Поэт из 71г

Глава 18

Задний двор ДК «Энергетик» напоминал декорацию к фильму о подполье: глухие кирпичные стены, нагромождение пустых ящиков и тяжелый дух прелой листвы вперемешку с мазутом. Сумерки окутывали Марьину Рощу липким серым саваном. Свет единственного фонаря над грузовым входом выхватывал из темноты клочья пара, вырывающиеся из вентиляционных отдушин подвала.

«Москвич» Жоры, просевший под тяжестью аппаратуры, осторожно задом втиснулся в узкий проезд между мусорными баками. Фарцовщик заглушил мотор. Тишина, наступившая вслед за этим, казалась обманчивой и тревожной.

— Быстро, — скомандовал Макс, первым выскакивая из машины. — Хватаем самое тяжелое. Шерман, следи за кабелями. Контрабас, на тебе колонки.

Гриша, молча кивнув, взялся за ручку фанерного ящика. Мышцы на широких плечах вздулись под тельняшкой. Вес самопальной акустики был запредельным, но моряк тащил груз с невозмутимостью ледокола. Толик бережно прижал к груди «чемодан» — микшерный пульт. В руках инженера пульт казался святыней, которую нельзя даже трясти.

Дрон выгрузил стойки барабанов. Железо звякнуло в тишине двора. Барабанщик нервно оглядывался, крутя в пальцах палочку. Взгляд парня был лихорадочным, зрачки расширены — предчувствие боя работало лучше любого допинга.

У грузового лифта, заваленного старым хламом, возникла фигура в кожаном плаще. Марк. Организатор курил, нервно постукивая ботинком по бетону.

— Опаздываете, — бросил Марк, выдыхая густой дым. — На углу «семерка» с гражданскими номерами. Двое внутри. Не менты, судя по стрижкам. Контора.

Холодок пробежал по спине, но Макс лишь крепче сжал гриф «Франкенштейна» в фанерном кофре.

— В подвале услышат? — спросил Севастьян.

— Стены метровые, — Марк указал на узкую лестницу, уходящую вниз. — Но выход только один. И если прижмут — кочегарка за кулисами единственный шанс. Спускайтесь. Народ уже греется.

Спуск в подвал походил на погружение в шахту. Темнота, сырость, запах плесени и разогретых ламп. Ступеньки, скользкие от конденсата, уводили в чрево дома культуры. Внизу открылось пространство: низкие своды, неоштукатуренный кирпич, пара тусклых прожекторов, заливающих импровизированную сцену мертвенно-синим светом.

В зале уже топтались первые зрители. Зрелище было сюрреалистичным. Хиппи в самострочных джинсах и с хайратниками на лбах соседствовали с угрюмыми типами в кепках. В воздухе висел гул голосов, прерываемый смехом и звоном бутылок. Здесь пахло свободой — той самой, подпольной, которая всегда отдает гарью и риском.

Разгрузка продолжалась. Макс чувствовал на себе взгляды. Тяжелые, оценивающие. Публика ждала чуда или повода для драки.

— Ставим аппарат здесь, — Макс указал на возвышение из поддонов. — Дрон, установку в центр. Толик, запитывай пульт от щитка, но осторожно, фаза может гулять.

Севастьян вынул «Франкенштейна» из кофра. Гитара в синем свете прожекторов выглядела зловеще — кусок черного дерева с оголенными проводами и магнитами. Гриф, исцарапанный и грязный, хранил в себе ярость двух лет стройбата. Макс коснулся струн. Легкое гудение усилителя отозвалось в животе вибрацией.

Мандраж — старый знакомый по выходам на плац — вернулся. Но теперь это не был страх перед прапорщиком. Это был азарт хищника перед прыжком. Гитара казалась невесомой, руки — стальными.

В углу зала Жора уже начал свою работу. Фарцовщик, сливаясь с тенями, шептал что-то на ухо длинноволосому парню, демонстрируя кассету с надписью «Бетон». Маленькие черные коробочки начали расходиться по карманам — семена будущего взрыва.

Марк подошел к Максу, поправил микрофонную стойку.

— Пять минут на чек. Громко не давай, чтобы наверху в буфете люстры не посыпались раньше времени.

