Поэт из 71г

Глава 19

Угольная пыль висела в воздухе котельной № 5 неподвижным серым маревом. Свет из узких окон под потолком пробивался мутными столбами, в которых лениво кружились черные хлопья. Раннее утро после концерта в «Энергетике» казалось нереальным, вырванным из контекста жизни. Тела ныли. Каждая мышца в плечах и спине отзывалась тупой болью при каждом движении лопаты.

Макс и Гриша работали молча. Звук ударов металла об антрацит отдавался в ушах эхом вчерашнего грохота барабанов. Ритм остался в крови, но теперь он был тяжелым, замедленным, как пульс засыпающего гиганта.

Петрович, старший смены, вошел в кочегарку, шаркая валенками по бетонному полу. В руках — свежий номер «Вечерней Москвы» и термос. Старик выглядел озабоченным. Он не стал придираться к невысокому давлению в котлах, лишь молча плеснул в кружки горячий чай.

— Шумели вчера? — спросил Петрович, кивая на газету.

— Было дело, — прохрипел Макс, не разгибая спины. Голос после вчерашнего ора в микрофон почти исчез.

— В газетах про вас молчок, — старик развернул лист. — Про успехи животноводов пишут. Но по району слух идет. Савелий, обходчик путей, заходил. Говорит, в Марьиной Роще ночью милиция подвал штурмовала. Волосатых вязали пачками.

Гриша остановился, вытирая лицо замасленной ветошью. На черном от сажи лице глаза казались неестественно белыми.

— Нас не повязали, — буркнул моряк. — Ушли верхами.

— Ушли — это хорошо, — Петрович присел на ящик. — Только хвост остался.

Макс замер. Лопата застыла над кучей угля.

— Какой хвост?

— Серый, — Петрович мотнул головой в сторону выхода. — У ворот человек стоит. Час уже стоит. Плащ серый, шляпа, газета под мышкой. На рабочего не похож, на инженера тоже. Наблюдает.

Макс подошел к узкому застекленному проему в дверях. Осторожно, стараясь не отсвечивать лицом, взглянул наружу.

На углу переулка, как раз напротив входа в котельную, действительно стоял человек. Классический силуэт из шпионских детективов. Неподвижный, незаметный, растворяющийся в утреннем тумане. Человек не смотрел прямо на двери, он читал газету, но каждый раз, когда кто-то выходил или заходил в ворота ЖЭКа, голова в шляпе едва заметно поворачивалась.

Ощущение ловушки, возникшее еще в подвале ДК, теперь стало почти осязаемым. Свобода, купленная за тридцать минут шума, оказалась под залогом.

Дверь котельной скрипнула. Внутрь ворвался Вадим. Друг детства выглядел так, будто за ним гналась стая волков. Очки на переносице запотели, галстук сбит набок, в руках — пухлый портфель.

— Вы с ума сошли… — выдохнул Вадим вместо приветствия. — Вы хоть понимаете, что наделали?

— Чай пей, — Макс протянул ему кружку. — Успокойся.

— Какой чай! В университете только об этом и говорят. На филфаке, на физтехе… Кассета ваша! Откуда она взялась? Её уже переписывают на рентгеновских снимках! «Синкопа» — это теперь как пароль. Говорят, что запись сделали зэки-смертники на секретном полигоне. Что гитарист умер прямо на сцене от удара током.

Макс усмехнулся, чувствуя, как дергается обожженная струной ладонь.

— Слухи — это хорошо для сбыта. Жора доволен?

— Жора прячется! — Вадим перешел на свистящий шепот. — Он боится нос из гаража высунуть. Сказал, что спрос такой, будто это не музыка, а талоны на дефицит. Но вы… вы теперь в списках.

Вадим схватил Макса за рукав тельняшки.

— Сев, за ДК «Энергетик» Марка уже таскали. Капитан Прохоров лично протокол составлял. Он тебя узнал. Сказал: «Кочегар со стройбатовской выправкой». Тебя ищут не за музыку, а за «организацию массовых беспорядков».

Макс освободил руку. Подошел к топке, открыл заслонку. Огонь взревел, выплескивая в подвал жар.

— Пусть ищут. У нас трудовые книжки в порядке. Мы пролетариат.

