Последняя табуретка

СВИНЬЯ НА БЛЮДЕ

В райисполкоме мне сказали:

— А как же! Есть такие, что уже закончили. Вот «Новая заря». Колхоз, правда, небольшой. Но председатель — орел, хоть фамилия у него Курицын. Обещал убрать за десять дней. Сегодня десятый день, — и вот он, рапорт. Убрал. И хлеб засыпал в закрома. Теперь знай вози на элеватор. А главное, обратите внимание: работает в колхозе всего какой-нибудь месяц.

…Председатель и в самом деле был орел — огромный плечистый дядя в пиджаке и сапогах. Он не сидел за столом. Он возвышался над ним. Рядом вертелся человек в надвинутой на самый нос кепке с большим козырьком — его заместитель, правая рука.

— Очерк писать? — сказал председатель, вертя между пальцами толстый граненый карандаш. — Это можно.

— Василь Васильевич заслужил! — Торопливо молвил заместитель.

Председатель не возразил. Я хотел было внести ясность — сказать, что приехал писать, собственно, не о председателе, а о колхозе. Но орел меня опередил.

— Ну что ж, — привычно сказал он, — пиши. Родился я…

И биография у Василия Васильевича оказалась орлиная — руководил он во многих местах, и повсюду его посылали на укрепление. Правда, тут председателем пока формально не избрали: не было еще выборного собрания, потому что время такое — не до собраний. В райисполкоме сказали — немного погодя. Сначала надо проявить себя.

— И уже проявил! — снова заторопился заместитель.

А Курицын опять не возразил. Видимо, был согласен, что да, проявил.

Мне совсем уж неловко стало. Прошу:

— Вы бы о людях рассказали. О колхозниках.

— О людях? — Председатель искренне удивился. — А что о людях говорить? Люди как люди…

Тут «правая рука» наклонился к председательскому уху, что-то прошептал.

— Зачем это? — громко возразил Курицын. — У нас есть столовая. Если захочет товарищ покушать, пусть пойдет и на общих основаниях пообедает.

Я почувствовал себя так, будто мне уже пытались сунуть за пазуху жареного цыпленка.

— Я бы лучше в поле съездил.

— В поле? А что там делать, в поле? Все уже убрано.

— Как вам сказать… Интересно, знаете, побывать в поле, когда там шум работ умолк.

— Ну разве что интересно, — председатель поднялся. — Можно и съездить. Да, Сидоров, ты там насчет обеда говорил. Поди-ка, в самом деле, скажи, чтоб яичницу сделали. А то на общих основаниях, пожалуй… Все-таки товарищ из города.

— Товарищ Курицын, вы меня, честное слово…

— Ничего-ничего, товарищ корреспондент, поехали. Поехали…

…Как это получилось, не поняли ни я, ни председатель: выскочив из-за леска, наша машина оказалась прямо около двух комбайнов. Комбайны стояли, комбайнеры лежали, а перед нами расстилался нетронутый массив созревшей пшеницы.

— Его что ж, позавчера не скосили? — строго спросил орел у своего заместителя. — Его же должны были скосить. Он и в сводку пошел.

— Сломались, видать, позавчера… — сделал предположение «правая рука». Говорил этот человек удивительно быстро.

Тут они немного поотстали, и у них состоялось небольшое производственное совещание. На приглушенных тонах. Сначала слышался невнятный шепот заместителя, потом внятный полубас председателя:

— Ладно, пусть поймают и зажарят двух петухов. Только живо.

И «газик» с заместителем помчался в деревню.

В ходе непринужденной беседы комбайнеров с председателем (была она настолько непринужденной, что опубликовать ее стенограмму было бы затруднительно) выяснилось, что за мостом не скошен еще один такой же массив. А в Ганькиной пади — даже чуть поболе. И если все это сложить, то как раз выйдет, что половина хлеба еще не убрана. А комбайны вторые сутки стоят. Комбайнеры вторые сутки ждут машину с запчастями. Ту самую, что единственная в колхозе на ходу. Они ждут, а на ней заместителева теща вчера уехала на базар…

— Это не ваше дело, куда уехала машина! — оборвал Курицын молодого комбайнера.

— Почему это не наше? — возразил комбайнер. — Наше. Мы тут хозяева. А вы человек случайный. Как пришли, так и уйдете.

Разговор прервал примчавшийся из деревни заместитель. Приоткрыв дверцу «газика», он крикнул:

— Все в порядке. Поехали!

В деревню хотели было ехать той же дорогой, но «правая рука» сказал, что есть путь короче. Он велел шоферу править вдоль леска, а потом напрямик через какой-то луг, по высоченной траве. Когда луг кончился, прямо перед нами открылось скошенное поле. И на том поле — в беспорядке разбросанные кучи зерна. Как ссыпали его из бункеров на стерню, так оно и лежит. И давненько, — кучи уже подернулись зеленой порослью.

— Его, что ж, не вывезли? — спросил орел своего заместителя. — И ты нарочно нас привез сюда, чтобы показать?

— Честное слово!.. — закричал «правая рука» и вывалился из машины. За ним вылез Курицын. Началось очередное совещание, закончившееся тем, что председатель, залезая в машину, сказал:

— Давай пусть жарят гуся. А мы с корреспондентом заедем на ток.

— На ток? — испугался заместитель. — Тогда может, поросенка?

Орел с треском захлопнул дверцу, машина развернулась и по своей же колее двинулась через луг к леску. А «правая рука», мелькая локтями и рассекая козырьком воздух, мчался через скошенное поле.

На току смотреть было нечего, кроме куриной стаи, густо облепившей хлебный ворох, да свиньи с выводком. Свинья зарылась в пшеницу и грелась на солнце, а огненный петух, видать, так обожрался, что только бессмысленно вертел по сторонам головой.

— Ну, как впечатление? — нахально спросил председатель.

В конторе меня ждал сюрприз. Председательский стол был накрыт. На нем стояли три граненых стакана, две бутылки водки, и на блюде вместо поросенка возвышалась целиком зажаренная свинья.

— Так как же впечатление? — снова спросил Курицын, устраиваясь около свиньи.

Его заместитель уже сидел наготове с вилкой.

— Извините, — сказал я. — Я, пожалуй, пойду. Мне свинина противопоказана. По причине гастрита. А водка тем более.

Уже закрывая дверь, я услышал приглушенный бас председателя:

— Подложил ты мне свинью. Говорил, гуся жарь!