Полковник не спит

С тех пор как я приехал сюда…

С тех пор как я приехал сюда

в этот туманный город

мне иногда кажется, что я наконец-то нашел

место

где могу осесть

с тяжелым багажом моего прошлого

последняя остановка

и лучшего места

не придумаешь

настолько эти призрачные края

похожи на мою собственную тень

даже этот неутихающий дождь

кислотный дождь

растворяющий

рассвет заставляет себя ждать

все дольше с каждым утром

я поджидаю золотистый свет

золотистый — громкое слово, тут лучше

сказать

серый

сероватый

но это по-прежнему свет

это лучше, чем ничего

с каждым утром все дальше ждать

на пару минут запоздание

в потрескивании дождя

здесь бессолнечные края

похожие на мою душу

лучше места не придумаешь

а вы, мои тени, мои мученики

мои палачи

вы здесь дома

вам будет проще забрать меня

с собой

иногда с рассветом в утренней

серости

я с трудом вижу себя в зеркале

я сливаюсь со стенами

становлюсь почти

прозрачным

смутным, смутным, смутным

человек без плоти

неужели вы выпили всю мою сущность

длинными ночами

я бы поверил, что человек вроде меня

истязатель, палач, гонитель

ревностный исполнитель

специалист

носит отметину на лбу, на лице

стигмат убийцы

я еще помню, в те времена, когда

я еще спал

когда

вы еще не овладели

моими ночами

я смотрел на себя по утрам

в зеркало

и в то время свет казался

мне еще иногда

золотистым

я всматривался, выискивал в чертах

лица

пятно

изъян

клеймо истязателя

но нет

наоборот

каждое утро отражение было более гладким

более ровным

и только потом

я начал осознавать

щуриться, чтобы отличить себя от стены

отмежевать от сероватого света

мне чудится, будто этот процесс ускорился

здесь

под этим дождем, кислотным дождем

растворяющим

сама вселенная обесцвечивается, теряет

свою суть

как и они, противники, враги

с которыми мы даже больше не сражаемся

потому что люди утратили плотность

и оружие

не бывает пушки без металла

она ни к чему

не пригодна

пустой снаряд

пуля небытия, семь граммов шестьдесят пять

небытия

попробуйте выстрелить в призрака

и в материю этого города

в эту измученную материю

которая меня заворожила

поскольку, наверное, напомнила сломленное

тело

человека

иногда чудится, будто эта материя

стала дымкой, туманом

такой плотной

что, если бы я спал

я бы точно подумал, что я

во сне

В конце дня, который ничем не увенчался в районе кожевников, полковник отправился во Дворец. За последнее время у него значительно убавилось сотрудников. Можно сколько угодно затягивать работу в световом круге подвального помещения, однако чувствуется: все замедлилось. Полковник считает, что причиной всему непреодолимо застопорившееся Отвоевание, о чем никто не говорит, но каждый прекрасно понимает. Полковник думает: так случается со всеми режимами. Никто не озвучивает то, что известно всем. Он уже наблюдал подобное, знает принцип. Грохот пушек уже не раздается над Городом без перебоя, как в первый день, когда он превращался в фантастический гул оружия, мертвецов и руин. Однако напротив, у Врага, тоже тишина. Там тоже все умолкло. Словно больше нет никаких воюющих сторон, словно воля к битве сошла на нет.

Кажется, только конвойный сохранил кое-какие цвета в этом мире, который постепенно утратил все краски. Его щеки иногда (лишь иногда) розовеют по утрам. Но вечером, после дня, проведенного в подвальном помещении, они становятся серыми, словно часть униформы (такие щеки — уже часть униформы, думает полковник).

Кроме того, в подвальном помещении по-прежнему появляются люди, перевоплощающиеся в это (истерзанных людей-собак), хотя подобное случается реже. Некоторые из них, несмотря на давшие трещину тела, источают на удивление изумительные цвета: по крайней мере, так кажется полковнику, он иногда замечает в их измученных лицах яркие красные, синие и желтые краски. Вырывающиеся лучи света. Словно закаты из давних времен, подумал однажды полковник, как вдруг, мимолетно, едва уловимо, ему явилось далекое видение из эпохи до Долгой войны и ихтиандров, и оно не было серым. Полковник силился удержать его, но оно тут же исчезло.