— Не смешно, — Вадим поправил очки. — Человек в сером на улице — это не ЖЭК. Это Девятое управление или Пятое. Те, кто за идеологией присматривает.

Гриша подошел к Вадиму, положил тяжелую, черную от угольной пыли ладонь ему на плечо.

— Вадик, не зуди. Мы два года по колено в бетоне стояли. Нас пугать — только время тратить.

— Вы не понимаете… — Вадим безнадежно махнул рукой. — Это другие методы. Они не будут бить. Они будут ломать по-другому.

Макс смотрел в огонь. Слова Вадима пролетали мимо, но фигура в сером плаще на улице беспокоила. Это была новая форма войны. В стройбате враг был понятен — мороз, голод, Лом. В подвале ДК враг был в фуражке и с мегафоном. А здесь враг был невидимым, вежливым и терпеливым.

— Круги по воде пошли, — тихо сказал Макс. — Теперь главное — не захлебнуться.

Петрович встал, подошел к котлу.

— Ладно, герои. Валите в каморку, поспите пару часов. Я за давлением присмотрю. А ты, очкастый, уходи через черный ход, через зольник. Нечего тебе светиться у ворот.

Вадим кивнул, подхватил портфель.

— Я к Лене. Она тоже на нервах. Марк сказал — база в гараже больше не безопасна.

— Знаю, — ответил Макс. — Скажи Жоре, пусть технику не включает. Тишина сейчас — наш лучший друг.

Вадим исчез в темноте технического тоннеля.

Макс сел на ведро, прислонившись спиной к теплой кирпичной кладке. В ушах всё еще пульсировал ритм Дрона. *Тум-ц-та.* Круги по воде расходились всё шире, захватывая общежития, кухни, отделы кадров и кабинеты на Лубянке.

Завтрашний день обещал быть серым, как плащ человека у ворот.

Но кассета уже жила своей жизнью. И эту жизнь невозможно было просто забросать углем.

Проспект Калинина резал Москву насквозь — широкий, продуваемый ветрами, застроенный высотками из стекла и бетона, которые в народе уже прозвали «книжками». Здесь город пытался выглядеть футуристично, почти по-западному. Витрины магазина «Мелодия» сверкали чистотой, за стеклами выстроились стройные ряды пластинок в глянцевых обложках: ВИА «Самоцветы», Муслим Магомаев, сборники эстрадных песен.

Жора стоял у входа, подняв воротник модного вельветового пиджака. Фарцовщик нервно мял в кармане пачку «Мальборо». Рядом Лена, закутанная в светлый плащ, казалась случайной прохожей, ожидающей подругу. Но взгляды обоих были прикованы к стайке молодежи, сгрудившейся у парапета неподалеку.

— Глянь, Синичка, — шепнул Жора, кивнув в сторону компании. — Видишь аппарат?

В центре круга на бетонном выступе стоял портативный магнитофон «Весна-306». Из динамика, хрипя и захлебываясь от нехватки мощности, пробивался знакомый индустриальный гул. Ритм Дрона, записанный в сыром подвале, теперь разносился над главной магистралью столицы.

*«Бетонное небо… давит на грудь…»*

Длинноволосые парни в потертых джинсах слушали запись с выражением благоговейного ужаса на лицах. Один из них, в очках с толстыми стеклами, возбужденно жестикулировал.

— Я говорю, это не Москва! — долетел до Лены его восторженный голос. — Это подпольная студия в Магадане. Записано на колючей проволоке вместо струн. Гитарист — бывший зек, он специально пальцы в кислоте вымочил, чтобы звук такой был.

— Слышала? — Жора криво усмехнулся. — Ты — подруга зека-кислотника. Слухи плодятся быстрее, чем я успеваю кассеты крутить.

— Это страшно, Жора, — Лена зябко поежилась. — Музыка отдельно, а люди — отдельно. Они не слышат его, они слышат свои фантазии.

К компании подошли двое в серых костюмах. Не патруль, не дружинники — просто «тихие» люди. Молодежь мгновенно выключила магнитофон. Музыка оборвалась на полуслове, оставив в воздухе повисшее напряжение. «Тихие» что-то спросили, парень в очках затряс головой, пряча кассету в глубокий карман куртки. Компания быстро рассосалась, растворившись в толпе прохожих.