Макс посмотрел на Гришу. Моряк настраивал бас, низкие ноты «Орфея» заставляли вибрировать пустые пивные бутылки на полу. Дрон сел за барабаны, сделал пробный удар в бочку.

*БУМ!*

Сухой, хлесткий звук ударился в кирпичные своды и вернулся назад. Барабанщик оскалился. Ритм-секция была готова к атаке.

В дверях зала возникло движение. Группа крепких парней в широких клетчатых штанах и коротких куртках ввалилась внутрь, расталкивая хиппи. Любера. Пришли «навести порядок». Взгляды пришельцев не сулили ничего хорошего.

Макс выдохнул. Пальцы левой руки легли на лады. Правая рука сжала медиатор — заточенную пятикопеечную монету.

— Начинаем, — тихо сказал Севастьян.

Подвал «Энергетика» замер. Воздух стал густым, наэлектризованным. Секундная тишина перед бурей казалась вечностью. Макс кивнул Дрону. Палочки барабанщика взметнулись вверх.

Подвальный зал ДК «Энергетик» стремительно наполнялся людьми, превращаясь в герметичную капсулу, набитую взрывоопасной смесью. Низкие своды из старого красного кирпича, казалось, опускались все ниже под тяжестью сотен тел. В воздухе, густом от табачного дыма и запаха поношенной кожи, вибрировало предчувствие скандала.

Макс стоял у края сцены, настраивая «Франкенштейна». Взгляд сканировал толпу. У самого подиума сбились в кучу волосатые — московские хиппи, беззащитные в своем пацифизме. А за их спинами, отделяя сцену от выхода, монолитной стеной выстроились любера. Короткие стрижки, клетчатые брюки, раздутые от занятий на самодельных тренажерах плечи. Это были чужаки. Они пришли не слушать, а судить. И приговор в их глазах был уже вынесен.

— Сматри, Косой, — донесся из толпы хриплый голос лидера люберов, коренастого парня со шрамом на подбородке. — Дембеля. В тельняшках. Совсем совесть потеряли, под дудку волосатых пляшут.

Гриша, стоявший рядом с Максом, медленно поднял голову. Рука моряка, сжимавшая гриф «Орфея», напряглась. Бас-гитара в ладонях Контрабаса выглядела как абордажный лом.

— Слышь, атлет, — Гриша сделал шаг к краю поддонов. Голос прозвучал как рокот тектонического сдвига. — Ты про совесть в спортзале рассуждай. А здесь музыка. Понял?

Лидер люберов усмехнулся, сплюнул под ноги. Толпа за его спиной качнулась вперед. Хиппи в первом ряду испуганно прижались к сцене.

— Музыка? — Любер ткнул пальцем в сторону пульта в чемодане. — Шум это. Засрали мозги западной дрянью. Нам велено порядок навести. Очистить, так сказать, район от скверны.

Толик за пультом замер. Инженер поправил очки, пальцы лихорадочно перебирали штекеры. Жора забился в щель между колонками, прижимая к себе сумку с кассетами. Запахло дракой — той самой, массовой, когда бьют всех, кто не в клетчатых штанах.

Макс положил руку на плечо Гриши.

— Остынь, Контрабас. Не трать калории.

Севастьян шагнул к микрофону. Взгляд — холодный, пустой, отработанный на плацу за два года — впился в лидера люберов. Это был взгляд человека, видевшего бетонные ямы и знавшего цену удара.

— Мы не под дудку пляшем, — тихо сказал Макс в тишине, наступившей внезапно. — Мы сами — дудка. Хочешь порядка? Слушай. Не понравится — разберемся после. Но если сейчас хоть один дернется к аппарату…

Макс сделал паузу, многозначительно коснувшись стальных струн «Франкенштейна».

— … тот узнает, как звучит электричество изнутри.

Любер со шрамом замер. В глазах «шерифа Марьиной Рощи» мелькнуло сомнение. Он ожидал увидеть испуганных студентов, а встретил трех хищников в тельняшках, за которыми стоял опыт выживания в условиях, где клетчатые штаны не котировались.

— Ладно, — буркнул лидер, отступая на полшага. — Посмотрим, че вы там наскребли. Но учти, стройбат: за гнилой базар ответите перед всем районом.

Любера отошли назад, образовав вокруг себя вакуум. Хиппи выдохнули. Марк, стоявший в тени колонны, вытер пот со лба. Организатор подал знак: пора.

— Шерман, давай интро, — скомандовал Макс.

Толик нажал кнопку на магнитофоне.

Из колонок вырвался не аккорд. Гул. Низкочастотный, утробный звук работающей турбины, смешанный со скрежетом металла. Это была запись из котельной № 5, ускоренная и пропущенная через самопальный фильтр. Подвал заполнился индустриальным кошмаром.

Свет прожекторов погас, оставив только два узких синих луча, направленных на Дрона.

Андрей сидел за «Амати» неподвижно, как изваяние. Палочки в кулаках — как ножи.

Интро нарастало. Гул перешел в свист, режущий перепонки. Публика инстинктивно пригнулась. Даже любера перестали ухмыляться, озираясь по сторонам в поисках источника этого звука.

Дронов поднял руки.

*Раз. Два. Три.*

Четвертого удара не было. Было падение метеорита.

Дрон обрушил палочки на тарелки и малый барабан одновременно.

*КРА-А-АХ!*

Звук в маленьком подвале со стопроцентной влажностью и низким потолком сработал как взрывпакет. Людей в первых рядах физически отшатнуло назад.

Гриша ударил по басу. Низкая «ми» в резонансе со сводами создала эффект землетрясения. Пыль со столетней кладки посыпалась на головы зрителей.

Макс ударил по струнам «Франкенштейна».

Фузз, собранный Шерманом, превратил гитару в ревущую бензопилу. Это был не рок-н-ролл. Это была атака.

Любера стояли в оцепенении. Их привычный мир, где сила измерялась кулаком, только что столкнулся с силой, измеряемой в децибелах и вольтах. Агрессия со сцены была настолько концентрированной, что перебивала их собственную.

— Говорит радио «Бетон»! — прохрипел Макс в микрофон, и голос его, искаженный перегрузом, заполнил каждую трещину в кирпиче. — Слушайте свой ритм!

Дрон пошел в разнос. Ритм — ломаный, тяжелый, как шаги шагающего экскаватора.

Толпа взорвалась. Хиппи начали дергаться в странном конвульсивном танце. Любера, прижатые к задней стене, смотрели на сцену с суеверным ужасом.

Первый барьер был сломан. Группа «Синкопа» захватила пространство. Теперь это был не концерт. Это была территория, где законы диктовал только Ритм.

Воздух в подвале «Энергетика» окончательно превратился в горючую смесь из углекислого газа, пыли и электричества. Синие лучи прожекторов пробивались сквозь марево с трудом, высвечивая на сцене три потные фигуры в тельняшках. Макс стоял у микрофона, расставив ноги для устойчивости. Гитара в руках казалась живым зверем, который рвался с цепи.

— Это «Бетонное небо»! — выплюнул Макс в зал.

Дронов обрушил палочки на томы. Звук был сухим и тяжелым, как удары молота по замерзшей земле. Ритм захватил подвал. Это не было похоже на танцы на дискотеках. Это было коллективное впадание в транс. Сотни людей раскачивались в такт, подчиняясь воле барабанщика. Хиппи в первом ряду махали волосами, закрыв глаза. Любера, застывшие у стен, больше не скалились. Их лица стали серьезными, почти торжественными. Ритм, выбиваемый Дроном, нашел отклик в их собственной агрессии, переплавив её в нечто большее.

Гриша терзал бас-гитару. Гриф «Орфея» вибрировал так, что у зрителей в первых рядах дрожали пуговицы на куртках. Низкие частоты заполняли каждую щель в кирпичной кладке, создавая эффект стоячей волны. Казалось, подвал плывет куда-то в бездну вместе с ДК и всей Марьиной Рощей.

Макс ударил по струнам. Самопальный «фузз» выдал звук такой плотности, что он стал почти осязаемым. Гитара не пела — она кричала. Севастьян закрыл глаза. Исчезли стены, исчезла милиция за дверями, исчезли любера. Остался только этот скрежет, этот пульс, этот липкий жар под кожей.