За дни, проведенные в подвале, ему, к счастью, не пришлось иметь дело с другим человеком с излишне спокойными глазами. Полковник овладел собой. Работал хладнокровно, эффективно, как подобает специалисту, кем он и является, в плотном кругу сотрудников, с плотным воодушевлением группы, с плотным телом группы, которое чуть перевешивает молчаливость полковника. Тем не менее уже было сказано: у него значительно убавилось сотрудников, поскольку Отвоевание, как и все вокруг, увязло в тумане.

Однако отдаленное (осуждающее, снова думает полковник) присутствие конвойного за пределами светового круга по-прежнему его смущает. Словно пылинка в уголке глаза, камешек в черепе. Тем вечером, который ничем не увенчался в подвальном помещении, полковник переступил порог мраморного Дворца, чтобы подать рапорт генералу (твой долг, солдат): в конце концов, почему его должны заботить последствия для конвойного? И полковник вошел в холл.

Громадное помещение показалось ему на удивление безлюдным: не только лишенным всякой суеты, а вообще опустевшим, вакуумным, словно больше никто и ничто не могло проникнуть сюда, словно обезглавленный бюст (полковник взглянул на нишу, в которой на этот раз ничего не шелохнулось) вобрал в себя все предметы и энергию этого места — да, именно так и подумал полковник, после чего замер среди позолоты, мрамора и колонн.

От этой мысли становилось все сложнее избавиться, поскольку ему не встретилось ни души: ни офицера, ни караульного у генеральского кабинета — Дворец превратился в пустыню, из которой все сбежали, и полковник слышит лишь собственные шаги и непрестанную трескотню дождя, странным эхом (слишком громко, думает он) разлетающуюся по коридорам. Добравшись до двери в большой кабинет, полковник прислушивается, и ему кажется, будто плеск усилился, будто на него вот-вот обрушатся ужасные водопады. Полковник осторожно приоткрывает дверь, и ничего не происходит.

Поначалу огромный кабинет выглядит пустым. Свет горит, но все помещение погрузилось во мрак, словно тьма изменила своей сути и состояла теперь из плотной материи, стала каменной — с такой не справится ни одна лампочка в мире — потребуется световой клинок или световой нож, чтобы прорезаться сквозь нее и увидеть что-нибудь. Полковник замер на месте, осмотрел стену за столом вдоль и поперек, как вдруг заметил нечто продолговатое под коричневым одеялом. Генерал потянулся и, отпихнув одеяло, сел на раскладушке, и двое мужчин обменялись взглядами в сером мраке.

Полковник не уверен, что генерал узнал его, и даже забыл встать по стойке смирно, а тот, напротив, похоже, не обиделся, хотя, возможно, и вовсе не заметил: казалось, он смотрел сквозь полковника. Вдруг генерал поднял правую руку, показал на точку над головой полковника и заговорил загробным голосом, голосом сталактитов: «Вот откуда она течет». Сначала полковник не понял: он задрал голову, и ему в глаз попала капля, холодная дождинка, подобная тем, что снаружи, только здесь, в большом генеральском кабинете, находящемся на первом этаже, над которым высятся другие помещения, такого быть не может, однако нет, тут идет дождь. «Идет дождь», — повторяет генерал, поднимая дрожащий палец к протечкам на потолке, после чего встает и передвигает на несколько сантиметров серебристый таз, похоже не замечая, что емкость уже до краев наполнена водой, и она звонко расплескивается, генерал проливает большую часть на блестящий пол, затем отбегает, садится на раскладушку, расставленную за столом, и натягивает коричневое одеяло на голову, словно раненый зверь, и его взгляд немного похож на взгляды истерзанных людей-собак, думает полковник. Генерал еще мгновение смотрит в сторону полковника — сквозь полковника, который уже понимает: он ни слова не скажет, не положит рапорт, и получается, что конвойный проживет чуть дольше, чем предполагалось, и полковник не может определиться, хорошо это или плохо.

Тогда полковник поворачивается спиной и выходит в слишком пустой холл. Его взгляд падает на обезглавленный бюст, но никто по-прежнему не шевелится в нише, в широком зале, где стены сочатся влажностью. Камень не вздрагивает, когда полковник проходит мимо. Он не поднимает головы, но, если бы он посмотрел наверх, то увидел бы черные пятна, расползающиеся по потолку, словно гангрена, поразившая мрамор.

А в кабинете с серебристыми тазами, за широким столом из красного дерева генерал молча укладывается обратно на раскладушку, отворачивается лицом к стене, демонстрируя спину недавно ушедшему гостю, которого, возможно, он даже не заметил. Под коричневым одеялом генерал вздрагивает каждый раз, как только тяжелая серая капля — кап — падает на голову.