— Вирус, — констатировал Жора. — Его не вылечишь таблетками. Его можно только запретить. Спрос бешеный, Лен. У меня телефон в гараже обрывают. Люди из Питера звонят, из Свердловска. Просят «ту самую запись из подвала». Предлагают любые деньги.

Жора достал из-под полы пиджака маленькую черную коробочку — одну из тех, что Толик штамповал в гараже ночами.

— За полчаса здесь, у «Мелодии», я мог бы сбыть сотню. Но нельзя. Воздух испортился.

— Сева сказал — тишина, — напомнила Лена. — Он прав. Нас пасут. В котельной утром стоял один… такой же серый.

Лена посмотрела на витрину «Мелодии». Там, за стеклом, царил порядок и благолепие. Официальные ВИА в одинаковых костюмах улыбались с обложек, обещая счастье и трудовые сверхи. А в кармане у перепуганного студента лежала грязная, плохо записанная кассета, в которой было больше жизни, чем во всем ассортименте магазина.

— Жора, нам надо уходить, — Лена тронула его за локоть. — Видишь? Вон там, у перехода.

Из подземного перехода вышли четверо с красными повязками на рукавах. Комсомольский оперативный отряд. Крепкие ребята с серьезными лицами, патрулирующие проспект в поисках идеологических диверсий и мелких спекулянтов. Они не шли просто так — они целенаправленно оглядывали молодежь, прислушиваясь к звукам из переносных приемников.

— Засветимся — не отмоемся, — Жора мгновенно перешел на деловой шаг, увлекая Лену в сторону Арбатских переулков. — Товар палить нельзя. Если примут с пачкой «Синкопы» — это уже не фарцовка, это распространение антисоветчины.

Они нырнули во дворы, где высотки-книжки сменялись старыми доходными домами с облупившейся штукатуркой. Здесь было тише и безопаснее.

— Передай, — Жора остановился у тяжелых ворот, — популярность — это не только деньги. Это когда за тобой смотрят в оба глаза. Мы теперь как те зэки из легенды. Только вместо колючей проволоки у нас — пленка Тип-6.

Жора быстро сунул кассету Лене в сумку.

— Это для него. Толик подправил частоты. Пусть послушает. И скажи — Марк ищет встречи. Говорит, есть разговор от «серьезных людей». Не из подвала.

Лена кивнула. Сумка на плече стала тяжелой, словно в ней лежал кирпич или заряженный пистолет. Вирус популярности расползался по Москве, меняя правила игры. Музыка перестала быть просто звуком в гараже — она стала меткой. И теперь каждый, кто к ней прикасался, автоматически попадал в зону обстрела.

Повестка пришла в отдел кадров ЖЭКа. Белый листок с четким штампом выглядел на фоне засаленного стола диспетчерской неестественно чистым. Севастьяна не тащили под конвоем, не заламывали руки в котельной. Всё исполнили с подчеркнутой вежливостью. Кабинет в здании на одной из тихих улиц в районе Чистых прудов не имел вывески, но дубовые двери и ватная тишина коридоров говорили сами за себя.

Морозов вошел, не снимая куртки. В кабинете пахло хорошим табаком. За столом сидел человек в безупречно сером костюме. На вид — лет сорок, интеллигентное лицо, очки в тонкой оправе. На столе не было ламп, бьющих в глаза, только пачка «Герцеговины Флор» и пепельница.

— Проходите, Севастьян. Присаживайтесь, — голос хозяина был мягким. — Майор Волков. Будем знакомы.

Морозов сел на жесткий стул, положив натруженные ладони на колени. Сажа под ногтями, которую не удалось отмыть после смены, контрастировала с идеальной чистотой стола.

— Ждете протоколов, обвинений в хулиганстве? — Волков тонко улыбнулся и открыл папку. — Напрасно. Изучили личное дело. Образцовая служба в стройбате, отличные характеристики, рабочая специальность. Наш человек, Севастьян. Настоящий, советский.

Волков достал из папки маленькую черную кассету.

