Поэт из 71г

Глава 6

За кулисами Актового зала пахло пыльными портьерами, дешевым одеколоном «Саша» и нарастающей паникой. До начала конкурса оставалось полтора часа, но воздух уже был наэлектризован так, что, казалось, искры посыплются с потолка.

Студенты в народных костюмах бегали с выпученными глазами, кто-то репетировал скороговорки, кто-то истерично искал потерянный баян. В этом хаосе группа «Синкопа» занимала стратегическую позицию в дальнем углу, огороженном декорациями к спектаклю «Гроза».

Виталик Радиола, бледный и сосредоточенный, колдовал над усилителем ЛОМО. Аппарат стоял на стуле, накрытый куском брезента — конспирация соблюдалась до последней секунды.

— Сев, — тихо позвал Виталик. Голос у него был такой, словно он увидел привидение. — Подойди.

Макс, который в этот момент успокаивал Толика (математик пытался рассчитать вероятность провала и цифры ему не нравились), резко обернулся.

— Что там?

— Звука нет.

— В смысле «нет»? Мы его вчера проверяли. Лампы грели два часа.

— Смотри.

Виталик приподнял брезент. Сквозь решетку кожуха пробивался слабый оранжевый свет выходных ламп. Но индикатор анодного напряжения молчал, а из динамика не доносилось даже привычного фона.

Виталик ткнул отверткой в одну из панелек предусиления.

Она была пуста.

— Драйвер, — прошептал технарь. — Входная лампа 6Н9С. Двойной триод. Её нет.

— Выпала? — с надеждой спросил Макс, хотя уже знал ответ.

— Сев, лампы сами не выпадают. Они в цоколе сидят плотно. Её вытащили. Аккуратно, со знанием дела. Без неё оконечник сигнал не раскачает. Мы немые.

Макс сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Аркадий.

Это был почерк Златоустова. Подлый, тихий удар в спину. Он не стал скандалить, не стал вызывать милицию. Он просто обезвредил их технически. Расчет идеальный: запасной лампы у них нет (дефицит), искать новую негде, магазины закрыты, да и нет таких ламп в обычных магазинах. Группа выйдет на сцену, включится — и обделается. Тишина. Позор. Занавес.

— У тебя есть запасная? — спросил Макс, глядя Виталику в глаза.

— Откуда? Я же говорил, я этот ЛОМО по частям собирал. Это редкая лампа, военная приемка.

— Что можно сделать? Перепаять схему?

— За час? Нереально. Там обвязку менять надо.

Макс огляделся. Зал гудел. Сквозь щель в занавесе было видно, как собирается публика. В первом ряду уже ставили графин для Феофана.

Ситуация патовая. Аркадий выиграл…

Или нет?

Взгляд Макса упал на луч света, прорезавший полумрак зала над головами зрителей. Луч бил из квадратного окошка под потолком, на задней стене.

Кинобудка.

— Виталик, — Макс схватил техника за плечо. — Наш усилитель откуда?

— Из кинотеатра. Списанный.

— А что стоит в кинобудке?

— Проекторы… — Виталик запнулся, и в его глазах вспыхнула надежда. — Кинаповские проекторы. «КПТ». У них звукочитающий блок ламповый. И там…

— … стоит точно такая же 6Н9С на предусилении звуковой дорожки, — закончил Макс. — Бери платок. Толстый. И отвертку. Мы идем на штурм.

Лестница в кинобудку была узкой, винтовой и пахла кошачьей мочой и ацетоном. Макс шел первым, Виталик дышал в затылок.

— Если там закрыто — выбиваем дверь, — бросил Макс.

— Сев, это уголовка.

— Выход на сцену без звука — это смерть. Выбирай.

Дверь была не заперта. За ней слышался стрекот работающего проектора и густой бас:

— … ну кто так клеит? Руки бы оторвать…

Макс толкнул дверь.

Будка была тесной, заставленной банками с пленкой. В центре, как зенитные орудия, стояли два огромных черных проектора. Один работал, выплевывая луч света в окошко — показывали какую-то хронику для разогрева публики перед конкурсом.

За монтажным столом сидел дед в синем халате. Классический киномеханик: седые всклокоченные волосы, папироса «Беломор» в углу рта и выражение вселенской скорби на лице.

Дед обернулся, увидев незваных гостей.

— Куды? — рявкнул он, не вынимая папиросы. — Посторонним вход воспрещен! Высокое напряжение!

Макс шагнул вперед, нацепив на лицо самую обаятельную и наглую улыбку.

— Здравствуйте, отец! Мы из оргкомитета. Звуковики. Там в зале жалуются — звук плывет. Высокие частоты режет. Вы оптику давно протирали?

Дед опешил. Наезд на профессионализм всегда сбивает с толку.

— Чего плывет? — обиделся он. — Нормально идет. Это хроника тридцатых годов, там звука отродясь хорошего не было.

— А мы слышим искажения! — Макс подошел к работающему проектору, загораживая собой второй, который стоял холодным (резервный пост). — Виталик, проверь канал!

Макс кивнул Виталику на второй проектор. Технарь, бледный как полотно, бочком скользнул к неработающей машине.

— Ты чего там лапаешь? — дед попытался встать, но Макс мягко, но настойчиво преградил ему путь.

— Отец, дай папироску? Умираю, курить хочу. Нервы. Там комиссия из ЦК, если звук запорем — всех расстреляют. Ну, уволят.

— Из ЦК? — дед засомневался. — Ну на, кури. Только тут не дыми, пленка горючая.

Пока Макс прикуривал, краем глаза он следил за Виталиком.

Тот уже открыл боковой кожух звукового блока резервного проектора.

Лампа была там. Стеклянная колба, прикрытая металлическим экраном.