*'Мы строим стены… из пустоты…*

*Мы жжем мосты… в свои мечты…*

*Бетонный город… стальной капкан…*

*Нас лечит ритм… и бьет наган…'*

Слова летели в зал, отражаясь от низкого потолка. Макс не пел, он вел репортаж из центра катастрофы. Это была музыка людей, которые привыкли к шуму станков, грохоту грузовиков и тишине казарм. Индустриальная месса в честь выживших.

В середине трека Дронов выдал соло. Парень за установкой напоминал многорукого бога разрушения. Палочки превратились в размытые тени. Тарелки «Зилджан» визжали, рассыпая искры звука. Андрей лупил по бочке так, что ножка стойки начала уходить в щель между поддонами.

— Давай! — заорал Гриша, вбивая медиатором ритм в одну ноту.

Толик за пультом лихорадочно крутил ручки. Индикаторы на «чемодане» горели ровным красным светом. Трансформатор внутри прибора начал пахнуть паленой изоляцией, но Шерман не убавлял громкость. Он понимал: если сейчас сбавить напор, магия исчезнет. Нужно держать это давление до самого конца.

Зал превратился в единый организм. Даже те, кто пришел сюда подраться, теперь двигались в унисон. Музыка стерла различия между врагами. В этом подвале не было «неформалов» и «патриотов», были только люди, оглушенные правдой, которая лилась со сцены.

Внезапно Макс почувствовал, что звук изменился. Струна «ми» на «Франкенштейне» лопнула с резким щелчком, хлестнув по пальцам. Боль обожгла ладонь, но Севастьян не остановился. Он отбросил медиатор и начал бить кулаком по датчикам, высекая из гитары судорожные вспышки фидбэка.

Гитара выла, захлебываясь. Макс прижал гриф к усилителю, вызывая бесконечный вой обратной связи. Это было похоже на сирену воздушной тревоги. Зал замер, завороженный этим звуком. Дронов подхватил этот вой безумной дробью на рабочем барабане.

Это был пик. Точка невозврата.

Марк в тени колонны зажег фонарик — сигнал тревоги. Красные повязки в дверях стали заметнее. Милиция начала пробиваться сквозь толпу, расталкивая людей. Капитан Прохоров, узнаваемый по фуражке, уже пробирался к сцене, размахивая мегафоном.

Но звук «Синкопы» всё еще держал пространство. Дружинники вязли в толпе, как в болоте. Люди не расступались, они продолжали качаться, создавая живой заслон между властью и сценой.

Макс выпрямился, глядя поверх голов прямо в глаза Прохорову. Участковый что-то орал, но звук его голоса тонул в реве «Франкенштейна». Севастьян улыбнулся. Это была улыбка победителя. Даже если сейчас их повяжут, даже если аппаратуру разобьют — этот тридцать минуть в подвале уже не вычеркнуть из истории.

— Последний! — крикнул Макс парням.

Дрон выдал финальную, сокрушительную сбивку. Гриша дернул струну в последний раз, вызывая низкочастотный стон, от которого задрожали стаканы в буфете этажом выше.

Тишина наступила мгновенно. Она была такой резкой, что многие в зале инстинктивно закрыли уши руками. Пыль медленно оседала в лучах застывших прожекторов.

— Всем стоять! — мегафон Прохорова наконец прорезал вакуум. — Предъявить документы! Концерт окончен!

Макс бросил гитару на поддоны. Посмотрел на Гришу и Дрона. В глазах друзей светилось то же самое безумие. План вступал в силу. Пора было уходить в темноту, пока бетонные стены не превратились в тюремные.

Гул в ушах стоял такой, будто в черепную коробку залили кипящий свинец. Тишина, ударившая по нервам после финального аккорда, была страшнее грохота. Макс видел, как в сизом мареве подвала колышутся красные повязки дружинников. Капитан Прохоров, багровый от ярости, продирался сквозь плотную массу тел, работая локтями и мегафоном.

— Стоять! Всем оставаться на местах! — хрипел раструб, но голос власти тонул в недовольном гуле толпы.

Зрители не спешили расходиться. Любера, еще минуту назад готовые крушить черепа, теперь стояли стеной, неохотно пропуская патруль. Эта заминка давала секунды. Единственные секунды, которые отделяли «Синкопу» от КПЗ и протокола об антисоветской агитации.

