Полковник не спит

Неужели я…

Неужели я

заразный?

сею мрак вокруг

облачившись в просторные одежды ночи

без снов

без сновидений

продавец теней скоро заглянет

или мир всегда был таким

и только теперь

я это осознал

во влажном городе

где те, кто не умирает, сходят

с ума

я бы поверил, что это

удобно

думать, будто я по своей сути соответствую

остальным

соответствую

норме

что мы все одержимы и

не смеем

признаться

рассказать

каждый уверен, что он — остров

особый случай

я бы поверил, я бы утешился

но все ровно наоборот

хотелось бы надеяться, что, когда вы

меня заберете

мои тени

я оставлю после себя мир

где больше радости

больше красоты

больше света

он так похорошеет, когда избавится от

моего присутствия

возможно, уходя, я возьму с собой

тень и

дождь

и серость

они завороженно последуют за мной, как крысы

за музыкой

прочь из города

как в той сказке, что я читал ребенком

мысли путаются в последние дни

я больше не отличаю тень

от реальности

но, в сущности, реальность — что это

если не самое разделенное ви́дение

люди забыли, что есть тысячи углов

зрения

что звезда издалека похожа на

булавку

вроде тех, которые я пускаю

в работу

но вблизи звезда — это огненный шар

что пылает, пылает, пылает

и огонь я тоже пускаю в ход

и ровно так, лежа в постели вечером

широко распахнув глаза

только вас я и вижу

во тьме

хотя другие, возможно, не увидят

ничего

потому что их веки зашиты

Сегодня вечером, вернувшись домой, полковник чувствует себя более уставшим, чем обычно, и не находит тому объяснения. Или полагает, что нескончаемая дробь дождя, не затихающая днями, неделями, в конце концов поразила мозг, как при тех долгих пытках, о которых он читал в книгах — гарантированный результат без кровоизлияния, так там было написано. Любопытнее всего то, что экзотические методы всегда вызывали у полковника скепсис и он никогда к ним не прибегал. Подобное кажется неприемлемым в подвале района кожевников.

Он устал, хотя не работал сегодня. Никого в подвале, никого в световом круге, никаких перевоплощений из людей в собак не предвидится. Наверное, объяснение кроется в увязшем Отвоевании, или же во всепоглощающей апатии, которая, пожалуй, является причиной лености самого полковника, а может, именно перерыв в работе его утомляет.

На холме силы остались только у генерала, но он их тратит исключительно на перемещение серебристых тазов под протечками в большом кабинете, который теперь затопило водой — этакое море в миниатюре, на волнах покачиваются тазы, и хорошо бы приделать к ним якоря, но у генерала их попросту нет, поэтому приходится непрестанно управлять серебристыми судами: вода звонко плещется, и как только тазы наполняются до краев, генерал выливает содержимое в крошечное море большого кабинета. Вот уже несколько дней он не впускает никого в помещение, откуда исходит морской, илистый, соленый запах гниения. Поначалу все озаботились его пропитанием, но говорят, что генерал достал со шкафа удочку и кормится сырой трепыхающейся рыбой: он ловит ее между ножками большого стола из блестящего красного дерева, за которым когда-то в одиночестве разыгрывал шахматные партии.

В этой серой и будто разжиженной атмосфере полковник целый день не знал, чем себя занять. Он стоял у окна еще уцелевшего здания на втором этаже — в кои-то веки не в подвале — и наблюдал за дождем, усеявшим район кожевников. В обездвиженном Городе не гремели пушки. Все это напомнило полковнику последние часы старого режима, прямо перед свержением диктатора, когда казалось, будто улицы поняли, что перейдут в другие руки, к очередным хозяевам, и за мерли, словно ретивые лошади, на которых надели шоры.

Тогда, впервые за долгое время, полковник вернулся домой раньше. По дороге к холму, по улицам-бороздам джип ехал мимо охранных постов, где невидимые солдаты кутались в промокшие плащи и грудились вокруг больших бочек, в которых они развели костры — тусклое пламя, заранее проигранная битва с дождем. Они больше не провожали взглядом проезжающую машину.

Полковник смотрел в окно автомобиля и думал, не снится ли ему это, не засыпает ли он. Погрузившись в себя, он покинул шумный джип, разоренный Город и рассеянно вспоминал обо всех пленниках, которых безжалостно пытал, о кошмарах, убивавших их ночью, — вот незадача, армия получит меньше сведений, начальство будет недовольно. И полковник решает, что вернется к этим мыслям завтра, хотя завтра кажется вдруг таким далеким из-за невыносимой усталости, словно берег, от которого его несло сильным течением.

Оказавшись на холме, полковник не ответил на приветствие конвойного, стоявшего по стойке смирно под дождем, с натянутым на лоб красным беретом и слегка порозовевшими тем вечером щеками — и вправду, ведь работы не было. Полковник не чувствовал ни капли на лице, ни вязкую прозрачную грязь под ногами. Он так устал, что едва заметил, как добрался до офицерского дома, пересек коридор и вошел в пустую комнату, в этот аквариум из радужного бензина. И впервые за гады, за сотни ночей, лет и зим полковник растянулся на железной кровати, на тонком матрасе и наконец закрыл глаза.