Приключения Филиппа в его странствованиях по свету

ГЛАВА II ВЪ ШКОЛѢ И ДОМА

Я обѣдалъ вчера съ тремя джентльмэнами, возрастъ которыхъ можно было угадать во ихъ разговору, состоявшему по большей части изъ воспоминаній объ Итонѣ, и насмѣшекъ надъ докторомъ Китомъ [4]. Каждый, описывая, какъ его сѣкли, подражалъ всѣми силами манерѣ и способу операціи знаменитаго доктора. Его маленькія замѣчанія во время этой церемоніи принимались съ чрезвычайной шутливостью; даже свистъ розогъ пародировался съ удивительной вѣрностью, и послѣ довольно продолжительнаго разговора началось описаніе той ужасной ночи, когда докторъ вызвалъ цѣлую толпу мальчиковъ съ постелей и сѣкъ цѣлую ночь, и пересѣкъ Богъ знаетъ сколько мятежниковъ. Все эти взрослые люди смѣялись, болтали, радовались и опять помолодѣли, разсказывая эти исторіи; каждый изъ нихъ искренно и убѣдительно просилъ посторонняго понять, что Китъ быль настоящій джентльмэнъ. Поговоривъ объ этомъ наказаніи, говорю я, по-крайней-мѣрѣ съ часъ, они извинились передо мной, что распространились о предметѣ интересномъ только для нихъ; но, право, разговоръ ихъ чрезвычайно занималъ и забавлялъ меня, и я надѣюсь и готовъ выслушать опять всѣ ихъ весёлыя исторійки.

Не сердись, терпѣливый читатель прежнихъ сочиненій автора настоящей исторіи, если и разболтался о Грей-Фрайярсѣ и опять изъ этой старинной школы беру героевъ нашего разсказа. Мы бываемъ молоды только разъ въ жизни. Когда мы вспоминаемъ молодость, мы еще молоды. Тотъ, надъ чьей головой пронеслись восемь или девять люстръ, если желаетъ писать о мальчикахъ, долженъ вспоминать то время, когда онъ самъ былъ мальчикомъ. Привычки ихъ измѣняются; талія ихъ становится или длиннѣе или короче, воротнички ихъ торчатъ больше или меньше, но мальчикъ всё-таки мальчикъ и въ царствованіе короля Георга, и въ царствованіе его августѣйшей племянницы — когда-то нашей дѣвственной королевы, а теперь заботливой матери многихъ сыновей. И мальчики честны, веселы, лѣнивы, шаловливы, робки, храбры, прилежны, эгоистичны, великодушны, малодушны, лживы, правдивы, добры, злы и теперь, мы прежде, тотъ, съ которымъ мы больше всего будемъ имѣть дѣло, уже джентльмэнъ зрѣлыхъ лѣтъ, прогуливающійся по улицѣ въ своими собственными мальчиками. Онъ не погибнетъ въ послѣдней главѣ этихъ мемуаровъ — не умрётъ отъ чахотки; его возлюбленная не будетъ плакать возлѣ его постели; онъ не застрѣлится съ отчаянія, оттого, что она выйдетъ за его соперника, не убьётся, вылетѣвъ изъ гига, не будетъ никакимъ другимъ, образомъ убитъ въ послѣдней главѣ — нѣтъ, нѣтъ! у насъ не будетъ печальнаго конца, Филпппъ Фирминъ здоровъ и веселъ до этой минуты, не долженъ никому ни шиллинга и можетъ совершенно спокойно попивать свой портвейнъ. Итакъ, любезная миссъ, если вы желаете чахоточнаго романа, этотъ для васъ вы годится. Итакъ, юный джентльмэнъ, если вы любите меланхолика, отчаяніе и сардоническую сатиру, сдѣлайте одолженіе возьмите какую-нибудь другую книгу. Что у Филиппа будутъ свои непріятности, это разумѣется само собой; дай Богъ, чтобы онѣ были интересны, хотя не будутъ имѣть печальнаго конца. Что онъ будетъ падать и спотыкаться на своёмъ пути иногда — это ужь непремѣнно. Ахъ, съ кѣмъ этого не случается на нашемъ жизненномъ пути? Не вызываетъ ли наше ненастье состраданіе нашихъ ближнихъ и такимъ образомъ не выходитъ ли добра изъ зла? Когда путешественникъ (о которомъ говорилъ Спаситель) попалъ въ руки разбойниковъ, его несчастье тронуло много сердецъ, кромѣ его собственнаго — разбойниковъ, изранившихъ его, левита и священника, которые прошли мимо него, когда онъ лежалъ обливаясь кровью, смиреннаго самарянина, чья рука облила масломъ его рану.

Итакъ Филиппа Фирмина отвезла въ школу его мама, въ своей каретѣ; она умоляла ключницу имѣть особенное попеченіе объ этомъ ангельчикѣ; а только-что бѣдная лэди повернулась къ ней спиной, мистриссъ Бёнсъ опорожнила чемоданъ мальчика въ одинъ изъ шестидесяти или семидесяти маленькихъ шкапиковъ, гдѣ лежали одѣяла и разныя мелочи другихъ воспитанниковъ; потомъ мистриссъ Фирминъ пожелала увидаться съ мистеромъ К*, въ домѣ котораго Филиппъ долженъ былъ имѣть квартиру со столомъ, и просила его и объяснила ему многое множества, какъ напримѣръ, чрезвычайную деликатность сложенія ребёнка, проч. и проч.; мистеръ К*, который былъ очень добродушенъ, ласково погладилъ мальчика по головѣ, и послалъ за другимъ Филиппомъ, Филиппомъ Рингудомъ, кузеномъ Филя, который пріѣхалъ въ Грей Фрайярсъ часа за два передъ тѣмъ, и мистеръ К* велѣлъ Рингуду заботиться о мальчикѣ; а мистриссъ Фирминъ, всхлипывая, закрываясь носовымъ платкомъ, пролепетала благословеніе ухмыляющемуся юношѣ и хотѣла-было датъ мистеру Рингуду соверенъ, но остановилась, подумавъ, что онъ уже слишкомъ большой мальчикъ и что ей негодится позволять себѣ такую смѣлость, и тотчасъ ушла; а маленькаго Филя Фирмина повели въ длинную комнату и къ его товарищамъ въ домѣ мистера К*; у него было много денегъ и, натурально, на другой день послