удавился бы от зависти или ярости.

Дембельский альбом под мышкой жжет руку бархатной обложкой.

Прохожие косились.

Гражданские люди.

Они казались Максу инопланетянами. Слишком расслабленные. Слишком мягкие.

Вот прошла парочка студентов. Парень в клешах такой ширины, что ими можно подметать улицу. Волосы до плеч (в 72-м за такие забирали в милицию, а сейчас — мода). Девушка в мини-юбке, с ярким пластиковым пакетом *Marlboro* в руках (фетиш эпохи).

Они смеялись, ели мороженое за 19 копеек и не знали, что такое подъем в шесть утра и вкус бетона на зубах.

Макс чувствовал себя волком, которого выпустили из вольера в контактный зоопарк.

Инстинкты, отточенные зоной, работали на автомате.

Взгляд сканировал периметр: вон там милиционер (ленивый, разомлевший), там — компания алкашей (безобидные), там — стайка школьников.

Угрозы нет.

Но расслабиться не получалось. Мышцы помнили тяжесть «Франкенштейна», а уши ловили ритм даже в шуме троллейбусов.

Он достал пачку *Marlboro* — ту самую, из посылки, которую берег для этого дня. Осталась одна сигарета.

Щелкнула зажигалка.

Дым — вкусный, «фирменный» — заполнил легкие.

А придут ли они?

Макс прищурился, глядя на бронзовый профиль Гоголя.

Клятва в «обезьяннике» на Петровке была дана в другом мире. Тогда они были на адреналине, на пике бунта.

Но система умеет перемалывать.

Гриша уехал в Северодвинск. Холод, полярная ночь, уголовники. Может, он спился? Может, стал таким же «Ломом», только без музыки в голове? Забыл про бас-гитару и мечтает только о теплой койке?

Толик… Математик в железнодорожных войсках под Читой. Шпалы, рельсы, мошкара. Самое гиблое место. Выжил ли он вообще? Интеллигенты там ломаются первыми.

Макс стряхнул пепел на асфальт.

Если они не придут — истории конец.

Группа «Синкопа» останется мифом. Легендой о трех идиотах, которые один раз ударили по струнам и исчезли.

А он, Макс, пойдет работать… куда? Звукорежиссером в ДК? Настраивать микрофоны для партийных съездов?

Нет.

Только не это.

Москва 1974 года была другой.

Застой входил в свою золотую фазу. Нефть дорожала, прилавки наполнялись (в столице), люди обрастали жирком, стенками, хрусталем.

Идеология становилась ритуалом, в который никто не верил, но все исполняли.

Идеальное время для рок-н-ролла.

В этой теплой, плюшевой тишине любой живой звук будет подобен выстрелу.

Стрелка часов дернулась.

12:00.

Бой курантов Кремля донесся глухим эхом.

Макс выбросил окурок.

Площадка перед памятником была пуста. Только голуби клевали крошки у ног писателя.

— Опаздывают, — прошептал Макс. — Не по уставу.

Внутри шевельнулся холодный червяк разочарования.

Неужели всё зря? Неужели «Франкенштейн», ночные эфиры, письмо Высоцкого — всё это было лишь агонией перед смертью мечты?

Он сделал шаг, собираясь уходить.

И тут…

Слева, со стороны Арбата, послышался тяжелый, ритмичный шаг.

*Тук-тук-тук.*

Не гражданская походка. Так ходят люди, привыкшие носить на ногах кирзу весом в два килограмма.

Из-за кустов сирени вынырнула фигура.

Огромная. Широкая, как шкаф.

Форма черная (ВМФ? Нет, стройбат при флоте). Бескозырка с ленточками, но без названия корабля. Бушлат расстегнут, под ним — тельняшка в синюю полоску.

Лицо красное, обветренное до состояния дубленой кожи.

Гриша.

Контрабас.

А справа, со стороны Никитских ворот, двигался другой объект.

Тонкий, жилистый, быстрый.

Зеленая форма железнодорожных войск (ЖДВ). Фуражка надвинута на глаза. Очки перемотаны синей изолентой на переносице.

Он шел не по прямой, а как-то зигзагами, словно уклоняясь от невидимых ударов.

В руке — потертый чемоданчик.

Толик.

Шерман.

Они шли к памятнику с разных сторон, не видя друг друга, глядя только на Макса.

Три вектора сходились в одной точке.

Макс остался на месте. Он не побежал навстречу. «Дедам» бегать не положено.

Он просто стоял и улыбался. Кривой, злой улыбкой человека, который выиграл джекпот в русскую рулетку.

Они подошли почти одновременно.

Встали.

Образовали треугольник.

Тишина.

Гриша сплюнул сквозь зубы. Блеснула стальная фикса.

Толик поправил очки средним пальцем (жест, которого у интеллигентного математика раньше не было).

— Ровно полдень, — прохрипел Гриша. Голос у него стал ниже на октаву, как рокот ледокола. — Я уж думал, вы, москвичи, проспали.

— Атомные часы не опаздывают, — ответил Толик. Его голос больше не дрожал. В нем звенел металл. — Привет, зэки.

Макс смотрел на них.

Это были не те мальчики, которых стригли на Угрешке.

Гриша — глыба. Полярный медведь. От него веяло холодом Баренцева моря и соляркой.

Толик — струна. Натянутая, опасная. В его взгляде читалась такая жесть, какую видят только те, кто укладывал шпалы в минус сорок. Убийца с логарифмической линейкой в кармане.

— Ну что, — Макс достал новую пачку (уже «Столичных», купленных в ларьке). — Доклад по форме?