— Послушал на досуге. Мощно. Энергично. Есть что-то от ранних «Black Sabbath», но с нашей спецификой. Драматизм, индустриальный гул… Барабанщик — зверь. Андрей Дронов, верно? Из Гнесинки отчислили, а зря. Талант.

Морозов молчал. Тишина становилась давящей.

— Зачем подвалы, Севастьян? — Волков подался вперед. — Зачем бегать от патрулей? Хочется ведь, чтобы слышали. Не сто человек в сырости, а стадионы. Чтобы пластинки на «Мелодии» выходили тиражами.

— Музыка не для стадионов, — хрипло ответил Морозов. — Она для тех, кто внизу.

— Ошибка, — мягко перебил майор. — Музыка нужна всем. Готовы помочь. Сейчас создается проект — рок-клуб под эгидой горкома комсомола. Дадим базу в хорошем ДК. Импортную аппаратуру — «Marshall», «Ludwig». Студию. Концерты по всей стране, официальные ставки артистов Москонцерта.

Волков сделал паузу, наблюдая за реакцией.

— Условие одно. Техническое. Нужно облагородить подачу. Тексты подправить — убрать упадочнический мотив про бетон и капканы. Добавить позитива. И название. «Синкопа» — сухо, музыкально. Как, например, «Ритмы Строек»? Или «Голос Труда»? Символично.

Севастьян почувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Это было страшнее дубинки дружинника. Система не пыталась сломать — она пыталась купить, пережевать и выплюнуть в виде нарядного, безопасного суррогата.

— «Ритмы Строек»? — переспросил Морозов. — Чтобы пели про радость укладки бетона под гитарный перегруз?

— Почему бы и нет? — Волков развел руками. — Миллионы людей так живут. Зато будет свет, звук и легальность. Никаких «серых людей» у ворот. Никаких допросов. Станете героями поколения.

— Героями в клетке? — Севастьян встал. — В подвале нет импортных усилителей, зато там правда. А в рок-клубе даже барабанная дробь будет утверждена в трех инстанциях.

Майор Волков не изменился в лице, но взгляд за стеклами очков стал ледяным.

— Молодой человек, вы горячий. Но подумайте: Андрей Дронов может сесть за тунеядство завтра. Гриша Контрабас потеряет место на флоте навсегда. Подруга Лена… диплом на носу? Неужели пара аккордов стоит сломанных жизней близких?

Морозов сжал кулаки.

— Это не предложение. Шантаж.

— Реальность, — Волков закрыл папку. — Есть два дня. Подумайте. Обсудите с коллективом. Мы не враги таланту, хотим направить в конструктивное русло. Согласитесь — станете звездами. Нет… подвалы имеют свойство обрушаться.

Севастьян вышел из кабинета, не прощаясь. Тяжелые двери захлопнулись. На улице светило солнце, но город казался серым.

Золотая клетка была открыта. Теперь предстояло вернуться в гараж и рассказать парням, что музыка стоит больше свободы, но меньше их жизней.

Вечер в гаражном кооперативе «Мотор» выдался душным. Железные стены бокса № 42, раскаленные за день скудным майским солнцем, неохотно отдавали тепло внутрь. Запах канифоли и старой ветоши перемешивался с горьким дымом «Примы». Севастьян Морозов сидел на ящике, глядя на свои руки. Пальцы всё еще помнили холод дубовой двери в кабинете Волкова.

В гараже собрались все. Гриша Контрабас меланхолично протирал гриф «Орфея» масляной тряпкой. Толик Шерман копался в недрах усилителя, вооружившись паяльником и вольтметром. Дрон, взвинченный и дерганый, отбивал палочками ломаный ритм по ободу малого барабана. Жора, примостившийся у самого входа, нервно листал блокнот с заказами на кассеты.

— Ну, не томи, Сева, — Жора первым нарушил тишину. — Что в «конторе» сказали? Сильно прессовали? Про кассеты спрашивали?

Севастьян поднял голову. Взгляд был тяжелым, пустым.

— Не прессовали, Жора. Наоборот. Чай предлагали. «Герцеговину Флор» курить разрешили. Хвалили нас. Сказали, музыка — мощь.

Дрон перестал стучать. Палочки замерли в воздухе.