Макс обернулся к парням. Лица Гриши и Дрона блестели от пота, глаза горели диким, лихорадочным блеском.

— Уходим! — скомандовал Севастьян, перекрывая шум зала. — Шерман, хватай пульт! Жора, мешки!

Толик, проявив несвойственную ему прыть, рванул шнуры из самодельного микшера. Чемодан захлопнулся с сухим щелчком. Гриша, не тратя времени на чехлы, просто сорвал ремень «Орфея» и прижал бас к груди, как спасенного из огня ребенка. Дрон схватил малый барабан и тарелки — самое дорогое. Стойки и бочка остались сиротеть на поддонах, как остовы подбитых танков.

Макс подхватил «Франкенштейна». Оборванная струна змеей обвилась вокруг грифа, больно кольнув ладонь.

— За мной! — Макс махнул рукой в сторону тяжелой бархатной портьеры, прикрывавшей заднюю часть импровизированной сцены.

За кулисами пахло пылью десятилетий и крысиным пометом. Марк уже ждал у низкого железного люка в полу. Организатор выглядел спокойным, только желваки на скулах выдавали напряжение.

— Прыгайте вниз, — бросил он, указывая на черноту проема. — Там технический коридор. Упретесь в гермодверь, за ней теплотрасса. Выведет прямо в кочегарку ДК. Старик Михалыч предупрежден, пропустит.

Первым в люк ушел Дрон, исчезнув в темноте без звука. Следом, кряхтя под тяжестью пульта, скатился Толик. Гриша подтолкнул Жору, который вцепился в сумку с кассетным «товаром» как в спасательный круг.

— Давай, Сев, я прикрою, — Гриша загородил проход своим мощным корпусом.

Сзади, в зале, послышался грохот поваленных стульев и крик Прохорова:

— Сюда! За занавес! Они уходят!

Макс нырнул в люк. Ноги коснулись склизкого бетона. Холодный, влажный воздух ударил в лицо. Коридор был узким, едва в плечах. Сверху, с металлическим лязгом, Гриша захлопнул крышку и задвинул засов. Наступила абсолютная, звенящая темнота, нарушаемая лишь тяжелым дыханием четверых беглецов.

— Фонарик у кого есть? — прошептал Жора. Голос его дрожал.

— Не светить, — отрезал Макс. — Руку на плечо впереди идущему. Дрон, ты первый, нащупывай дорогу.

Они двинулись по лабиринту. Под ногами хлюпала вода, по стенам бежали горячие трубы, окутанные лохмотьями стекловаты. Сверху, сквозь перекрытия, доносились приглушенные крики и топот сапог — облава шла полным ходом, но здесь, в венах бетонного монстра, «Синкопа» была в своей стихии. Подвал был их домом, их крепостью.

Коридор сделал резкий поворот. Запахло углем и перегретым паром. Впереди забрезжил тусклый свет. Тяжелая железная дверь со штурвалом поддалась не сразу. Гриша навалился плечом, петли взвизгнули, и беглецы вывалились в пространство, заполненное гулом котлов и красным заревом топок.

Это была кочегарка «Энергетика». Почти копия их родной пятой котельной, только масштабнее. Огромные котлы уходили в темноту сводов, лопаты стояли в пирамидах, горы антрацита возвышались черными хребтами.

У стола, на котором стояла початая бутылка «Московской» и граненый стакан, сидел Михалыч — местный демиург огня. Старик даже не повернул головы.

— Пробежали? — прохрипел он, глядя на манометр.

— Пробежали, отец, — выдохнул Макс, вытирая лицо, измазанное грязью и сажей.

— Вон там окно выдачи золы, — Михалыч ткнул пальцем в сторону небольшого проема под самым потолком. — Лестница приставлена. Прыгайте в переулок. Менты туда не сунутся, там стройка, забор завален.

— Спасибо, Михалыч, — Гриша поставил на стол старика запечатанную пачку «Беломора», припасенную на крайний случай.

— Идите уже, музыканты… Громко пели. Даже здесь слышно было. Трубы дрожали.