Проблема была в том, что проекторы работали попеременно. Второй пост недавно выключили, и лампы внутри были горячими, как сковородка.

Виталик сунул руку внутрь. Его лицо перекосило.

Он обмотал пальцы носовым платком. Ухватился за колбу.

— А чего это твой напарник там ковыряется? — заподозрил неладное дед, пытаясь заглянуть за спину Макса.

— Заземление проверяет! — громко сказал Макс. — Фон идет, говорю же! Может, у вас ноль отгорел? А ну-ка, покажите щиток!

Он буквально развернул деда к стене, где висел рубильник.

— Вот тут, смотрите! Контакт греется?

— Да где греется-то? — ворчал механик, щурясь на пробки. — Нормально всё…

Сзади раздался тихий, сдавленный стон и легкий звон стекла о металл.

Виталик выдернул лампу. Платок задымился. Пальцы, должно быть, горели адским огнем, но он удержал драгоценный трофей.

— Всё! — крикнул Виталик срывающимся голосом. — Норма заземления! Можно работать!

— Вот видите! — Макс похлопал ошалевшего деда по плечу. — Контакт был плохой. Мы поправили. Спасибо за службу, отец! Родина вас не забудет!

Макс схватил Виталика за локоть, и они вылетели из будки прежде, чем дед успел понять, что его обокрали.

— Эй! А ну стоять! — донеслось им вслед, но они уже грохотали ботинками по винтовой лестнице вниз.

Они влетели за кулисы, запыхавшиеся, потные, с безумными глазами.

— Живой? — спросил Макс.

Виталик разжал кулак. На ладони, в прожженном платке, лежала лампа 6Н9С. Цоколь еще дымился. На подушечках пальцев техника вздувались белые волдыри.

— Жжется, зараза… — прошипел он, дуя на руку. — Но целая. Нить накала на месте.

— Герой, — Макс быстро подошел к усилителю. — Ставь. Быстрее.

Виталик, морщась от боли, трясущимися руками вставил лампу в панельку. Она вошла туго, с характерным скрипом.

— Включай.

Щелчок тумблера.

Секунда тишины.

Потом нити внутри колбы начали медленно краснеть.

А еще через пять секунд из динамиков донесся тихий, ровный, спасительный гул.

*У-у-у-у-у…*

Фон переменного тока. Самый прекрасный звук на свете.

Аппарат ожил.

— Есть контакт, — выдохнул Виталик, прислонившись лбом к холодному металлу корпуса. — Севка, я поседею с тобой.

— Некогда седеть. Покрасим.

К ним подбежала Лена.

— Вы где были⁈ Аркадий уже два раза проходил, спрашивал, готовы ли мы. Он так улыбался… мерзко.

— Мы гуляли, — Макс поправил пиджак. — Скажи Аркадию, что мы готовы. И пусть приготовит валидол. Для папы.

Макс посмотрел на лампу. Она светилась все ярче, набирая рабочую температуру. Это было сердце их монстра, вырванное из груди киномеханики. Теперь в их звуке будет еще и частица «важнейшего из искусств».

— Толик! Гриша! — скомандовал он шепотом. — По местам. Проверить строй. Через десять минут мы выходим. И помните: Аркадий думает, что мы трупы. Давайте не будем его разочаровывать… до первого аккорда.

Гриша, сидевший на ящике с мрачным видом, увидел горящие лампы усилителя. Его брови поползли вверх.

— Оживил? — хмыкнул он. — Ну, студент… Ты либо колдун, либо вор.

— Я продюсер, Гриша. Это одно и то же.

Макс взял гитару. Руки все еще дрожали от адреналина после налета на будку. Но это была хорошая дрожь. Дрожь перед боем.

Он выглянул в зал через щель занавеса.

Первый ряд заполнялся. Феофан Златоустов, огромный и важный, усаживался в центре. Рядом Аркадий что-то шептал ему на ухо, кивая в сторону сцены.

Макс усмехнулся.

«Шепчи, шепчи. Скоро ты себя не услышишь».

Комната, отведенная под артистическую уборную, напоминала предбанник ада, в котором черти готовились к смотру художественной самодеятельности. Здесь было душно, тесно и громко.

В одном углу бас из хора распевался, издавая звуки, похожие на рык простуженного медведя: «Ма-мэ-ми-мо-му!». В другом — девица с начесом, выше Вавилонской башни, истерично искала тушь, обвиняя в краже «завистниц с филфака». Посреди комнаты, спотыкаясь о чужие ноги, бродил поэт-первокурсник, бубня под нос рифмы про Ленина и весну.

Группа «Синкопа» оккупировала подоконник, отгородившись от общего безумия спинами.

Настроение в отряде было похоронным.

Толик сидел, обхватив колени руками, и мелко дрожал. Его очки запотели.

— Вероятность отказа оборудования составляет тридцать процентов, — бормотал он, глядя в одну точку. — Вероятность провала из-за человеческого фактора — восемьдесят. Мы в зоне статистической погрешности, Сева. Мы — ошибка.

Гриша Контрабас был трезв, и это было страшно. Без привычной анестезии реальность давила на него всей своей советской бетонной тяжестью. Он сидел во фраке, который жал в плечах, и мрачно смотрел на свои огромные руки.

— Я старый идиот, — констатировал он. — Я лауреат шестьдесят пятого года. Я играл перед Фурцевой. А теперь я сижу на подоконнике с детьми и жду, когда меня освистают. Студент, я ухожу.

Виталик Радиола молчал, дуя на обожженные пальцы. Лампа была добыта и вставлена, но страх перед тем, что она снова перегорит или взорвется, парализовал его волю.

Лена стояла рядом с Максом, бледная, но собранная. Она была единственной, кто не паниковал, но в её глазах читался тот же вопрос: «Зачем мы в это ввязались?».

Дверь гримерки распахнулась. Шум в комнате на секунду стих.