— Хвалили? — Андрей прищурился. — Это плохой знак. Когда волки хвалят овцу, значит, нож уже наточен.

— Нам предложили легализацию, — Севастьян выдохнул слова, словно пули. — Рок-клуб. Под эгидой горкома. Базу в ДК, импортный аппарат, студию на «Мелодии». Концерты по всей стране. Официальные ставки артистов.

В гараже воцарилась тишина. Было слышно только, как остывает трансформатор в усилителе. Толик выронил паяльник, и капля олова с тихим шипением застыла на бетоне.

— Аппарат… — прошептал Шерман. — Настоящий «Marshall»? И пульты не из чемоданов?

— Всё дадут, Толя. И пульты, и гитары «Fender». И Дрону установку «Ludwig», как у Бонэма.

Жора вскочил, едва не опрокинув стопку коробок. Глаза фарцовщика лихорадочно блестели.

— Ребята! Да это же… это же выигрыш в лотерею! Это бинго! Мы не будем бегать по подворотням! Мы будем на афишах! Севка, ты понимаешь, что это значит? Это деньги! Огромные, легальные деньги! Больше никакой фарцовки, никакой котельной!

— Условие есть, — Севастьян оборвал восторг Жоры холодным тоном. — Название сменить на «Ритмы Строек». Тексты подправить. Убрать про бетон, про капканы, про крыс. Добавить оптимизма. Веру в будущее. Социалистическую значимость.

Дрон вдруг расхохотался. Смех был злым, сухим, похожим на кашель.

— «Ритмы Строек»? Сева, ты серьезно? Это чтобы я вместо своего ритма выбивал на барабанах план пятилетки в три года? Чтобы мы стали очередным ВИА в одинаковых пиджачках и с зализанными проборами?

— Андрей, погоди, — Гриша Контрабас отложил гитару. Голос моряка звучал рассудительно. — Давай без нервов. Нас прижали. Сева сказал — Волков про каждого всё знает. Тебе тунеядство шьют. Мне — запрет на плавсостав. У Лены диплом под угрозой. Это не просто «предложение». Это ультиматум.

— И что теперь? — Дрон вскочил с табурета. — Продаться за кусок чешского пластика? Превратить «Синкопу» в «Голос Труда»? Севка, мы же в котельной клялись… Мы же про правду говорили! А какая правда в «Ритмах Строек»?

— Ты на рожон не лезь, — Толик Шерман подал голос из угла. — Тебе-то что, у тебя за душой ни гроша. А мне детали нужны. Лаборатории. Если нас сейчас закроют — я больше никогда паяльник в руки не возьму, буду в ЖЭКе розетки чинить до пенсии. Может, стоит попробовать? Немного смягчить… Чуть-чуть.

— Немного? — Дрон шагнул к Толику. — Это как «немного» кастрировать собаку? Она вроде живая, но лаять по-другому будет.

— Хватит! — Севастьян рявкнул так, что эхо заметалось между железными стенами. — Успокоились все.

Морозов встал, подошел к «Франкенштейну», висевшему на стене. Гитара, собранная из мусора и боли, казалась сейчас единственной честной вещью в мире.

— Волков не дурак. Он знает, на что давить. Он не хочет нас сажать, ему это невыгодно. Ему нужно нас приручить. Сделать из волков комнатных пуделей, которые будут гавкать по команде.

— Сев, подумай о Лене, — Жора подошел ближе, заглядывая в глаза. — Она же из-за тебя под раздачу попадет. Ей-то за что страдать? И нам… Ну зачем эти муки? Мы же просто музыку хотим играть. Какая разница, как называться?

— Разница есть, Жора, — Севастьян коснулся пальцами грубых обмоток звукоснимателя. — Если мы согласимся — мы умрем. Не в тюрьме, а здесь, внутри. Тот звук, который мы нашли в подвале… его не будет в рок-клубе под надзором куратора. Там будет имитация. Подделка.

— То есть ты отказываешься? — Толик посмотрел на Морозова с надеждой и страхом одновременно.

— Я не могу решать за всех, — Севастьян обернулся. — Жора, ты прав насчет Лены. Гриша, ты прав насчет флота. Шерман — насчет аппарата. Вы вольны уйти. Никто не осудит. Это жизнь.