— Рядовой Контрабасов прибыл, — усмехнулся Гриша. — Норма выработки — два аэродрома. Потери — один зуб. Приобретения — ненависть к рыбе и любовь к низким частотам.

— Рядовой Шерман прибыл, — Толик взял сигарету. Пальцы у него были сбиты, ногти черные. — Построено сто километров пути. Доказана теорема о том, что ломом можно убить быстрее, чем интегралом.

Они закурили.

Дым трех папирос поднялся к бронзовому носу Гоголя.

Никаких объятий. Никаких соплей.

Мужское, суровое молчание людей, прошедших чистилище и встретившихся в раю.

Макс почувствовал, как внутри него отпускает пружина, сжатая два года назад.

Они здесь.

Они живы.

И они стали только крепче.

— Значит, живы… — сказал Макс.

— Не дождутся, — ответил Гриша.

— Статистическая погрешность, — добавил Толик. — Нас должны были раздавить, но мы выпали из графика.

Где-то вдалеке зазвучала музыка. Кто-то включил транзистор.

«Люди встречаются, люди влюбляются, женятся…»

Три солдата переглянулись.

В их глазах читалось одно и то же: «Какая попса».

Им больше не подходила эта музыка.

Им нужен был ритм отбойного молотка и рев турбины.

— Ну? — Гриша посмотрел на Макса. — Командуй, продюсер. Куда теперь? Обратно в подвал?

— Выше, — Макс посмотрел на небо. — Гораздо выше. Но сначала…

Он не успел договорить.

По аллее, цокая каблучками, бежала девушка.

Джинсы (фирменные!), белый плащ нараспашку, волосы развеваются.

Лена.

Синичка.

Она бежала к ним, и в её руках что-то блестело на солнце.

Не цветы.

Кассета.

Полированный пластик в прозрачной коробке.

Макс шагнул ей навстречу.

Стройбат кончился.

Началась настоящая война. Война за музыку.

И первый бой предстоял с пельменями.

Девушка бежала по аллее, не обращая внимания на лужи, оставшиеся после поливальной машины. Каблуки стучали дробно, сбиваясь с ритма, но в этом хаосе была музыка встречи.

Лена запыхалась. Плащ распахнут, шарф сбился.

За ней, придерживая портфель и очки, семенил Вадим. Он выглядел как классический московский интеллигент, случайно попавший на встречу ветеранов Куликовской битвы.

Лена затормозила в метре от троицы.

Она помнила их мальчишками. Студентами, которые пили портвейн в подвале и спорили о «Битлз».

Перед ней стояли мужчины.

Чужие. Опасные.

Они стояли треугольником, спина к спине, словно ожидая нападения.

Гриша — гора мышц в черном бушлате. Шея толще головы, кулаки как пивные кружки.

Толик — жилистый, дерганый, с перебинтованными очками. Он смотрел на Лену не как на подругу, а как на объект, который нужно идентифицировать.

И Макс.

Севастьян.

Он почти не изменился внешне, только взгляд стал другим. Стеклянным, как у снайпера, который слишком долго смотрел в прицел.

— Мальчики… — выдохнула она. Слово повисло в воздухе, неуместное и наивное.

Какие они к черту мальчики.

Первым «оттаял» Гриша.

Его лицо, похожее на кирзовый сапог, вдруг треснуло пополам в широчайшей улыбке. Блеснула стальная фикса.

— Синичка! — рявкнул он так, что голуби у памятника Гоголю взлетели стаей. — Е-мое! Живая!

Он шагнул вперед, сгреб Лену в охапку.

Её ноги оторвались от земли.

Запахло морем, мазутом и дешевым табаком. Гриша стиснул её так, что хрустнули ребра.

— Пусти, медведь, задушишь! — пискнула она, смеясь и плача одновременно.

— Не пущу! Я два года баб не видел, только моржей!

Гриша поставил её на асфальт.

Толик подошел осторожнее. Он не обнимался. Он просто тронул её за рукав плаща, словно проверяя, настоящая ли она.

— Привет, Лен, — сказал он тихо. — Ты красивая. Как картинка из журнала. А мы тут… из лесу вышли.

— Вы прекрасны, — сказала она, вытирая слезы. — Вы герои.

Она повернулась к Максу.

Он стоял, сунув руки в карманы галифе, и криво улыбался.

— Привет, продюсер, — сказал он. — Как бизнес?

Лена шагнула к нему. Уткнулась носом в жесткое сукно кителя.

От него пахло тем самым письмом. Махоркой и уверенностью.

— Бизнес процветает, — прошептала она. — Благодаря тебе.

Подошел Вадим. Поправил очки.

Он смотрел на парней с восхищением и страхом.

— Ну вы даете, мужики. Вы выглядите так, будто только что взяли Берлин. Или банк.

— Мы взяли дембель, — буркнул Гриша. — Это покруче банка будет.

Лена отстранилась от Макса. Полезла в сумочку.

— Смотрите.

Она достала пластиковую коробочку.

Солнце сыграло на глянцевой поверхности.

Это была не кустарная катушка, замотанная изолентой.

Это была настоящая компакт-кассета *BASF* (где только достали?).

Внутри — аккуратный вкладыш, отпечатанный типографским (или очень качественным фото-) способом.

На обложке — черно-белое фото. Графика.

Стилизованная лопата, переходящая в гриф гитары.

И надпись жирным, рубленым шрифтом:

**ГРУППА «СИНКОПА»**

**Хроники Пикирующего Стройбата**

**Live in Underground. 1972−1974**

Парни замерли.

Гриша вытянул шею. Толик снял очки, протер их и снова надел.

Макс взял кассету. Взвесил на ладони.

— Откуда? — спросил он.

— Жора расстарался, — улыбнулась Лена. — И Вадим помог с полиграфией. Это третий тираж, Сев. Третий! Первые два разлетелись за неделю.

— Разлетелись? — переспросил Толик. — Куда?

— По всей Москве. По Питеру. Говорят, даже в Киеве видели.

Вадим вступил в разговор, гордо выпятив грудь:

— Вас слушают везде. В общагах МГУ, на кухнях, в котельных. Даже в машинах у мажоров. Вы — легенда. Люди не знают ваших лиц, но знают ваши клички. «Контрабас», «Шерман», «Морозов». Про вас ходят слухи, что вы сидите в тюрьме, что вы сбежали за границу, что вы вообще погибли.

— Погибли? — хмыкнул Гриша. — Ну, в каком-то смысле да. Тот жирный студент Гриша, который боялся маму, умер на плацу в Северодвинске.

Макс вертел кассету в руках.

Странное чувство.

Два года он месил грязь, думая, что его слышат только крысы и Лом.

А оказалось, что пока он строил баню, его голос жил своей жизнью. Он путешествовал по квартирам, спорил, звучал на свиданиях и пьянках.

Он стал фантомом, который оказался популярнее оригинала.

— А деньги? — деловито спросил Толик. Жизнь в ЖДВ научила его считать ресурсы. — Если тираж большой, где бабло?

Лена снова полезла в сумку.

Достала пухлый конверт.

— Здесь ваша доля. За вычетом расходов на производство и… на взятки ментам. Жора честно делится.

Она протянула конверт Толику (как самому хозяйственному).

Толик заглянул внутрь.

Присвистнул.

— Ни хрена себе… Тут на «Жигули» хватит. Подержанные, но на ходу.

— Каждому? — уточнил Гриша.

— Нет, на всех. Но все равно. Я столько за два года шпал не заработал.

Макс забрал кассету у себя из рук, сунул в карман гимнастерки.

— Деньги — это хорошо. Деньги нам понадобятся. Но главное не это.

Он обвел взглядом своих бойцов.

— Главное, что нас ждут. Мы не в пустоту вернулись. Площадка готова. Публика разогрета. Осталось только выйти на сцену.

— На какую сцену, Сев? — спросил Вадим. — Официально вас никуда не пустят. У вас «волчьи билеты». Вы исключены из комсомола.

— А мы и не пойдем официально, — Макс усмехнулся. — Мы же «Синкопа». Мы бьем на слабую долю. Там, где не ждут.

В животе у Гриши громко заурчало. Звук был похож на рокот далекого грома.

Здоровяк смутился, прикрыв живот ладонью размером с лопату.

— Война войной, а обед по расписанию. Я с утра только чай пил в поезде. А организм требует белков.

— И углеводов, — добавил Толик. — И C2H5OH для дезинфекции души.

Лена рассмеялась.

— Я знала. Поэтому столик заказан. Ну, не заказан, а занят. Жора держит оборону.

— Где? — спросил Макс. — «Прага»? «Арагви»?

— Круче, — подмигнула Лена. — Место силы. Пельменная на Цветном.

— Пельменная? — Гриша облизнулся. — С уксусом?

— И с горчицей. И водка там льется рекой, если уметь наливать под столом.

Макс кивнул.

— Идеально. Никаких ресторанов. Мы люди простые, от сохи. Нам нужен народ.

Он поправил фуражку.

— Отряд, слушай мою команду. Цель — пельменная. Форма одежды — парадная. Настроение — боевое. Движение — строевым шагом… отставить. Вольным стилем. Но чтобы все видели: идет «Синкопа».

Они двинулись по бульвару.

Впереди — три фигуры в военной форме.

Широкий, как баржа, моряк.

Тонкий, резкий железнодорожник.

И спокойный, уверенный лидер стройбата.

Рядом — красивая девушка в белом плаще и интеллигент в очках.

Прохожие расступались.

В этой компании была такая энергия, что воздух вокруг них, казалось, искрил.

Они шли не просто есть пельмени.

Они шли праздновать победу над системой, которая хотела их стереть, но вместо этого сделала их стальными.

В кармане у Макса лежала кассета.

В кармане у Толика — пачка денег.

В кулаке у Гриши — сила, способная согнуть лом.

А в голове у всех троих звучал один и тот же ритм.

*Тум-ц-та. Тум-ц-та.*

Москва 1974 года, ленивая и сытая, еще не знала, что по её улицам идет новый рок-н-ролл.

Не подражание Западу. А свой. Злой, голодный и веселый.

— А Савелий там будет? — вдруг спросил Вадим, пытаясь поспеть за широким шагом военных.

— Какой Савелий? — не понял Гриша.

— Крамаров. Говорят, он любит ту пельменную.

— Если будет — угостим, — махнул рукой Макс. — У нас теперь бюджет позволяет кормить звезд.

Они вышли на Арбатскую площадь.

Солнце слепило глаза.

Жизнь начиналась заново. И эта вторая серия обещала быть гораздо интереснее первой.

Пельменная на Цветном бульваре была не просто точкой общепита — храмом. Здесь поклонялись богу вареного теста и мяса. Никаких официантов, меню в кожаных папках и крахмальных скатертей. Только демократизм советской столовки: высокие круглые столы, звон алюминиевых вилок и густой, плотный дух уксуса, лаврового листа и мокрых плащей.

При появлении «Синкопы» в полном составе гул голосов на секунду стих, затем возобновился с новой силой.

