Полковник не спит

Вот и вы, Ихтиандры…

Вот и вы, Ихтиандры

мой худший кошмар

наихудший из всех

хотя я вас не ломал

не расчленял ваши тела

методично

как поступал со многими другими

как продолжаю поступать

ведь таково мое призвание

призвание не выбирают

от него можно отказаться

возразите вы

но после вас, Ихтиандры

что мне терять

ведь участь уже предопределена

ведь вы вернетесь меня мучить

бледные и разбухшие от мутной воды

такими я вас помню

такими вы являетесь за закрытыми

веками

в моей голове

если я вырву веки и глаза

вы будете

по-прежнему здесь

вы кроетесь в уголках черепной коробки

вы моя бесконечная пытка

могли он знать в тот вечер, могли знать

тот адъютант

когда он сказал мне: твоя очередь, твой черед

опустить рычаг

мог ли он знать, что приговорил меня к вам

моим Ихтиандрам

и существуют ли другие Ихтиандры

преследующие

его тоже

было бы справедливо

ведь именно он сказал мне в тот вечер

твоя очередь

твой черед

идет война

и я опустил рычаг, и пробежала

дрожь

свист

вокруг

всю воду пронзила волна

всю бесконечность до плоского горизонта

болот

в которых мы

разложили

на весь тот день

разложили

длинный черный кабель

словно сеть, словно

мережу

чтобы ловить людей

чтобы поймать людей

врага, продвигающегося вглубь болот

и я опустил рычаг, и ловушка захлопнулась

с вами

с вами, мои Ихтиандры

трясина омертвела

электрическая фея

а когда все кончилось, когда адъютант

приказал поднять

рычаг

со словами: солдат

вот

вот как торжествуют над врагом

то его голос

дрожал

и

вокруг все погибло

вы медленно плыли по воде

уже не убийственной воде

от которой разбухнут трупы

вы плыли на спине как

мертвые рыбы

люди, мои солдаты, враги превратились

в Ихтиандров

сколько вас, я не помню

казалось, вы простираетесь до горизонта

вместе с вами в мережу угодили животные

чешуя, перья и даже

мелкие пушистые зверьки

в роковом месте в роковой момент

казалось, вы все плывете ко мне

вы плывете за мной

схватить меня

унести с собой

затем

утром

мы отправились вылавливать вас

мы дождались рассвета

потому нужно при свете дня

вас вылавливать, вас

Ихтиандров

и выложить в ровные ряды ваши тела

между вами известь

песок

ровные ряды

плотные ряды

затем нужно снова расставить мережу

чтобы вечером новый адъютант

сказал одному из нас

твоя очередь

твой черед

и так далее

очередная победа над врагом

а утром — рыбалка, охота на Ихтиандров

лежащих ровными плотными рядами с другими

в строй

в линию

пока не получится дорога из тел

среди болот

куда ни глянь

пока вас не покроют

землей или бетоном

в то время

так методично строили

дороги

Конвойный еще молод, и ему часто повторяют, будто у него вся жизнь впереди, однако ему кажется, что он уже пожил с избытком. Но в армии не принято разговаривать на подобные темы — добрые темы, — и уж тем более такие мысли, как правило, несвойственны обыкновенному конвойному, чья должность раньше сравнивалась с адъютантом и чья участь едва лучше рядового. Улучшенная версия слуги. Слуга в форме, как иногда размышляет конвойный, а затем тут же вспоминает, что слуги тоже носят форму, правда черную, а не цвета хаки.

Подобные заурядные мысли-паразиты иногда приходят в голову конвойному, пока он стоит в стороне, чуть поодаль от светового круга в подвальном помещении, где творит полковник. Он гонит их прочь в те дни, когда чувствует себя солдатом и верит в символичность формы цвета хаки, красного берета, Отвоевания — во все то, во что верил, когда получил голубую бумагу с дорожной картой. На ней жирными черными буквами было написано «Приказ о Мобилизации» — с двумя заглавными, — чернила чуть потекли, но все равно чувствовался весь вес взывающей Нации, высота прописных букв, и он помнил великое ощущение, будто огромная невидимая рука поставила его жизнь на паузу: все, хватит, достаточно пожил, оставим все это на потом, жизнь — это на потом, если ты выстоишь и вернешься, на потом деревенские девчонки, солнце, мама, дом, теплый ветер, на потом — что вообще значит это «на потом», в этом выражении нет никакого смысла.