Вошел Аркадий Златоустов.

Он был великолепен. Темно-синий костюм, белоснежная сорочка, комсомольский значок, сияющий на лацкане как орден. Он двигался сквозь толпу выступающих, как ледокол сквозь льды, раздавая снисходительные улыбки.

Увидев «Синкопу» на подоконнике, он направился прямо к ним.

— Ну что, новаторы? — голос Аркадия был пропитан ядом, замаскированным под дружеское участие. — Сидите? Боитесь?

Он подошел вплотную к Максу.

— Я слышал, у вас технические накладки, — сказал он тихо, чтобы не слышали остальные. — Усилитель молчит? Какая жалость. Техника — дело тонкое. Особенно старая, списанная. Лампы перегорают в самый неподходящий момент, правда?

Макс смотрел на него спокойно. Внутри поднималась холодная, расчетливая ярость.

— Лампы имеют свойство заменяться, Аркадий. А вот совесть — деталь несъемная. Если сгнила — то вся.

Улыбка Златоустова на секунду дрогнула, но он тут же взял себя в руки. Он был уверен, что запасной лампы у них нет. Он лично проверил все магазины в округе.

— Я же добра тебе желаю, Морозов. — Аркадий наклонился еще ближе. — Посмотри на своих. Математика трясет. Басист твой сейчас в обморок упадет от абстиненции. Отец в зале. Он настроен решительно. Если вы выйдете и опозоритесь… это конец. Тебя отчислят. Их — уволят.

— И что ты предлагаешь?

— Снимитесь. Скажитесь больными. Или что аппарат сгорел. Я договорюсь, вас вычеркнут из списка без шума. Уйдете через черный ход, и никто не пострадает. Спаси своих людей, командир.

Гриша поднял голову. В его глазах мелькнула надежда. Уйти. Сбежать из этого дурдома, купить бутылку и забыть всё как страшный сон.

— Севка… — начал он хрипло. — Может, и правда… Ну его к черту? Аппарат же на соплях.

Аркадий победно выпрямился.

— Вот видишь. Даже твой «мэтр» понимает. Не будь дураком, Морозов. У тебя пять минут. Потом — выход на эшафот.

Он похлопал Макса по плечу — жест победителя — и развернулся, чтобы уйти.

— Жду решения, — бросил он через плечо и растворился в толпе.

В углу «Синкопы» повисла тишина.

Гриша медленно начал расстегивать пуговицы фрака.

— Всё, — сказал он. — Балаган закрыт. Я в эти игры не играю. Я домой.

Толик облегченно выдохнул, потянувшись за рюкзаком.

— Логичное решение. Минимизация ущерба.

— СТОЯТЬ!

Голос Макса не был громким, но в нем было столько металла, что Гриша замер с расстегнутой пуговицей.

Макс шагнул вперед, загораживая им путь. Теперь это был не студент-очкарик. Это был продюсер, который видел, как ломаются звезды, и знал, как их чинить.

— Куда собрался, Гриша? — спросил он жестко. — Домой? В «Прагу»? Снова играть «Ландыши» для жующих рыл? Снова прятать глаза, когда тебе суют трешку в карман? Ты этого хочешь?

Гриша насупился, желваки заходили ходуном.

— Я хочу покоя. Я не хочу, чтобы надо мной смеялся этот сопляк в костюме.

— Он будет смеяться, если ты уйдешь. Он будет ржать, Гриша. Он будет рассказывать всем, как великий Контрабас поджал хвост и убежал, испугавшись сломанной лампы. Ты лауреат? Так докажи это. Не мне. Ему.

Макс резко повернулся к Толику.

— А ты? Куда ты побежишь? Обратно в подсобку? Стучать карандашами по книжкам в темноте, пока тебя снова не выгонят? Ты говорил, что музыка — это единственное место, где хаос подчиняется порядку. Ты хочешь отдать свой порядок Аркадию? Чтобы он решал, какая формула правильная?

Толик заморгал, сжавшись в комок.

— Но я боюсь, Сева. Там пятьсот человек. Я собьюсь.

— Ты не собьешься, — Макс подошел к нему вплотную, взял за плечи. — Потому что ты — не человек. Ты — машина ритма. Ты — «Синкопа». И когда ты начнешь играть, они перестанут быть людьми. Они станут твоей аудиторией. Ты будешь управлять их пульсом. Понимаешь? Ты главный в этом зале, а не Феофан.

Он обвел взглядом свою команду. Они все еще колебались. Им нужен был допинг. Искра.

Макс полез во внутренний карман пиджака. Достал плоскую фляжку, ту самую, которую отобрал у Гриши на первой репетиции, но теперь наполненную дорогим армянским коньяком (подарок Жоры Фиксы «на удачу»).

— Гриша, — Макс протянул флягу басисту. — Здесь пятьдесят грамм. Не для того, чтобы забыться. А для того, чтобы вспомнить, кто ты такой.

Гриша посмотрел на флягу как на святыню. Его ноздри дрогнули.

— Ты же не давал…

— Сейчас даю. Это не выпивка. Это топливо. Зажигательная смесь. Пей. Глоток. И чтобы глаза горели.

Гриша схватил флягу. Отвинтил крышку. Сделал один, но мощный глоток. Крякнул. Вытер губы рукавом фрака.

В его глазах, мутных и уставших, вдруг вспыхнул тот самый огонек, который Макс видел в подвале ресторана. Злой, веселый огонек джазмена-хулигана.

— Хороший… — прохрипел он. — Три звездочки?

— Пять.

— А мне? — тихо спросил Виталик.

— Тебе нельзя, ты за рулем усилителя, — отрезал Макс. — Твой допинг — это 220 вольт.

Он посмотрел на Лену. Она не нуждалась в допинге. Она смотрела на него с такой верой, что Макс почувствовал: он не имеет права облажаться.