Три дембеля в парадках — герои плаката «На страже Родины», девушка в белом и двое «штатских» заняли стратегическую высоту — столик у окна. Жора удерживал позицию последние полчаса, отбиваясь от страждущих наглым обаянием.

Фарцовщик в вельветовом пиджаке смотрелся здесь инородным телом.

— Ну наконец-то! — возопил он. — Оборона держится, как под Сталинградом! Местные алкаши уже три раза пытались взять высоту штурмом.

Объятия. Макс, Гриша, Толик чуть не хрустнули в тисках.

— Живые! Черти полосатые! С возвращением в цивилизацию!

— Еда… — прохрипел Гриша, глядя на проплывающие мимо подносы. — Жора, где еда?

— Всё схвачено. Четырнадцать порций. Двойная сметана. Уксус, горчица, перец. И… — подмигивание и стук по пухлому портфелю на полу. Характерное стеклянное звяканье.

Через пять минут стол ломился.

Горы дымящихся пельменей, плавающих в масле. Стаканы с густой сметаной. Ломти черного хлеба.

И главное — ритуал.

Из портфеля ловко, под прикрытием спин, извлечены две бутылки «Столичной». Жидкость разлита по граненым стаканам из-под компота.

— Шепотом. — Жора наклонился над столом. — За «Синкопу». За возвращение. И за то, что теперь богаты, знамениты и… голодны.

Стакан взлетел вверх.

Водка теплая, но в такой компании — нектар.

— За ритм, — сказал Макс.

— За бас, — рыкнул Гриша.

— За кассу, — добавил Толик.

— За любовь, — улыбнулась Лена.

Выпили. Закусили горячим, сочным тестом.

Гастрономический оргазм. После двух лет перловки и бигуса пельмени казались пищей богов. Гриша ел страшно — закидывал в рот, как уголь в топку, почти не жуя. Толик действовал методично, разрезая каждый пельмень пополам (привычка экономить ресурс?).

В пельменной людно. Работяги, студенты, командировочные.

Внезапно Вадим, стоявший лицом к залу, толкнул Макса локтем.

— Сев… — шепот сквозь сметану. — Глянь на шесть часов. Соседний столик.

— Что там? Менты?

— Круче. Косой.

Оборот.

За соседним столиком — одинокая фигура.

Простая кепка-восьмиклинка, надвинутая на глаза, серое пальто. Человек интеллигентно макал пельмени в уксус.

Но это лицо знала вся страна.

Нос картошкой. Улыбка до ушей, даже когда рот занят едой. И знаменитый, неповторимый взгляд — один глаз на вас, другой в Арзамас.

Савелий Крамаров.

Суперзвезда. Появление на экране вызывало гомерический хохот даже без слов. «Джентльмены удачи», «Иван Васильевич меняет профессию».

А сейчас — в дешевой пельменной, среди простого народа.

— Охренеть… — Гриша перестал жевать. — Это ж Федя! «Кто ж его посадит, он же памятник!»

— Тише, — шикнула Лена. — Не пяльтесь. Человек поесть пришел, а не автографы давать.

Но скрыть присутствие трех колоритных дембелей в тесном зале невозможно.

Актер почувствовал взгляды.

Голова поднялась.

Косой взор скользнул по парадным мундирам, значкам, бритым затылкам. Остановка на Грише, застывшем с вилкой у рта.

Лицо расплылось в той самой, фирменной улыбке идиота, так гениально продаваемой режиссерам.

— Что, служивые? — голос знакомый до боли, с хрипотцой. — Дембель неизбежен, как крах империализма?

Зал притих. Люди начали оборачиваться.

Макс вытер губы салфеткой, разворот всем корпусом.

— Так точно, товарищ артист. Неизбежен и беспощаден.

Хмыканье, нанизывание очередного пельменя.

— Вижу, вижу. Форма парадная, морды наглые, глаза голодные. Стройбат?

— Он самый. Королевские войска.

— Уважаю. — Подмигивание (или попытка). — В этой стране, ребята, у честного человека два пути: или в клоуны, как я, или в стройбат. И там, и там лопатой махать надо. Только лопата невидимая — смех называется.

Гриша, осмелев, шагнул ближе.

— Савелий Викторович! А можно… руку пожать? Фильмы в части до дыр засмотрены. На «Джентльменах» даже прапорщик ржал, хотя лицо как кирпич.

Рука вытерта о штанину и протянута. Ладонь мягкая, теплая.

— Жми, матрос. Только не сломай, еще рожи корчить.

Взгляд на компанию. На Лену, на Жору с портфелем и торчащим горлышком.

— Гуляете?

— Отмечаем, — отозвался Толик. — Возвращение с того света.

— Дело хорошее. — Серьезность. Улыбка исчезла, открыв другого человека. Усталого, умного, с глубокой грустью в глазах. Грустью еврейского мудреца, вынужденного играть деревенского дурачка.

— Гуляйте, пацаны, пока молодые. Пока система зубы не показала. Смех и музыка — единственное, за что пока не сажают. Хотя… — косой взгляд на портфель. — За распитие в общественном месте могут и замести. Так что тару лучше спрятать.

Момент требовал фиксации.

Из кармана извлечена та самая кассета. «Синкопа».

— Савелий Викторович. Подарок.

— Что это? — Коробка взята двумя пальцами, боясь испачкать маслом.

— Наша музыка. Стройбат-рок. Там… про лопату. И про смех сквозь слезы. Должно понравиться.

Взгляд на обложку.

— «Синкопа»… Хроники пикирующего стройбата… Красиво завернули. — Кассета исчезла в кармане пальто. — Послушаю. В «Волге» магнитофон есть. Если дрянь — выкину. Если вещь — расскажу Гайдаю. Ему для комедий нужны сумасшедшие ритмы.

Последний пельмень съеден. Остатки компота выпиты.

Подход к буфетчице — полной тетке в накрахмаленном колпаке, застывшей с открытым ртом.

— Хозяюшка, — громко, на весь зал. — Посчитай-ка вон тот столик. Где гвардия гуляет.

— Да вы что, Савелий Викторович! — махание руками Макса и Жоры. — Сами! У нас есть!

— Молчать! — Страшное лицо Косого. — Приказ. Дембельский подарок от артиста. Сегодня богатый, гонорар дали.

На прилавок полетел четвертак.

— Сдачи не надо. На остаток налейте им еще сметаны. Массу набирать надо, а то худые, как велосипеды.

Поворот к ошарашенным парням, два пальца к кепке.

— Бывайте, бродяги. И помните: главное в нашем деле — вовремя смыться. Пока цемент не застыл.

Разворот. Уход знаменитой дерганой походкой, оставляя шлейф народной любви и запаха «Шипра».

В пельменной повисла тишина.

Гриша уставился на свою руку.

— Неделю мыть не буду.

— И так не мыл, — язва Толика.

Разлив по второй.

— Ну вы даете… — покачивание головой Жоры. — Первый час в Москве, а уже со звездами пьете. Легенды. Магнитом тянет.

Лена смотрела на закрывшуюся дверь.

— Грустный. Очень грустный человек.

— Все клоуны грустные, — ответ Макса. — Видят изнанку. Мы с вами, ребята, теперь тоже в каком-то смысле клоуны. Только вместо грима — шрамы, а вместо шуток — басы.

Стакан поднят.

— За Савелия. И за то, чтобы вовремя смыться. Пока цемент не застыл.

Выпили.

Пельмени показались еще вкуснее.

Водка ударила в голову, разгоняя кровь.

Москва шумела за окном.

День только начинался.

Город принял их. Сам Косой благословил возвращение. Значит, всё будет хорошо. Или плохо. Но точно не скучно.

— Ну что, — Гриша вытер рот рукавом бушлата. — Червячка заморили. Куда теперь?

Взгляд на улицу, залитую майским солнцем.

— А теперь, бойцы, нужна база. Не репетировать же в пельменной. Бункер. Жора, речь шла про гараж?

Фарцовщик поперхнулся.

— Шла. Но там… крысы. И дядя Вася, сторож, пьющий тормозную жидкость.

— Идеально, — вердикт Толика. — Почти как дома.

— Веди, Сусанин, — команда Макса. — «Синкопа» переходит на нелегальное положение.

Выход из пельменной — сытые, пьяные, счастливые.

Впереди неизвестность, рок-н-ролл и гараж дяди Васи.

Но после стройбата и встречи с Крамаровым страха больше не было.

Гаражный кооператив «Мотор» прятался в лабиринтах Марьиной Рощи, как партизанский отряд в брянских лесах. Здесь кончалась парадная, мраморная Москва и начиналась Москва кирпичная, мазутная, настоящая.

Асфальт сменился утрамбованной щебенкой с черными пятнами отработанного масла. Запах сирени уступил место аромату бензина и сырой ржавчины.

Жора вел отряд, поминутно оглядываясь. Его модные туфли на платформе страдали от контакта с реальностью, но Фарцовщик шел вперед с упорством Моисея.

— Почти пришли, — пыхтел он, перекладывая тяжелый портфель в другую руку. — Место тихое. Глухое. Милиция сюда заглядывает только трупы искать, тьфу-тьфу.

Перед ними выросли ворота. Сваренные из арматуры, украшенные жестяной звездой и табличкой «Берегись автомобиля».

Рядом с воротами, в будке, сложенной из силикатного кирпича, сидел Цербер.

Дядя Вася.

Легенда местного алко-андеграунда.

Он сидел на старой покрышке от грузовика, одетый в засаленный синий комбинезон и танкистский шлемофон (хотя танков тут отродясь не водилось). Перед ним на ящике стояла кружка с жидкостью подозрительно фиолетового цвета.

Увидев процессию, Вася поднял мутный взор.

— Стой, — скомандовал он. Голос звучал как скрежет несмазанных петель. — Пропуска нет. Объект режимный.

Жора выскочил вперед.

— Дядя Вася, это я! Жора! Из сорок второго бокса!

— Жора… — Вася почесал небритый подбородок. — Жора — это который штанами спекулирует? Помню. А это кто? — он ткнул прокуренным пальцем в дембелей. — Захватчики? НАТО?

Макс шагнул вперед.

Парадная форма сияла. Сапоги блестели. Взгляд — прямой, командирский.

— Свои, отец. Отдельный гвардейский строительный батальон. Прибыли для усиления обороны гаража.

Вася прищурился. Слово «батальон» подействовало магически. В его пьяном мозгу щелкнули какие-то военные реле.

— Стройбат? — переспросил он. — Лопаты есть?

— Так точно. И лом есть. — Макс кивнул на Гришу. — Живой.

— Живой лом — это хорошо, — одобрил сторож. — А горючее?

Жора молниеносно извлек из портфеля вторую бутылку «Столичной». Нераспечатанную. Сверкающую на солнце, как снаряд.

Глаза дяди Васи прояснились. Он стянул шлемофон, обнажив лысый череп с родимым пятном.

— Пропуск действителен. Проходите. Но чтоб без безобразий. Костры не жечь, баб не… — он осекся, увидев Лену. — Пардон, мадемуазель. Вижу, дама приличная. Интеллигенция.

Ворота со скрипом приоткрылись.

Они вошли на территорию.

Длинные ряды железных коробок, выкрашенных в сурик и зеленую краску. Где-то вдалеке рычал двигатель, кто-то стучал молотком по железу.

Это был город в городе. Мужской клуб, куда сбегали от жен, тещ и советской власти, чтобы перебрать карбюратор и поговорить о жизни.

— Вот, — Жора остановился у бокса номер 42.

Ворота были ржавыми, с облупившейся краской. На одной створке мелом было написано неприличное слово, на другой — «Спартак — чемпион».

Жора достал связку ключей.

Долго возился с навесным замком, который сопротивлялся, как партизан на допросе.

— Заедает, зараза… Смазать надо.

Гриша отодвинул его плечом.

— Дай сюда.

Он взялся за дужку замка двумя пальцами. Просто нажал. Без ключа.

Замок жалобно хрустнул, но не поддался. Гриша хмыкнул, вставил ключ, повернул с легким усилием. Дужка отскочила.

— Механика, — удовлетворенно констатировал моряк. — Требует ласки.

Створки распахнулись.

Из темноты пахнуло сыростью, пылью, старой резиной и… дорогим парфюмом.

Странная смесь. Запах подпольного богатства.

Жора щелкнул выключателем. Под потолком загорелась тусклая лампочка Ильича.

Гараж был забит.

Машины здесь не было. Вместо нее — горы картонных коробок.

Блоки жевательной резинки *Pedro*. Джинсы *Montana*, сложенные стопками. Коробки с кассетами. Блоки сигарет.

Это был склад. Логово фарцовщика.

По стенам висели плакаты: *Led Zeppelin*, полуголая девица с календаря *Pirelli*, вымпел «Ударник коммунистического труда» (для маскировки).

— Ну вот… — Жора развел руками, стесняясь. — Апартаменты. Тесновато, конечно. И сыровато. Но зато своё.

Толик прошел внутрь. Потрогал стены.

— Кирпич. Толщина — в полтора. Звукоизоляция средняя, но если обшить яичными лотками — будет студия.

— Проводка? — спросил Макс.

— Сопли, — Толик глянул на скрутки проводов под потолком. — Но фаза есть. Заземление сделаем на ворота. Аппаратуру потянет. Если сварочный аппарат не включать.

Лена стояла у входа, прижимая к носу платок.

— Мальчики, вы серьезно? — голос её дрогнул. — Вы хотите здесь жить? Тут же… тут крысы. И холодно.

Макс подошел к ней. Взял за плечи.

— Лен, у нас нет выбора.

Он развернулся к парням.

— Слушайте сюда. Праздник кончился. Начались будни.

Он сел на коробку с джинсами.

— Ситуация следующая. Мы — дембеля. В паспортах штамп. Но прописки в Москве у нас нет, кроме как в общагах, откуда нас выперли. На работу нас не возьмут — «волчий билет» за исключение из комсомола. Через месяц участковый спросит: «На какие шиши живете, граждане?»

— Тунеядство, — мрачно кивнул Вадим. — Статья 209. До двух лет. Бродского за это судили.

— Именно, — Макс закурил. — Мы — паразиты. Элементы, чуждые советскому обществу. У нас два пути. Либо идти грузчиками в овощной, жить в подвале и спиваться. Либо…

Он обвел рукой гараж.

— Либо сделать этот бокс нашей крепостью. Мы не будем искать работу. Мы создадим её сами.

— Здесь? — Гриша пнул коробку с жвачкой. — Будем жевать резинку и торговать штанами?

— Нет. Мы будем делать музыку. Жора, аппаратура у тебя где?

Жора засуетился, начал растаскивать коробки в углу.

Под брезентом обнаружились сокровища.

Усилители. Колонки (самопальные, но огромные). Микшерный пульт.

И барабанная установка *Amati* (мечта любого лабуха), правда, разобранная.

— Я собирал, — гордо сказал Жора. — Для продажи. Но для вас… пользуйтесь.

Глаза Гриши загорелись. Он увидел бас-гитару. «Орфей». Болгарская доска, тяжелая, неудобная, но настоящая. Не лопата.

Толик уже копался в проводах, что-то бормоча про сопротивление и пайку.

— Это наш бункер, — сказал Макс. — Мы здесь будем жить, спать и играть. Дядя Вася за бутылку никого не пустит. Еду купим.

— А мыться? — спросила Лена практично.

— В Сандуны сходим. Или из ведра, как в армии. Мы привычные.

Макс встал.

— Вадим, на тебе — легализация. Узнай про фиктивное трудоустройство. Сторожами, дворниками, кем угодно. Лишь бы штамп в трудовой был. Чтобы менты не трогали.

Вадим поправил очки.

— Попробую. Есть знакомый в котельной. Виктор Цой… нет, это в Питере. В общем, найдем кочегарку.

— Жора, на тебе — сбыт. Кассеты должны расходиться. Нам нужны деньги на инструменты. Нормальные инструменты, а не эти дрова.

— Сделаем, — кивнул Фарцовщик. — Теперь, когда вы здесь, я могу писать прямо с живого звука. «Гаражный концерт». Это будет бомба.

Макс подошел к Грише и Толику.

— Ну что, бойцы? Готовы сменить казарму на гараж?

Гриша оглядел заваленный хламом бокс. Потянул носом сырой воздух.

— Нормально, — прогудел он. — Тесновато, конечно. Но зато без прапорщика. И акустика… камерная.

Толик уже нашел паяльник и канифоль.

— Жить можно. Если оптимизировать пространство, выкинуть это барахло, — он кивнул на джинсы, — то здесь влезет раскладушка. Или три.