Один за другим они вскарабкались по шаткой деревянной лестнице. Макс лез последним, бережно прижимая к себе гитару. Окно выдачи золы было узким, из него тянуло ночным холодом.

Прыжок в темноту. Ноги утонули в мягкой куче угольного отсева.

Они оказались в пустом, неосвещенном переулке. Сзади возвышалась громада ДК, из окон подвала все еще пробивались синие лучи прожекторов, слышались свистки и шум моторов. Но здесь царила тишина. Майский воздух казался невероятно вкусным.

— Все целы? — Макс оглядел команду.

— Пульт на месте, — Толик погладил чемодан. — Только разъем один выдрал с мясом. Починим.

— Тарелки не погнул, — Дрон прижал к себе медные диски. — Звенят, заразы.

Гриша просто кивнул, поправляя тельняшку.

Из-за угла, с выключенными фарами, медленно выкатился «Москвич» Жоры. Фарцовщик, каким-то чудом успевший выбраться раньше, замахал рукой из окна.

— Быстро в машину! Пока патруль не развернулся!

Инструменты летели в багажник и на заднее сиденье вперемешку с людьми. Жора рванул с места, обдавая забор стройки гравием.

Макс прильнул к стеклу. ДК «Энергетик» стремительно уменьшался, исчезая в лабиринте улиц Марьиной Рощи.

Севастьян залез в карман куртки. Пальцы наткнулись на холодный пластик кассеты. Толик успел. Весь этот тридцатиминутный хаос, весь этот рев и ярость были зафиксированы на магнитную ленту.

— Мы сделали это, — прошептал Макс, закрывая глаза. — Мы их взорвали.

Руки все еще дрожали от адреналина и вибрации «Франкенштейна». Но это была правильная дрожь. Дрожь победителей. Группа «Синкопа» перестала быть городской легендой. Сегодня в подвале родилось что-то, что нельзя было просто арестовать или запретить.

Машина летела по ночной Москве, а в голове у Макса все еще пульсировала бочка Дрона. *Тум-ц-та. Тум-ц-та.* Ритм, который теперь принадлежал не только им.

«Москвич» Жоры летел по пустынному Садовому кольцу, прижимаясь к обочинам и обходя редкие патрульные машины. В салоне стояла тяжелая, липкая тишина, нарушаемая лишь сопением Гриши и дребезжанием плохо закрепленной стойки хай-хэта в багажнике. Адреналин медленно выветривался, оставляя на месте себя свинцовую усталость и покалывание в кончиках пальцев.

Макс прижал лоб к холодному стеклу. Огни фонарей сливались в длинные желтые полосы. Город казался равнодушным, спящим под одеялом советского спокойствия, и только четверо мужчин внутри старого седана знали, что час назад в подвале «Энергетика» этот покой был взломан.

— Приехали, — выдохнул Жора, сворачивая в темные недра Марьиной Рощи.

Гаражный кооператив «Мотор» встретил их привычным запахом мазута и глухим ворчанием дяди Васи, который даже не вышел из будки, лишь махнул рукой вслед знакомому силуэту машины.

Лязгнул засов бокса № 42. Створки распахнулись, впуская беглецов в их железное чрево. Толик первым делом щелкнул рубильником. Тусклый свет лампочки выхватил из темноты яичные лотки на стенах, пустые бутылки и оставшуюся часть барабанной установки.

Инструменты были свалены на пол без лишних церемоний. Дронов устало опустился на табурет за барабанами, вертя в руках единственную уцелевшую палочку. Гриша бережно прислонил «Орфей» к стене и, не снимая куртки, рухнул на паллеты, заменявшие кровать.

— Доставай, — коротко бросил Макс Толику.

Шерман понял без слов. Пальцы инженера, испачканные в смазке и копоти технического коридора, осторожно открыли «чемодан». Из недр пульта была извлечена кассета — маленькая черная коробочка, в которой теперь хранилась их общая жизнь за последние полчаса.

Толик вставил кассету в деку магнитофона «Комета». Нажал кнопку воспроизведения.

Сначала — шум. Густой, плотный рокот подвала, сквозь который пробивались выкрики толпы и свист микрофона. А потом ударил Ритм.

