Последняя табуретка

Когда-то в вывесках предпочитали наглядность. Цирюльник приколачивал над дверями своего заведения огромную, вырезанную из фанеры бритву. Над булочной раскачивался вытесанный из деревянной чурки батон. Сапожник накидывал на гвоздь, вбитый в стену, плоские картонные сапоги.

Если бы Егор Зыкин решил таким манером афишировать возглавляемое им предприятие, ему бы пришлось снять длинную, во весь фасад, вывеску «Райпромкомбинат облупрместпрома» и вместо нее повесить табуретку. Потому что комбинат специализировался именно на табуретке.

Хотя табуретка была обыкновенная, мороки она доставляла много.

Директор комбината давно заметил, что его предприятие подчиняется некоему неумолимому экономическому закону — каждый месяц приходилось брать план штурмом. То есть две декады — раскачка, третья — горячка. Почему так получается, Егор Зыкин никак не мог уразуметь, — ведь табуретка была на потоке: один цех делал заготовки, другой их собирал. Налицо должен быть ритм!

Правда, он не сильно над этим и думал. Он был человек грамотный, читал в газетах, что кое-где и на более серьезной номенклатуре люди не могут избавиться от штурмовщины. Поэтому Зыкин не забирался в бездонные глубины экономики, а только следил, чтобы штурм проводился с полным накалом.

На сей раз в конце квартала директор целую неделю тормошил бухгалтерию, и та с таким усердием «сверстывала» план, что треск арифмометров и щелканье полированных косточек на счетах напоминали атаку автоматчиков.

В предпоследний день отчетного квартала бухгалтер доложил директору, что с планом, наконец, полная ясность.

— Ежели считать, — сказал он, — что каждая единица нашей продукции составляет ноль целых девять десятых процента, то до плана не хватает всего-навсего сто пятьдесят единиц.

Егор Иванович вытаращил глаза.

— Сто пятьдесят табуреток? — И зловещим шепотом спросил: — А как же мы освоим их за один день? А? Какими силами?

Он ужасно боялся провалить план, потому что в облупрместпроме твердо пообещали снять его с работы, если он третий раз подряд завалит квартальную программу.

Впрочем, Зыкин испугался напрасно. В небольшом райпромкомбинате, как и на большом гиганте индустрии, был свой актив. Посоветовавшись, активисты нашли выход: план можно спасти, если часть квалифицированных рабочих направить в заготовительный цех, а административно-управленческий аппарат бросить на сборку. Весь, целиком. Вплоть до уборщицы тети Даши. Установить каждому норму табуреток и, пока норма не будет выполнена, домой не уходить.

— Да, — мрачно заметил Зыкин. — Но какой из меня сборщик? Или из тети Даши? Я никогда молотка в руках не держал.

— Ну, вам, допустим, брать молоток не обязательно, — сказал начальник сборки. — Ваше дело — общее руководство и, так сказать, агитационная работа. А тетю Дашу и других, кто не умеет, обучим. Табуретка — не комбайн.

Это показалось директору убедительным.

Назавтра с самого утра план был пущен в ход. Каждому установили норму, а чтобы стимулировать производственный процесс, выдвинули лозунг: собрал свою порцию табуреток — иди домой и с чистой совестью отдыхай.

Егора Зыкина видели то там, то здесь, как полководца в горячей схватке. Повсюду раздавался его зычный голос:

— Давай-давай! Давай, ребята!

Актив был прав. Часам к одиннадцати вечера вредный, как всегда, ОТК принял сто сорок девять единиц продукции. В цехе осталась только тетя Даша. С ворчанием собирала она последнюю табуретку, а около нее маялся Егор Иванович. Он остался, чтобы лично проконтролировать процесс завершения плана.

Перебирая заготовки, тетя Даша говорила с досадой:

— Смотри ты, что напиляли! И вкривь и вкось. То толсто, то тонко. Из цельной горы на одну табуретку перекладин не подберешь… Може, Егорий Иванович, ты отпустил бы меня?

Егор Иванович, бегая вокруг тети Даши, взывал к ее совести:

— Подумайте что вы говорите, товарищ Харитонова! Где ваша рабочая гордость? Я не вижу с вашей стороны борьбы за честь родного предприятия. Ваша табуретка — это не просто табуретка. Это — ноль целых девять десятых плана. Сейчас план в ваших руках. В ваших руках судьба всего предприятия, честь коллектива! Вдумайтесь — честь!

Но несознательная тетя Даша отвечала:

— Да я тую проклятую табуретку лучше завтра склею.

— Но она в план не войдет! — надрывался директор, хватаясь в панике за голову. — Не то что завтра, сделайте ее нынче ночью, но в ноль часов одну минуту — и наш ОТК поставит на ней дату будущего квартала. И у нас будет наипозорнейший процент — 99,1. Это же не табуретка в ваших руках — это экономический показатель предприятия. Кошмар, она ничего не смыслит в экономике! Вы хоть учебой охвачены?

Тетя Даша помолчала, потом сказала:

— Охвачена. Почитай мне лучше газету, не мельтеши перед глазами. С вашим штурмом газету нынче не видела.

Зыкин побежал за газетой.

— С чего начинать? — спросил он.

— Ты поищи, там должно быть написано, как в жарких странах удав теленка проглотил. По радио, говорят, передавали. Нету про удава? Ладно, надоть сходить поужинать.

— Какой ужин! — опять заметался Зыкин. — У нас времени всего сорок минут! Ах, зачем я отпустил начальника цеха! Пусть руководил бы сам. Я не могу руководить этой женщиной! Работайте. Я сбегаю на вокзал, в буфет. Принесу покушать. Он прибежал со свертком.

— Берите. Бутерброд…

Тетя Даша развернула бумажку.

— Это не бутерброд, — возразила она. — Это брак. Булочка разрезана, а в разрезе ничего нету. Незавершенка. И в буфете, небось, штурмовщина. Тоже, вроде нас с тобой, план свертывают…

Егор Иванович, заламывая руки, с тревогой глядел на часы.

Но всему бывает конец. Тетя Даша поставила готовую табуретку на пол. Егор Иванович, в изнеможении опустившись на нее, вытер платком лоб:

— Идите за ОТК. Он в проходной ждет.

Уже взявшись за ручку двери, тетя Даша услышала сзади грохот. Она оглянулась. Егор Иванович, выпучив глаза, лежал на полу, подмяв собой развалившуюся свежесрубленную табуретку.

Часы били двенадцать…