Дрон сплюнул на пол.

— Я не уйду. Я лучше буду по мусорным бакам стучать, чем под дудку Волкова. Если «Синкопа» сдохнет — я сдохну вместе с ней.

Гриша Контрабас медленно поднялся. Широкие плечи расправились.

— Флот — дело хорошее. Но на корабле должен быть капитан, которому веришь. Я в стройбате привык: либо в строю, либо в яме. Я с тобой, Сева.

Толик Шерман поправил очки. Руки инженера дрожали.

— Ладно… Хрен с ним, с «Маршаллом». Сделаю свой. Еще мощнее. Только… страшно, мужики. Реально страшно.

Жора остался один. Фарцовщик переводил взгляд с одного на другого. В глазах боролись жадность и остатки совести.

— Ну вы и психи… — выдохнул он. — Это же самоубийство. Вас же раздавят.

— Раздавят, если найдут, — Морозов подошел к двери гаража, выглянул наружу. — Тишина на улице. Пока тишина.

Дрон вдруг подскочил к установке и со всей силы врезал палочками по тарелкам. Звон разорвал душный воздух.

— К черту «Ритмы Строек»! Пишем новую вещь! Прямо сейчас! Про Волкова, про клетки, про этот гребаный выбор!

— Отставить, — скомандовал Севастьян. — Жора, хватай кассеты. Толик, пакуй пульт. Гриша — гитары. Уходим отсюда.

— Куда? — не понял Жора.

— В котельную. К Петровичу. У него подвал глубже, стены толще. И Волков там нас не ждет. Мы уходим на нелегальное положение. Официально «Синкопа» распускается. А неофициально…

Севастьян посмотрел на друзей. В глазах каждого горел тот самый огонь, который не купишь за чеки и не утвердишь в горкоме. Раскол не случился. Давление извне лишь крепче сжало их в единый кулак.

— Неофициально мы начинаем вторую серию, — закончил Морозов. — И она будет гораздо громче первой.

Ночь опустилась на гаражный кооператив «Мотор» тяжелым брезентовым пологом. Севастьян и Дрон сидели на плоской крыше сорок второго бокса, свесив ноги над провалом ворот. Внизу, в густой тени, Гриша и Толик заканчивали грузить самое ценное в «Москвич» Жоры. Железо глухо лязгало, голоса звучали не громче шепота — над кооперативом висела та самая тишина, которая бывает перед артобстрелом.

Севастьян достал из кармана повестку. Тонкая бумага белела в темноте, как флаг капитуляции, который он так и не поднял. Морозов чиркнул спичкой. Огонек высветил его лицо — скулы стали острее, взгляд — жестче. Пламя лизнуло край листка, буквы «Волков», «беседа», «административное здание» почернели, свернулись и рассыпались пеплом, который тут же подхватил ночной ветер.

— Красиво горит, — подал голос Дрон. Андрей сидел рядом, обхватив колени руками. — Только Волков от этого не исчезнет. Он теперь как тень. Будет стоять за каждым углом.

— Пусть стоит, — ответил Севастьян, глядя, как последняя искра гаснет в его пальцах. — Он думал, что мы испугаемся за свои шкуры. Он не понял главного: у нас нет шкур. Есть только этот ритм и тельняшки, которые мы не снимаем со стройбата.

Дрон сплюнул вниз, в темноту.

— Севка, а ведь он прав был в одном. С Леной… Если они её прижмут через институт, что делать будем?

Морозов сжал кулаки. Это был единственный вопрос, на который у него не было технического ответа. Но он знал Лену. Она была Синичкой, но с сердцем ястреба.

— Она сделала свой выбор еще тогда, когда принесла нам первые тельняшки в котельную. Мы не можем решать за неё. Мы можем только не сдаваться. Если мы прогнемся сейчас — мы предадим и её, и ту музыку, которую она в нас верит.

Снизу раздался негромкий свист. Это был сигнал Гриши. Погрузка закончена. «Москвич» Жоры, просевший до самых брызговиков, медленно выкатился из бокса. Фары не включали — фарцовщик вел машину на одних габаритах, ориентируясь по памяти.