Запись была грязной. Барабаны Дрона забивали всё остальное, превращаясь в сплошную стену звука. Бас Гриши ухал где-то на грани слышимости, создавая физическое ощущение давления. Гитара Макса, лишенная одной струны, резала воздух ядовитым, диким скрежетом.

Но это было Живое.

В записи не было стерильности студии. Там был пот, страх, ярость и тот самый момент, когда лопнула струна. Слышно было, как зал замер, а потом взорвался в едином порыве. Голос Макса, сорванный и хриплый, звучал из динамика как приговор:

*«Бетонный город… стальной капкан…»*

Дронов закрыл глаза, отбивая такт ладонью по колену. На лице ударника впервые за вечер появилась тень удовлетворения.

— Послушайте, как бочка дышит, — прошептал он. — Она там как живое сердце. В Гнесинке бы за такое расстреляли. А Марк был прав — подвал дает объем, который не купишь ни за какие чеки «Внешпосылторга».

— Звук — убийство, — констатировал Гриша, не открывая глаз. — Если эту кассету размножить, через неделю в Москве не останется ни одного спокойного родителя.

Макс слушал, чувствуя, как внутри что-то окончательно встает на свои места. Это был не просто концерт. Это был акт легитимизации их существования. Теперь они не были просто дембелями-кочегарами. Теперь они были «Синкопой». Группой, у которой есть голос, и этот голос нельзя заткнуть мегафоном Прохорова.

Жора, всё это время возившийся с сумкой в углу, вдруг подал голос:

— Ребята… Тут такое дело.

Фарцовщик вытряхнул содержимое сумки на верстак. Среди коробок с кассетами и пачек сигарет посыпались смятые купюры. Трешки, пятерки, десятки. Грязные, пахнущие пивом и табаком деньги.

— Пока вы бежали через люки, я в дверях поработал. Народ хватал записи как сумасшедший. Даже любера пару штук купили. Здесь… — Жора быстро пересчитал пачку, — здесь почти триста рублей. Чистыми.

В гараже повисла тишина. Триста рублей за полчаса шума. Две с лишним месячные зарплаты инженера.

— На ремонт аппарата хватит, — подал голос Толик, жадно глядя на кучу денег. — Конденсаторы японские куплю. И провода нормальные, экранированные.

Макс посмотрел на деньги, потом на друзей.

— Деньги — это хорошо. Но теперь мы под колпаком. Прохоров нас узнал. В ДК больше не пустят. Завтра списки «неблагонадежных» пополнятся нашими фамилиями.

— Плевать, — Дронов встал, потянулся всем телом. — После такого звука возвращаться к джазу в кафе — это как после спирта пить кефир. Мы теперь в подполье, Сев. По-настоящему. И кассета — наше главное оружие.

Макс взял коробочку с пленкой в руки. Она была теплой.

— «Энергия подвала», — сказал он тихо. — Хорошее название для альбома. Шерман, завтра начнешь тиражировать. Жора, на тебе каналы сбыта. Дрон, Гриша — через три дня репетиция. Нужно дописать еще две вещи.

Ночь за воротами гаража начала сереть. Наступало утро — обычное, советское, рабочее утро. Скоро Максу и Грише нужно было идти в котельную, Толику — сдавать смену в саду. Мир снова становился плоским и регламентированным.

Но в этом гараже, среди яичных лотков и запаха гари, всё было иначе.

Макс подошел к «Франкенштейну», висевшему на стене. Коснулся оборванной струны. Она всё еще пахла металлом и его собственной кровью.

— Мы это сделали, — прошептал он.

В голове всё еще пульсировал ритм. *Тум-ц-та. Тум-ц-та.* Он больше не принадлежал только им. Он ушел в город, в переулки Марьиной Рощи, в карманы хиппи и люберов. Он начал свою собственную жизнь, которую уже не остановить засовами и патрулями.

Группа «Синкопа» вернулась на базу. Но база теперь была везде, где звучала их музыка.

Макс щелкнул выключателем. Темнота поглотила инструменты, но ощущение электричества в воздухе осталось.

Впереди была неизвестность. Поиски, преследования, новые подвалы. Но теперь у них была Энергия. Та самая, которая превращает бетон в пыль, а тишину — в крик.