— Мы выйдем туда, — сказал он тихо. — И мы сыграем так, как будто это последний концерт в нашей жизни. Мы сыграем скучно. А потом… потом мы покажем им, что такое электричество.

— Режим Б? — спросил Толик, поправляя очки. Руки у него больше не дрожали.

— Режим Б, — подтвердил Макс.

Дверь гримерки открылась. Заглянул потный конферансье.

— Кто тут «Синкопа»? Ваш выход! Через минуту!

Гриша застегнул фрак. Расправил плечи. Теперь он снова казался скалой.

— Ну что, дети подземелья, — пророкотал он басом. — Пойдем пугать буржуев?

— Пойдем, — кивнул Макс.

Они двинулись к выходу из гримерки. Мимо хора, мимо поэтов, мимо девиц с начесами. Они шли единым фронтом. Чудной, нелепый отряд: старый лабух, нервный математик, паяльщик с обожженными пальцами, влюбленная звукорежиссерша и попаданец из будущего.

Аркадий, стоявший у кулис, увидел их. Его улыбка сползла, сменившись выражением брезгливого недоумения. Он ждал, что они сбегут. А они шли на сцену.

Макс проходя мимо него, задержался на секунду.

— Лампа 6Н9С, Аркадий, — шепнул он. — Двойной триод. Отличный выбор. Но у нас их две.

И, не дожидаясь реакции, шагнул в слепящий свет софитов.

Игра началась.

Сцена Актового зала напоминала операционную под прожекторами. Свет бил в глаза, отсекая зал, превращая его в темную, шевелящуюся бездну. В этой бездне кашляли, скрипели стульями и шелестели программками пятьсот человек.

Конферансье, щуплый студент в очках, вышел к микрофону, одергивая пиджак.

— А сейчас… — его голос, усиленный плохой акустикой, эхом ударился о заднюю стену. — Вокально-инструментальный ансамбль «Синкопа»! Художественный руководитель — Севастьян Морозов. Песня «Магистраль».

Жидкие хлопки. Как будто в ладоши били мухи. Зал уже устал. Перед ними два часа читали стихи про березки и пели хором про Ленина. От очередного ВИА никто не ждал откровений. Ждали скуки.

Макс стоял у микрофонной стойки. Гитара висела на плече, шнур змеился по полу к усилителю ЛОМО, который прятался в тени кулис, притворяясь тумбочкой.

Справа, каменным изваянием, застыл Гриша Контрабас. Его фрак сидел безупречно, но лицо выражало страдание человека, которого заставили пить теплый кефир вместо коньяка.

Сзади, за своей баррикадой из книг и коробок, сидел Толик. Он был бледен, очки сползли на кончик носа, но палочки в руках не дрожали.

Макс нашел глазами первый ряд.

Вот он. Феофан Златоустов.

Председатель Литкома сидел, откинувшись на спинку стула, скрестив руки на груди. Он был похож на памятник самому себе. Рядом вертелся Аркадий. Увидев, что группа вышла с инструментами, он напрягся, вытянул шею, пытаясь разглядеть усилитель. Он ждал тишины. Ждал провала.

Макс улыбнулся. Широко, лучезарно, фальшиво. Той самой улыбкой, с которой комсомольские вожаки рапортуют о перевыполнении плана по чугуну.

— И раз! И два! — громко скомандовал он.

Толик ударил.

*Тук. Шлеп. Тук. Шлеп.*

Звук был сухим, стерильным. Усилитель работал на чистом канале, громкость была выкручена на минимум, чтобы не перегружать лампы раньше времени. Это звучало как трансляция из радиоточки на кухне.

Гриша вступил.

*Пум-пум… Пум-пум…*

Тоника-квинта. Примитивный, «квадратный» бас. Гриша играл одними подушечками, нежно, боясь, не дай бог, дернуть струну сильнее и дать «мяса». Он смотрел в потолок, всем своим видом показывая: «Я здесь случайно, меня заставили».

Макс ударил по струнам. Аккорд *Ля-минор*. Чистый, звонкий, пионерский.

И запел. Голос его, обычно с хрипотцой, сейчас звенел елейным тенором:

> *Встает рассвет над краем вековым,*

> *Зовет гудок на трудовую вахту!*

В зале кто-то громко зевнул. На галерке послышался смешок.

«Скучно? — подумал Макс, продолжая улыбаться. — Отлично. Зевайте. Расслабляйтесь».

Он смотрел на Феофана.

Старый писатель сначала нахмурился, ожидая подвоха. Но ритм был ровным. Слова — правильными. Никакого джаза. Никаких синкоп. Всё по ГОСТу.

Постепенно лицо Феофана разгладилось. Он начал кивать в такт. Его палец с перстнем постукивал по графину с водой.

*Тук-тук.*

Он купился. Он поверил, что перед ним — образцово-показательный коллектив, вставший на путь исправления.

Аркадий же сидел, как на иголках. Он слышал звук. Усилитель работал! Значит, его диверсия провалилась. Но… то, что они играли, было убожеством.

Аркадий расплылся в злорадной ухмылке.

«Ну и позорище, — читалось на его лице. — Вы сами себя закопали, Морозов. С такой тягомотиной конкурс не выигрывают».

> *Мы молодым порывом, боевым,*

> *Идем в тайгу, в забой, в цеха и в шахту!* — выводил Макс, делая широкий жест рукой в сторону зала, словно приглашая всех в забой.

Гриша рядом тихо застонал сквозь зубы. Для его джазовой души это «ум-ца-ум-ца» было пыткой. Он чувствовал себя скаковой лошадью, которую запрягли в телегу с навозом.

Макс чуть повернул голову, встретился с ним взглядом.

«Терпи, — говорили глаза Макса. — Еще полминуты. Пружина сжимается».

Зал начал шуметь. Студенты переговаривались, шуршали. Им было неинтересно. Какой-то парень с заднего ряда крикнул:

— Эй, в цеху! Давай веселее! Заснули, что ли?

Макс не реагировал. Он доигрывал роль до конца.

Первый куплет закончился. Припев прошел так же гладко и тошнотворно.

*«Это моя магистраль, магистраль…»*

Музыка стихла. Толик сделал аккуратную, школьную сбивку: *Тра-та-та*.

Макс замер у микрофона.

В зале повисла пауза. Жидкие, вежливые хлопки. Феофан благосклонно поднял руки, собираясь аплодировать. Аркадий уже открыл рот, чтобы что-то сказать отцу.

Макс посмотрел в кулису.

Там стояла Лена. Она сжимала кулаки у груди. Её глаза горели. Она кивнула.

«Пора».

Улыбка Макса медленно сползла с лица, как маска.

Черты заострились. Взгляд стал жестким, холодным. Он больше не смотрел на Феофана. Он смотрел поверх голов, туда, где за стенами зала дышала огромная, сложная страна, которой врали про березки, пока она строила ракеты.

Он поднял правую руку вверх. Сжал кулак.

Гриша увидел этот жест. Его спина выпрямилась. Скука исчезла. Басист перехватил гриф удобнее, хищно расставив пальцы.

Толик за своей баррикадой поправил очки и занес палочки высоко над головой, забыв про экономию движений.

Феофан в первом ряду замер с поднятыми руками. Он почувствовал перемену. В воздухе что-то щелкнуло. Напряжение сгустилось мгновенно, как перед грозой.

Аркадий перестал ухмыляться. Он подался вперед, вцепившись в спинку впереди стоящего кресла.

Макс медленно опустил взгляд на свою ногу.

Правый ботинок навис над пластмассовой мыльницей, лежащей на полу.

Кнопка фузза. Красная кнопка запуска ядерной ракеты.

— Режим Б, — одними губами произнес Макс.

Он наступил на педаль. Щелчок потонул в тишине.

Одновременно с этим он выкрутил ручку громкости на гитаре, которую до этого держал на минимуме, до упора вправо.

Лампы усилителя ЛОМО, разогретые «скучной» частью, приняли этот сигнал с радостным ревом.

Стрелки индикаторов в кинобудке, где дед пил чай, прыгнули в красную зону.

Макс ударил по струнам.

Не аккорд. Удар.

*ДЖ-Ж-Ж-Ж-А-А-А-Х!!!*

Звук был таким, словно в центре зала рухнул бетонный свод. Грязный, перегруженный, электрический шквал ударил в лица первым рядам.

Феофан дернулся, вжимаясь в кресло. Графин на столе подпрыгнул.

Секунда тишины после удара — чтобы они осознали.

А потом Толик обрушил на зал ритм.

Это был не марш. Это был ломаный, синкопированный бит, сыгранный с яростью математика, доказавшего теорему.

*Бум-Клэк! (пауза) Бу-бум-Клэк!*

Гриша, освобожденный от оков, врезал слэпом. Его бас зарычал, защелкал, вплетаясь в гитарный рев.

Группа «Синкопа» сорвала маски.

Троянский конь открылся, и оттуда вырвался фанк.

Макс схватил микрофонную стойку, наклонил её, как оружие, и заорал в зал:

— РЕЛЬСЫ!!!

Этот крик не имел ничего общего с пионерской звонкостью. Это был вопль поколения, которое хотело быть услышанным.

Зал взревел в ответ. Сонных студентов как ветром сдуло. Они вскочили с мест, не веря своим ушам.

Это было оно. То, чего они ждали. То, чего не показывали по телевизору.

Электричество.

Актовый зал Литинститута перестал быть помещением. Он превратился в аэродинамическую трубу, в которой ревел ураган.

Звук, вырвавшийся из перегруженного усилителя ЛОМО, был плотным, как бетонная плита. Фузз срезал верха, превращая гитару в рычащий станок, а бас Гриши бил в солнечное сплетение, как отбойный молоток.

*ДЖ-Ж-Ж-У-Х!*

Макс не пел. Он выкрикивал слова, рубя их ладонью воздуха.

> *РЕЛЬСЫ! Уходят! В таежную! ДАЛЬ!*

Это была та же самая строчка, что и минуту назад. Но в «Режиме А» она звучала как обещание скучной командировки. В «Режиме Б» она звучала как угроза прорыва в другое измерение.

«Даль» превратилась в бесконечность. «Тайга» — в зону отчуждения.

В первом ряду творилось нечто невообразимое.

Феофан Златоустов, председатель Литкома, вжался в спинку кресла. Его седая грива развевалась от звуковой волны (или ему так казалось). Он открывал рот, пытаясь что-то сказать, но его голос тонул в грохоте, как писк комара в турбине. Графин с водой на столе вибрировал, позвякивая о стакан.

Аркадий вскочил. Его лицо перекосило от ужаса. Он махал руками, показывая крест: «Прекратите!». Он кричал звукорежиссеру в будку: «Вырубай!».

Но звукорежиссер был бессилен. Звук шел не через порталы зала. Звук шел со сцены, из того самого «радиоприемника» под брезентом, который раскачали до мощности реактивного двигателя.

Гриша Контрабас вошел в раж. Он забыл про фрак, про комиссию, про свои пятьдесят лет. Он стоял, широко расставив ноги, и лупил по струнам слэпом. Его лицо, обычно мрачное, сияло дьявольским восторгом. Он наконец-то играл то, что хотел. Он качал.

Толик за барабанами превратился в осьминога. Его очки съехали на кончик носа, галстук сбился набок. Он молотил по книге «Капитал» и жестяной банке с такой скоростью, что палочки сливались в веер.