Макс улыбнулся.

Вот оно. Начало.

Не стадионы. Не свет софитов.

Ржавый гараж в Марьиной Роще. Крысы под полом. Водка в стакане. И гитары.

Так начинали *Beatles* в Каверне. Так начинали все.

Они были на дне. Но это было их дно. Собственное.

— Лен, — Макс повернулся к девушке. — Тебе здесь делать нечего. Иди домой.

— Я останусь, — твердо сказала она. — Я помогу убраться. И… я принесла занавески.

Она достала из сумки сверток ткани.

— Чтобы уютно было. Хотя бы немного.

Макс посмотрел на нее. В этом белом плаще, среди коробок и грязи, она казалась ангелом, спустившимся в ад, чтобы сделать там евроремонт.

— Спасибо, Синичка.

Он подошел к воротам. Выглянул наружу.

Дядя Вася спал, сидя на покрышке. Шлемофон сполз на глаза.

Солнце клонилось к закату, окрашивая кирпичные стены гаражей в цвет сурика.

Москва затихала.

Но здесь, в боксе 42, жизнь только начиналась.

Макс закрыл створку ворот.

Темнота сгустилась, разбавляемая только желтым светом лампочки.

— Ну, — сказал он, сбрасывая парадный китель на ящик. — Приступаем к оборудованию позиции. Воробей, расчищай сектор обстрела. Шерман, налаживай связь.

— Есть! — гаркнули они в один голос, и эхо заметалось в тесном пространстве.

Они скинули кители.

Остались в тельняшках.

Три дембеля начали свой главный бой. Бой с тишиной, бытом и судьбой.

Гаражная эра группы «Синкопа» была открыта.

Вечер в Марьиной Роще наступал не так, как в центре. Здесь не зажигались парадные фонари, а сгущалась плотная, маслянистая тьма, разбавленная лишь редкими огнями в окнах пятиэтажек и фарами проезжающих грузовиков.

В боксе номер 42 жизнь перешла в фазу обустройства.

Гараж преобразился.

Горы коробок с джинсами и жвачкой были сдвинуты к дальней стене, образовав импровизированную перегородку. За ней — «склад» и спальная зона (три ватника, брошенные на деревянные паллеты).

Передняя часть гаража стала сценой.

Стены начали обрастать звукоизоляцией: Толик, проявив чудеса инженерной мысли, крепил к кирпичу старые матрасы, найденные тут же, и картонные ячейки из-под яиц, которые Жора где-то добыл в промышленных масштабах.

— Яичные лотки — это тема, — бормотал Шерман, прибивая очередной картонный квадрат. — Рассеивают звук. Эха не будет. Будет сухо, как в танке.

Посреди гаража стояла Она.

Ударная установка *Amati*. Красная, перламутровая, сияющая хромом стоек. Чешская мечта.

Жора сдувал с нее пылинки.

— Ребята, это святыне. Я за нее триста рублей отдал и две пары джинсов *Levi's*. Берегите пластик.

Гриша ходил вокруг установки, как кот вокруг сметаны.

— Барабаны — это хорошо. А бас?

Жора полез в недра своего склада. Вытащил черный чехол из кожзама.

Расстегнул молнию.

На свет появилась бас-гитара «Орфей». Болгарская, формой напоминающая скрипку (копия *Höfner* Пола Маккартни, но сделанная топором). Тяжелая, с толстым грифом, но… электрическая.

Гриша взял её в руки. Пальцы, привыкшие к лопате и контрабасу, легли на струны.

— Бревно, — констатировал он. — Но увесистое. Если звучать не будет — можно использовать как весло или дубину.

Макс сидел на усилителе «Венец», настраивая свой «Франкенштейн». Он решил не менять его. Пока. Этот уродец был талисманом.

— Подключай, — скомандовал он.

Щелкнули тумблеры.

Загудели трансформаторы. В динамиках зашипело — звук оживающего электричества.

Лампочка под потолком мигнула, но выдержала.

В гараже стало жарко. Дышать было нечем — вентиляция не справлялась с табачным дымом и запахом пятерых человек, но открывать ворота было нельзя. Конспирация.

— Ну что, — Макс посмотрел на своих бойцов. — Попробуем?

Гриша дернул струну.

*БУМММ…*

Звук был низким, ватным, гулким. Он ударил в грудь, отразился от яичных лотков и застрял в ушах.

— Жирно, — одобрил Гриша.

Толик, севший за клавиши (старенький электроорган «Юность», тоже из запасов Жоры), нажал аккорд. Пронзительный писк перекрыл гудение.

— Высокие режут. Надо фильтр паять, — тут же поставил диагноз Шерман.

— Играем, — сказал Макс. — Что-нибудь простое. Квадрат. Ля-минор. Ритм — четыре четверти. Жестко.

Воробей (Санька остался в части, но его дух был здесь) не хватало. За барабаны сел сам Макс — временно, пока не найдут ударника.

— Раз, два, три, четыре!

Удар по тарелке.

*Тс-с-с!*

Бас вступил.

*Тум-тум-тум-тум…*

Клавиши дали подкладку.

И Макс, перехватив гитару, врезал по струнам.

*КХХХ-ААА!*

Звук в тесном кирпичном мешке был чудовищным. Он давил на перепонки, вибрировал в зубах. Это было не похоже на звук на плацу. Там он улетал в небо. Здесь он концентрировался, сгущался, становился плотным, как бетон.

Гаражный рок.

Грязный, сырой, честный.

Они играли минут пять. Просто джемовали, ловя друг друга, вспоминая, как это — играть не в голове, а руками.