Другие дни, противоположные этим, случаются все чаще и чаще: конвойный впускает неуставные мысли-паразиты и даже испытывает какое-то удовольствие, почти надеется на их появление, потому что, когда его воображение устремляется к хроматологическому анализу униформ, ему удается сбежать отсюда, из подвального помещения, не смотреть на световой круг, творящего полковника, остальных — ассистентов, обучающихся стажеров и специалистов, наблюдающих и помогающих, — на все это скопление униформ, шевронов, погонов, гоняющихся за работой. Чем меньше в нас здравого рассудка, тем громче мы смеемся, и действительно: похоже, что с работой легче управляться в компании. Называйте это результатом тренировок или чем-то еще, но все постепенно втягиваются в игру, сосредоточившись на задаче, Высшей цели и Разведке, которая поможет уличить террористов: капелька зла во имя всеобщего блага (скажите-ка об этом допрашиваемому), все сплачиваются, чувствуют себя чем-то вроде братства — конечно, болезненного, но все же братства, где друг друга понимают с полуслова, где все знают: за пределами подвала никто не обмолвится о происходящем в световом круге, поскольку все повязаны.

Конвойный все время держится в стороне от светового круга (доступ к нему открывается только с определенного количества нашивок) и изо всех сил сосредоточивается на своем цветовом анализе, чтобы больше ничего не замечать. Особенно чтобы не видеть это — конвойный не может подобрать слово, хотя, конечно, понимает, что речь идет (речь шла) о человеке. Ему действительно приходится приложить немало усилий и распознать в этом человека, и именно поэтому в своих размышлениях он не находит другого слова.

Не замечать это и остальных вокруг вправду помогает конвойному держаться. Со временем он расширил область анализа и начал думать не только об униформах и цветах. Как-то он провел целый день, вспоминая девчонок из родной деревни, поскольку ему же придется жениться позже (когда это «позже»?), как только Отвоевание закончится, по возвращении домой и к прежней жизни, до голубой бумаги с жирными расплывшимися чернилами, до полученного в полдень письма, до того, как мать с подернутыми тенью глазами положила его на стол перед сыном, не сказав ни слова. Иногда он спрашивает себя: а удастся ли? И тут же прогоняет сомнения: возможно, потому, что как прежде никогда не будет, он навсегда останется пленником подвала и, несмотря на все усилия не глядеть, он всю жизнь будет видеть (это) в световом круге полковника (который работает). Иногда конвойный боится превратиться в этого излишне серого человека, способного вызвать у него сильную неловкость, физическую неловкость, и тогда конвойному кажется (он сам не знает, как описать это ощущение иначе), что его не существует на самом деле.

Недавно он понял, что не может запомнить лицо полковника. Конечно, он его узнаёт, распознаёт, незамедлительно реагирует, когда тот появляется (смирно), но затем он не в силах восстановить его черты, словно они ускользают, словно они сотканы из дыма. Как во сне — поскольку конвойному еще удается спать, — когда человеческие лица растворяются, хотя он с абсурдной, всепоглощающей ясностью знает, кому именно принадлежит тот образ. Еще одна мысль-паразит, думает он. Однако конвойный не может отделаться от опасения, что полковник в некотором смысле заразен. О подобных вещах не болтают, уж тем более в армии: попробуйте объяснить начальству, что старший по званию затуманивает людей и вещи вокруг, превращает мир в какую-то дымку, смягчает ход операции. За такое прямая дорога в карцер. Или на передовую. Или того хуже — в световой круг.

Однако конвойный ни разу не задумался перевестись в другое место. На нынешней стадии Отвоевания редкие смельчаки требуют перемен и протестуют. Рискнувшие сумасшедшие долго не протягивают, а в глубине души конвойный — трус, дорожащий своей шкурой. Даже несмотря на то, что ему все больше и больше кажется, будто он пожил с избытком.