*Тра-та-та-БУМ!*

Студенты в зале сначала оцепенели. Шок.

Но через десять секунд шок сменился узнаванием. Ритм попал в резонанс с их молодыми сердцами, уставшими от маршей.

Кто-то на галерке вскочил и начал хлопать над головой на слабую долю.

За ним встал второй. Третий.

Через минуту половина зала стояла. Парни с филфака, девушки с журфака — они начали двигаться. Не танцевать, нет. В СССР в 1971 году еще не умели танцевать под рок. Они просто дергались, подчиняясь вибрации. Это была цепная реакция.

Макс увидел это. Толпа была их.

— ЛЕНА! — крикнул он, не отрываясь от микрофона. — ЗАПУСКАЙ!

Лена, стоявшая у края сцены возле двух магнитофонов «Яуза», щелкнула тумблерами.

Бобины закрутились. Коричневая лента, склеенная в кольцо, поползла через воздух.

Макс ударил по педали, включая петлю в цепь.

Музыка изменилась. Ритм остался жестким, но пространство вдруг начало расширяться.

Лена подошла к своему микрофону. Она закрыла глаза и запела бэк-вокал. Без слов. Высокий, чистый вокализ.

— А-а-а-а…

Звук ушел в ленту. Через семь секунд он вернулся эхом.

*…а-а-а-а…*

Она наложила новый слой.

*У-у-у-у… (а-а-а-а)…*

Зал ахнул.

Психоделика.

Голос Лены множился, летал от стены к стене, создавая эффект космического собора. Это было настолько ново, настолько нереально для актового зала с портретом Ленина, что даже Феофан перестал махать руками. Он застыл, глядя на вращающиеся бобины, как кролик на удава.

Это была не просто громкая музыка. Это была магия технологий. «Индустриальный реализм», который обещал Макс, обернулся сюрреализмом.

> *Это моя магистраль… магистраль… (магистраль…)* — повторяло эхо, превращая слово в мантру.

Макс играл соло. Не быстрое, не техничное, но пронзительное. Каждая нота висела в воздухе, поддерживаемая фидбэком. Он повернулся спиной к залу, лицом к усилителю, заставляя гитару заводиться.

*И-и-и-у-у-у…*

Аркадий понял: всё кончено. Отец не просто зол, он в шоке. Конкурс сорван. Но сорван гениально.

Он бросился к сцене.

— Прекратите! — визжал он, пытаясь перекричать мониторы. — Хулиганство! Милиция!

Он попытался схватить провод, идущий к усилителю.

Макс увидел это боковым зрением.

Он не мог позволить Аркадию выдернуть шнур. Это убило бы финал.

Макс шагнул вперед, оттесняя Аркадия корпусом, и одновременно наступил на педаль «вау-вау».

*УА-УА-УА!*

Звук хлестнул Златоустова-младшего, как кнут. Тот отшатнулся, закрыв уши руками.

— Толик! Финал! — заорал Макс. — Крещендо!

Математик кивнул. Он начал ускорять темп. Ритм становился все быстрее, все агрессивнее.

Гриша рычал, терзая толстые струны.

Виталик Радиола, стоявший у усилителя, с ужасом смотрел на лампы. Та самая ворованная 6Н9С светилась уже не оранжевым, а ослепительно белым светом. Аноды раскалились докрасна.

— Севка! — крикнул Виталик. — Сейчас рванет!

— ПУСТЬ РВЕТ!

Макс выкрутил ручки на гитаре до упора.

Звуковая волна достигла пика. Это был уже не звук, это был физический ветер. Шторы на окнах колыхались.

Зал ревел в едином экстазе. Даже члены комиссии — та самая тетка из Райкома — смотрели на сцену с каким-то испуганным восхищением.

И тут физика взяла свое.

Внутри усилителя ЛОМО что-то сухо треснуло.

Вспышка.

Яркая, голубая дуга прошила воздух внутри кожуха.

Из вентиляционных щелей вырвался клуб густого, сизого дыма.

Запахло озоном и жженой изоляцией.

Звук оборвался мгновенно.

Как будто вселенную выключили из розетки.

На сцене остался только гулкий удар Толика по том-тому — последний, инерционный. *БУМ.*

И тишина.

Абсолютная. Звенящая.

Дым медленно поднимался над усилителем, красиво подсвеченный софитом.

Макс стоял у микрофона, тяжело дыша. Гитара висела на плече мертвым грузом. Пот заливал глаза.

Он смотрел в зал.

Пятьсот человек молчали. Они были оглушены. Контужены.

Феофан Златоустов медленно, очень медленно поднялся со своего места. Его лицо было багровым. Он открыл рот…

И в этот момент галерка взорвалась.

Сначала один хлопок. Потом свист. Потом рев.

— МО-ЛОД-ЦЫ!!!

— СИН-КО-ПА!!!

— ДАВАЙ ЕЩЕ!!!

Овация обрушилась лавиной. Студенты повскакивали с мест. Кто-то кидал на сцену цветы (отобранные у чтецов). Это был триумф. Неконтролируемый, стихийный, опасный.

Аркадий стоял у края сцены, глотая воздух. Он смотрел на отца.

Феофан стоял в эпицентре шторма. Он не аплодировал. Но он и не орал. Он смотрел на Макса. В его глазах читалось не только бешенство, но и странное, тяжелое уважение. Уважение врага, который оценил силу удара.

Макс поклонился. Резко, коротко.

— Спасибо! — хрипнул он в мертвый микрофон. — Это была «Магистраль». Электрическая версия.

Гриша, мокрый как мышь, но счастливый, поднял бас над головой.

— Рок-н-ролл жив! — рявкнул он в зал.

Лена стояла у магнитофонов, прижимая руки к груди. Она плакала и смеялась одновременно.