Гриша рычал от удовольствия, терзая толстые струны «Орфея». Толик качался над «Юностью», входя в транс.

Макс чувствовал, как энергия возвращается.

Они — машина. Ржавая, скрипучая, но мощная.

Внезапно в железные ворота что-то ударило.

*БАМ! БАМ! БАМ!*

Музыка оборвалась.

Все замерли.

Менты?

Дядя Вася сдал?

Гриша положил бас, взял монтировку. Макс жестом остановил его.

Подошел к воротам.

— Кто?

— Кончай ночевать! — раздался сиплый голос сторожа. — Вы там чё, железо пилите? Или чертей вызываете? У меня стакан на столе скачет!

— Репетируем, отец! — крикнул Макс.

— Репетируйте тише! — проорал Вася. — А то крысы сбегут, мне жрать нечего будет! И это… налейте похмелиться, трубы горят!

Макс выдохнул. Рассмеялся.

— Жора, налей ветерану.

Жора, бледный как полотно, метнулся к двери с бутылкой.

Конфликт исчерпан.

Они сели на ящики. В ушах звенело.

Лена, сидевшая в углу на стопке джинсов, хлопала в ладоши. Беззвучно.

— Это было… громко, — сказала она. — Но круто. Энергетика бешеная. Только вокал не слышно.

— Микрофоны нужны нормальные, — сказал Толик. — И пульт.

Макс закурил.

— Будет пульт. Будет всё.

Он посмотрел на часы. Почти полночь.

Эйфория встречи прошла. Наступила усталость.

И понимание того, в какой заднице они находятся.

— Так, — Макс стал серьезным. — План действий.

Все повернулись к нему.

— Первое. Легализация. Вадим, завтра с утра дуй в котельную. Или в дворницкую. Нам нужны трудовые книжки. Любая работа, где не надо появляться каждый день. Сутки через трое — идеально.

— Понял, — кивнул Вадим. — Сделаю.

— Второе. Инструмент. — Макс кивнул на «Орфей». — Это дрова. Нам нужен нормальный аппарат. Жора, сколько у нас денег в кассе?

— Четвертак есть. И еще товар.

— Ищи «Fender». Или хотя бы хорошую «Musima». И барабанщика ищи. Нам нужен человек-мотор. Типа Воробья, только злее.

— Спрошу у джазистов, — записал Жора в блокнот.

— Третье, — Макс посмотрел на Лену. — Репертуар. Мы не можем играть то, что играли в институте. И не можем играть то, что играли в стройбате. Нужно что-то новое. Смесь.

— Смесь чего? — спросил Гриша.

— Бетона и асфальта. Армейской злости и московской тоски. Тексты нужны. На русском. Про нас. Про то, как мы здесь живем.

— Соцреализм? — усмехнулся Толик.

— Грязный реализм, — поправил Макс. — Мы будем петь про подвалы, про гаражи, про пустые бутылки и про то, как хочется орать, когда вокруг тишина.

Он встал.

— И последнее. Мы переходим на осадное положение. Из гаража выходим только по крайней необходимости. Спим здесь. Едим здесь. Пишем альбом.

— Прямо здесь? — Лена обвела взглядом сырые стены. — Студию?

— Да. «Garage Days». Так и назовем.

Вадим встал, отряхивая брюки.

— Мне пора. Метро скоро закроется. Лен, тебя проводить?

— Да, — она поднялась. Подошла к Максу.

В тусклом свете лампочки её глаза блестели.

— Ты остаешься?

— Я должен, — сказал он. — Я дежурный по роте. Роте рок-н-ролла.

Она коснулась его руки.

— Ты сумасшедший, Морозов. Но я в тебя верю. Только не замерзните тут.

— Не замерзнем. У нас есть «козел» и музыка.

Вадим, Жора и Лена ушли.

Скрипнула калитка в воротах.

Они остались втроем.

Три дембеля в железной коробке посреди огромного спящего города.

Макс запер засов. Повесил еще и цепь для надежности.

Отрезанный ломоть.

Гриша расстелил ватники на паллетах.

— Ну что, пехота. Отбой?

— Какой к черту отбой, — Толик уже снова лез в недра усилителя с отверткой. — Я придумал, как убрать фон. Надо перепаять землю.

— А я жрать хочу, — Гриша достал из пакета батон и банку кильки. — Ужин туриста.

Макс сел на пол, прислонившись спиной к басовому комбику.

Достал блокнот.

В голове крутился ритм. Тот самый, из поезда.

*Тум-ц-та.*

И слова.

*'В гараже пахнет маслом и пылью…*

*Мы сбежали сюда, чтобы не стать былью…*

*Стены давят, но это броня…*

*Этот город боится тебя и меня…'*

Он писал быстро, почти не задумываясь.

Ручка царапала бумагу.

Гриша чавкал килькой. Толик матерился на транзистор.

Было холодно, сыро и неуютно.

Но Макс был счастлив.

Потому что это была Свобода.

Настоящая. Без заборов и приказов.

Свобода творить в крысиной норе, зная, что рано или поздно этот звук взорвет мир.

Он дописал куплет. Поставил точку.

Посмотрел на друзей.

— Эй, бродяги.

— Чё? — отозвался Гриша с набитым ртом.

— Мы сделаем их. Всех сделаем.

Гриша проглотил кусок, рыгнул и показал большой палец.

— Однозначно.

Толик не обернулся, но кивнул.

Лампочка под потолком мигнула и погасла. Перегорела.

В гараже наступила темнота.

Но никто не испугался.

В темноте музыка слышна лучше.