Последняя табуретка

Я ЗА СЕБЯ СПОКОЕН

Вежливый — исключительно. Спрашивает: по какому, дескать, вопросу и чего вам надо.

Чудак человек! Каждому завсегда чего-нибудь надо. Одному — одно. Другому — другое. Третьему — одно, другое и третье. Между прочим, и в газетах пишут: нашему человеку для счастья надо много. Мне, к примеру, квартиру, чтоб на втором этаже (у меня на четвертом), балконом на юг, а спальней на север, путевку в Сочи, материальную помощь и зятю стройматериалы для дачи.

Объясняю помощнику:

— Вы — механизм маленький, и от вас мне надо одно — пропустить на прием к управляющему.

— Я должен знать, по какому вопросу и чего вам надо.

А сам глаза отводит.

— Про то, чего надо, — отвечаю, — я скажу управляющему.

— В таком случае извините, — говорит, — управляющий занят и принять вас не может.

— Ничего, подожду. У меня время есть.

Тогда этот самый помощник со значением, но, заметьте, исключительно вежливо сообщает:

— Он вообще все эти дни будет занят и принять вас не сможет.

— Это, — спрашиваю, — как понимать? Начинаем помаленьку забюрокрачиваться? Помаленьку уходить от народа за клеенчатые двери?

И, не сводя с него глаз, начинаю медленно опускать руку во внутренний карман.

Он у меня всегда при себе, во внутреннем кармане. Я без него никуда не выхожу, потому что в нем великая сила. Когда он при мне, я за себя спокоен.

Помощник бросает на меня быстрый взгляд и бледнеет:

— Какой вы, право… Подождите минуточку, доложу.

Минуты через две возвращается:

— Проходите.

Управляющий хмурый, на меня не смотрит. Глядит в бумаги. Даже сесть не предлагает. Присаживаюсь сам.

— Слушаю, — говорит.

Я ему объясняю, что каждому человеку завсегда чего-нибудь надо. Одному — одно. Другому — другое. Третьему — одно, другое и третье. И это правильно. Так же, говорю, и в газетах пишут… И выражаю свои просьбы.

— Не могу, — говорит и поднимает на меня глаза. — Вот так, не могу! Квартиру, вы получили, вполне достаточную. На курорт ездили, и двух месяцев нет как вернулись. Помощь вам уже оказывали, хотя вы в ней и не сильно нуждались. Стройматериалы зятю выделили, хотя и не полагалось.

Я разъясняю, что выделили одному зятю, а теперь надо другому.

— Все! Хватит. До свиданья, — и ладошкой по столу хлопает.

— Нет, не хватит, — говорю. — Вы, дорогой товарищ начальник, не имеете никакого полного права выгонять из своего кабинета служащего человека…

И медленно начинаю засовывать руку во внутренний карман.

Управляющий делает вид, будто углубляется в бумаги, и мою руку не замечает. Тогда я вытаскиваю из внутреннего кармана…

Думаете, револьвер? Ну что вы! Револьвер — чепуха, игрушка…

Блокнот!

На обложке синими чернилами вывел покрупнее, чтобы бросалось в глаза: «Для заметок в газету».

Кладу блокнот на стол и тихонько постукиваю ногтем по этим словам.

Управляющий на меня не смотрит, но лицо у него начинает покрываться бурыми пятнами. Значит, реагирует.

Он знаком с этим блокнотом, наш управляющий! Полгода назад у него в кабинете побывало по моим сигналам пять комиссий, а после, говорят, чуть не случился у него инфаркт…

— Вон, — говорит он шепотом, но со злостью. — Вон, вымогатель и шантажист! Прошло твое время, клеветник и пасквилянт!

И добавляет, что меня, дескать, достаточно все в городе узнали…

— Вы, — отвечаю (заметьте, очень спокойно), — не очень-то. Держите, — говорю, — ноги в тепле, а голову в прохладе, это помогает от нервных болезней. А за оскорбление ответите по всей строгости.

Делаю, конечно, беглые заметки в блокноте и иду в приемную. Но тут слышу: сзади окликает. Оборачиваюсь — стоит на пороге своего кабинета, рукой за сердце держится.

— Вернитесь, — говорит.

Вертаюсь. Хмурится:

— Пишите, — говорит, — заявление…

Пишу, конечно, потому что каждому человеку завсегда чего-нибудь надо. Одному — одно, другому — другое. И в газетах так же пишут…