— Уходим! — скомандовал Макс. — Быстро! Пока они не опомнились!

Они похватали инструменты. Виталик накинул брезент на дымящийся усилитель (пусть остывает, потом заберем) и они рванули за кулисы, под прикрытие декораций «Грозы».

Им вслед неслась буря восторга и нарастающий крик Феофана:

— ЗЛАТОУСТОВ! АРКАДИЙ! НЕМЕДЛЕННО КО МНЕ!!!

За кулисами они столкнулись нос к носу с конферансье. Парень был белый как мел.

— Ребята… — прошептал он. — Вы что наделали? Вы же… вы же сцену спалили.

— Мы ее зажгли, — поправил Макс, пролетая мимо. — Теперь она ваша. Тушите.

Они вывалились в коридор, задыхаясь от бега и смеха. Адреналин бил в голову шампанским.

— Вы видели⁈ — орал Толик, прыгая с рюкзаком на спине. — Видели лицо Феофана⁈ У него челюсть отпала! Я рассчитал! Резонанс!

— А дым⁈ — хохотал Гриша. — Какой был дым! Спецэффекты Голливуда отдыхают! Севка, я тебя расцелую!

Макс прислонился к стене, сползая вниз. Ноги не держали.

Они сделали это. Они переиграли систему на её же поле.

Но он знал: это была Пиррова победа.

Сгоревший усилитель — это мелочь.

Сейчас начнется настоящий пожар.

Феофан не простит унижения. Аркадий не простит поражения.

И тот черный дым над сценой был сигнальным костром. Война объявлена.

— Валим, — сказал он, поднимаясь. — Через черный ход. Жора ждет на улице. Если нас здесь зажмут — отчислят прямо в коридоре.

Они побежали к пожарному выходу. Эхо их шагов смешивалось с гулом, который все еще стоял в актовом зале.

Музыка закончилась. Началась жизнь.

Задний двор института встретил их прохладой майского вечера и запахом мокрого асфальта. Тяжелая металлическая дверь черного хода захлопнулась, отсекая гул оваций, который всё ещё доносился из недр здания, как шум далекого прибоя.

Они стояли на грязном пятачке возле мусорных баков, жадно глотая воздух.

Адреналин, который только что заставлял их сердца биться в ритме сто сорок ударов в минуту, начал медленно отпускать, сменяясь пьянящей эйфорией.

— Мы их порвали! — заорал Гриша, нарушая тишину переулка. Он поцеловал гриф своей бас-гитары. — Вы видели рожу Феофана? Он как будто лимон проглотил вместе с кожурой!

— А дым! — подхватил Толик, прыгая на месте. Очки его съехали на ухо, галстук болтался на спине. — Виталик, это было гениально! Ты когда лампу перегрузил, я думал — всё, сейчас рванет как Хиросима. А оно — пш-ш-ш! И тишина! Театральная пауза! Станиславский отдыхает!

Виталик сидел на перевернутом ящике, рассматривая свои дрожащие руки.

— Я не специально, — пробормотал он, но улыбка у него была от уха до уха. — Анодное напряжение скакнуло. Электролиты закипели. Усилитель, конечно, жалко. Там теперь внутри угольки. Но зато как звучало…

Лена стояла, прислонившись к кирпичной стене. Её глаза сияли. Она смотрела на Макса так, словно он только что выиграл войну.

— Севка… — выдохнула она. — Это была история. Завтра весь институт будет говорить только об этом. Златоустовы нас теперь не просто ненавидят. Они нас боятся.

Макс вытер пот со лба рукавом пиджака. Ему было не до смеха. Он понимал: то, что произошло в зале, было точкой невозврата. Они перешли красную черту.

— Рано радуетесь, — сказал он, закуривая сигарету трясущимися руками. — Мы унизили председателя Литкома при всем честном народе. Такие люди обид не прощают.

Из тени подворотни отделилась фигура.

Это был Жора Фикса. Он стоял, прислонившись к водосточной трубе, и медленно хлопал в ладоши.

— Браво, маэстро. Браво.

Он подошел ближе, сверкая золотым зубом в свете одинокого фонаря.

— Я стоял у открытого окна в туалете на первом этаже. Слышно было так, будто вы на улице играете. Пацаны, это фирма. Это такой жир, что можно на хлеб мазать.

Жора пожал руку Максу, потом Грише.

— Я уже слышал разговоры. Народ выходит из зала чумной. Говорят, «Синкопа» — это советские «Битлз». Морозов, если ты запишешь это на пленку, я продам миллион копий. Мы озолотимся. Я тебе любые джинсы достану, любую аппаратуру. Только играй.

— Аппаратура нам понадобится, — кивнул Макс. — Наш «Фендер» советского разлива сгорел на работе.

— Найдем. У меня есть выход на клуб завода ЗИЛ, там списали «Regent»…

Договорить он не успел.

Дверь черного хода снова распахнулась. На пороге возник Аркадий Златоустов.

Он был один. Без отца, без свиты.

Вид у него был страшный. Идеальный костюм помят, галстук ослаблен, лицо бледное, с красными пятнами на скулах. В глазах — ледяная ненависть.

Веселье мгновенно улетучилось. Гриша перестал улыбаться, загородив собой Лену. Толик спрятался за спину Виталика.

Аркадий медленно спустился по ступенькам. Остановился в двух шагах от Макса.

— Думаешь, победил? — тихо спросил он. Голос его дрожал, но не от страха, а от бешенства. — Думаешь, сорвал аплодисменты и теперь король?

— Я ничего не срывал, Аркадий, — спокойно ответил Макс, выпуская дым в сторону. — Мы сыграли программу. Народ одобрил. Усилитель сгорел — бывает. Техника старая, сами знаете.