Севастьян и Дрон спрыгнули с крыши. Прыжок отозвался в суставах привычной тяжестью. Морозов подошел к воротам, в последний раз обвел взглядом пустой гараж. На полу остались только обрезки проводов, пустые коробки от кассет и яичные лотки на стенах, которые больше не будут впитывать их ярость.

— Всё, — Севастьян захлопнул створку и провернул ключ в массивном замке. — База № 42 закрыта.

Они разместились в машине Жоры. Севастьян на переднем сиденье, остальные — сзади, в обнимку с колонками и усилителями. В салоне пахло бензином и предчувствием большой беды, смешанной с диким восторгом.

— Куда теперь? — спросил Жора, вцепившись в руль побелевшими пальцами. — Если Волков пасет котельную, нам там тоже не жить.

— Не пасет, — отрезал Морозов. — Он ждет меня завтра в кабинете. Он уверен, что я приду торговаться. Для него мы — предсказуемый элемент. А мы уйдем туда, где нас не ждут. В старые склады за товарной станцией. Там у Петровича брат работает, в охране. Подвалы глубокие, бетон советский, пятидесятых годов. Там и пересидим.

Машина тронулась, шурша шинами по гравию. Когда они выезжали из ворот кооператива, Севастьян увидел в зеркало заднего вида знакомый силуэт. «Семерка» с выключенными фарами стояла в ста метрах, в тени раскидистого тополя.

— Хвост, — выдохнул Толик Шерман с заднего сиденья. — Ребята, они за нами едут!

— Спокойно, — Севастьян положил руку на плечо Жоры. — Не газуй. Едем по маршруту, как будто возвращаемся по домам. Гриша, Толик — выходите на углу у метро. Дрон, ты со мной. Жора, сделаешь круг через Марьину Рощу и сбросишь «хвост» в переулках. Ты это умеешь.

Группировка начала рассыпаться, чтобы собраться в новом месте. Это была тактика уличного боя, переложенная на язык московских улиц.

Через полчаса Севастьян и Дрон уже шли пешком через полосу отчуждения железной дороги. Рельсы блестели под луной, как струны гигантского инструмента. Под ногами хрустел щебень.

— Знаешь, Сев… — Дрон остановился, глядя на темные туши товарных вагонов. — А ведь это и есть наша музыка. Скрежет железа, холодный ветер, темнота. Никакой Волков этого не купит.

— Не купит, — согласился Морозов. — Он думает, что музыка — это товар. А музыка — это электричество. Его нельзя упаковать в красивую обертку «Ритмов Строек» без потери напряжения.

Они подошли к массивному зданию старого склада. Из-за угла вынырнул Петрович. Старик был в фуфайке, с тяжелым фонарем в руке.

— Прошли? — спросил он, щурясь.

— Прошли. Жора аппарат везет в объезд.

Петрович кивнул на тяжелую железную дверь, уходящую в землю.

— Спускайтесь. Там бомбоубежище старое. Вентиляция работает, стены — три метра бетона. Даже если ядерная война — ваш шум никто наверху не услышит.

Севастьян спускался по крутой лестнице в чрево склада. Холодный воздух пахнул в лицо запахом сырой земли и вечности. Здесь, в этой бетонной могиле, им предстояло записать то, что станет их окончательным ответом Системе.

Морозов достал из внутреннего кармана кассету «Бетон». Маленький кусок пластика, который перевернул их жизни.

— Завтра Волков поймет, что подвалы не обрушаются, — тихо сказал Севастьян. — Они просто уходят глубже.

Дрон ударил кулаком по ладони, создавая ритм, который подхватило эхо пустого бункера.

*Тум-ц-та. Тум-ц-та.*

Сверху послышался приглушенный рокот мотора — Жора привез аппаратуру. «Синкопа» уходила на нелегальное положение. Теперь их не было в списках ЖЭКа, не было в ведомостях Москонцерта. Они стали призраками. Призраками с гитарами наперевес.

Севастьян посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. Выбор был сделан. Подпись кровью — это не чернила на бумаге. Это звук, который ты издаешь, когда тебя прижимают к стене. И этот звук должен был быть чистым.