Последняя табуретка

ПРОФИЛАКТИКА

В конце дня Авилов говорит:

— Селиванов, задержись после работы. Твой вопрос будем разбирать.

У меня в месткоме два заявления. Одно на путевку в санаторий, другое — на расширение жилплощади. Сижу и гадаю, какое будут разбирать…

После работы захожу в местком. Все члены в сборе. Гляжу — и жена моя сидит. Ясно, думаю. Раз пригласили жену, — значит, по квартирному заявлению.

Председатель Авилов держит в руках листок и, не глядя на меня, говорит:

— Сам будешь говорить или зачитать?

— А что, — говорю, — зачитывать? Была комиссия, смотрела. Сделала заключение. Тесновато живем. Нужна квартира попросторнее. И в заявлении указано…

Марья Ивановна из бухгалтерии раздраженно пожимает плечами:

— При чем тут квартира? О какой квартире он говорит?

— Ты пока про квартиру подожди, Селиванов, — поддерживает ее Авилов. — О квартире после будем говорить. Может, и совсем из очереди исключим. Еще неизвестно, какое решение определим. Ты давай говори по существу. О вчерашнем…

Бывают такие моменты на жизненном пути, когда, грубо говоря, в один миг буквально балдеешь. Как будто тебя сверху кирпичом оглушили. Такой момент, чувствую, наступает теперь.

Смотрю на жену. А она поворачивается и смотрит на меня. И тоже, вижу, ничего не понимает.

— На тебя поглядишь, — говорит Авилов, — прямо, как солдат Швейк. Дурачком прикидываешься. Тебя спрашивают, за что жену избил?

Я только глазами моргаю. Он говорит:

— Придется зачитывать сигнал. Как члены месткома?

Члены месткома, ясное дело, согласны. И Авилов читает:

— Какой пьяный, — не выдержал я, — когда мне пить нельзя: у меня язва!

— А шум был?

— Какой там шум! Просто…

— Нет, ты подожди. Говори прямо. Шум был?

— Был. Но это…

— Нет, ты подожди! Значит, признаешь — был?

— Кто бы мог подумать! — вступает неторопливо в наш разговор Илья Борисович. — Селиванов избивает жену…

Но тут не выдерживает жена.

— О чем вы говорите? Откуда вся эта чепуха! Никто меня не избивал. Чего вы на него напали? Вчера мы… Ну, по хозяйству…

— Он ее запугал, — говорит Марья Ивановна из бухгалтерии. — Она потому и покрывает его.

— А что до язвы, — вставляет молодой парень (не знаю его фамилии, он новый у нас в конторе), — то иные с язвой закладывают похлеще, чем иные без язвы…

Председатель прекращает прения и продолжает зачитывать сигнал. Я уже знаю, кто его написал: пенсионерка, которая живет за стеной. Вроде бы, и женщина хорошая. Душевная. Вежливая…

— Сколько раз тебе говорил, — кричу жене, — не передвигай без конца мебель из угла в угол! Как поставили, так пусть и стоит, пока не сгниет!

— Видали? — кивает на меня Марья Ивановна. — Он и тут на нее орет. Вы не дома, Селиванов! Вы на заседании месткома.

И начинает уговаривать жену, чтоб та не боялась меня и рассказала всю правду.

— Она, наверно, потому боится, — делает заключение тот парень, которого фамилию я не знаю, — что опасается, как бы его из списков на квартиру не вычеркнули.

— Ничего не боюсь! — говорит жена и, вижу, чуть не плачет.

Она рассказывает про мелочи нашего семейного быта — как мы передвигали мебель, чтоб было поуютнее, и что мы готовы извиниться перед пенсионеркой, если ее потревожили.

— Ни перед кем извиняться не надо, — говорит Авилов. — Чего перед ней извиняться? Ее благодарить надо за то, что она за вас заступается. Вы лучше расскажите, почему он швырнул в вас табуреткой.

— Господи! Да никто не швырял. Передвигали зеркало — стул уронили.

— Ну да! Рассказывайте… А ребенка за что выпорол?

— Никто его не порол!

— Чего же он кричал?

Для меня это тоже новость.

— Может, ты Вовку наказывала? — спрашиваю жену.

Мне и самому интересно.

— Чего бы я наказывала?

— Чего ж он, в самом деле, кричал?

— Забыл, что ли? Залез под стол и стукнулся об радиатор. Ей-богу, спрашиваешь…

— Надо было смотреть!

— А ты где был?!

И мы на глазах членов месткома начинаем легкую семейную сцену.

Прерывает ее председатель. Он зачитывает последнее обвинение, заключенное в сигнале:

— «И до того довел он свою жену, что она высохла вся и ходит, как тень…»

Она у меня на кондитерской фабрике работает. А там от одного вкусного духа люди наполняются свежестью и румянцем. И моя жена тоже свежа, румяна, можно сказать, полна сил и здоровья. Такая она жизнерадостная, что, когда идет по улице, встречные оглядываются.

Все члены месткома на нее посмотрели, и от смущения она стала еще румянее.

— Ладно, — говорит председатель, — есть такое мнение: Селиванова с женой помирить и на первый раз объявить ему выговор. Условно.

— Мирить нас не надо, — говорю. — Мы и так мирно живем. А выговор за что? Хоть и условно.

— Для профилактики. Что-то между вами, Селиванов, есть. Даром писать не будут. Общественность, Селиванов, — она все видит. Будь спокоен…

Домой возвращаемся молча. И вдруг жена срывается:

— Дал господь мужа! Какой ты, к черту, мужчина? За себя постоять не можешь, не говоря уж — за меня…

Что-то я такое же говорю ей в ответ.

А потом она мне…