— Ты отца подставил, — прошипел Аркадий. — Ты из него клоуна сделал. Он утвердил патриотическую песню, а вы устроили бесовщину. Знаешь, что он сейчас делает? Он звонит. В Райком. И в Министерство культуры.

Аркадий шагнул ближе, почти касаясь носом носа Макса.

— Это конец, Морозов. Тебя не просто отчислят. Тебя посадят. За хулиганство, за порчу госимущества, за идеологическую диверсию. Я лично прослежу, чтобы тебе дали максимум. И твоим дружкам тоже. Лабуха твоего лишат права работать даже в котельной. А очкарика… очкарика в дурдом сдадут.

Гриша дернулся было вперед, сжимая кулаки, но Макс остановил его жестом.

— Не угрожай, Аркадий. Пупок развяжется. Мы сегодня показали людям, что можно жить не по твоей указке. И они это запомнили. Ты можешь нас закрыть, но музыку ты уже не остановишь.

— Посмотрим, — Аркадий криво усмехнулся. — Музыка заканчивается, когда начинается уголовный кодекс. Готовь сухари, гений.

Он резко развернулся и ушел обратно в здание, хлопнув дверью так, что с козырька посыпалась штукатурка.

Повисла тяжелая тишина. Вечерний холодок пробрал до костей.

— Он не шутит, — тихо сказал Жора, перестав улыбаться. — Златоустов-старший — зверь. У него связи в органах еще с тридцать седьмого. Севка, вам бы на дно лечь. Уехать куда-нибудь. В стройотряд, в Крым, к бабушке в деревню. Пока не уляжется.

— Куда мы поедем? — Макс покачал головой. — У нас сессия на носу. И потом… бегать — значит признать вину.

— Тогда суши весла, — вздохнул фарцовщик. — Ладно, я побегу. У меня сделка горит. Но если что… свисти.

Жора растворился в сумерках.

Группа осталась одна. Эйфория окончательно выветрилась, оставив привкус пепла.

— И что теперь? — спросила Лена, зябко кутаясь в кофту. — Правда посадят?

— Не посадят, — уверенно сказал Макс, хотя внутри у него всё сжалось. — Мы студенты. Максимум — выговор. Ну, стипендии лишат. Феофан покричит и успокоится. Ему скандал тоже не нужен.

В этот момент в переулок въехала машина.

Это была не милицейская «канарейка». И не такси.

Это была черная «Волга» ГАЗ-24. Хромированная решетка радиатора хищно блеснула в свете фонаря. Машина двигалась бесшумно, как акула в темной воде.

Она плавно затормозила прямо напротив них.

Сердце Макса пропустило удар. Он знал этот символ. В СССР черная «Волга» у черного входа означала только одно.

Система пришла за ответами.

Дверца открылась. Из машины вышел человек.

Никакой формы. Серый неприметный костюм, аккуратная стрижка, спокойное, ничего не выражающее лицо. Человек-функция.

Он не смотрел на Гришу, Толика или Лену. Его взгляд был прикован к Максу.

— Морозов Севастьян Игоревич? — спросил он. Голос был тихим, вежливым, но от этой вежливости кровь стыла в жилах.

— Я, — Макс шагнул вперед, загораживая собой друзей.

— Гражданин Златоустов сигнализировал о беспорядках, — человек чуть наклонил голову. — Но нас интересует не это. Нас интересуют… технические аспекты вашего выступления. И некоторые тексты.

Лена вцепилась в рукав Макса.

— Севка, не ходи…

Человек в сером посмотрел на неё. Взгляд был пустым.

— Девушка, не волнуйтесь. Мы просто побеседуем. Прокатимся, проясним пару моментов. Если товарищ Морозов не виноват, он вернется к ужину.

— А если виноват? — буркнул Гриша, сжимая гриф баса как дубину.

— А это решать не вам, гражданин, — человек открыл заднюю дверь «Волги». — Прошу, Севастьян Игоревич. Не будем привлекать внимание.

Макс понял: выбора нет. Если он начнет сопротивляться или качать права, заберут всех. Гришу — за пьянство (найдут), Толика — за что угодно, Лену — как соучастницу.

Единственный способ спасти группу — сесть в эту машину одному.

Он осторожно отцепил пальцы Лены от своего рукава.

— Всё будет хорошо, — сказал он ей, глядя в глаза. — Я быстро. Ждите меня в подвале. Завтра. В семь.

— Севка… — у неё на глазах выступили слезы.

— Толик, Гриша, — Макс повернулся к парням. — Берегите аппарат. И Лену.

Он передал гитару Виталику. Поправил пиджак. И, не оглядываясь, сел на заднее сиденье черной «Волги».

Дверь захлопнулась с тяжелым, дорогим звуком. Внутри пахло кожей и «Казбеком».

Машина плавно тронулась с места, шурша шинами по гравию.

Лена, Гриша, Толик и Виталик стояли у мусорных баков, провожая взглядами удаляющиеся красные огни.

Они выиграли конкурс. Они стали легендами института.

Но их лидера увозили в неизвестность.

В салоне «Волги» человек в сером достал пачку сигарет, предложил Максу.

— Курите, Севастьян. Разговор будет долгим. Вы сегодня наделали много шума. Знаете, кто заинтересовался вашим… феноменом?

— Кто? — спросил Макс, прикуривая. Руки его больше не дрожали. Страх ушел, осталась холодная ясность игрока, севшего за стол с самым опасным противником.

— Люди, которые отвечают за идеологию на уровне выше, чем Феофан Златоустов. Вы талантливы, Морозов. А талант в нашей стране — это ресурс стратегический. Либо вы работаете на нас… либо вы не работаете нигде.

«Волга» свернула на Садовое кольцо, сливаясь с потоком машин. Огни Москвы мелькали за окном, размытые скоростью.

Глава закончилась. Началась новая игра.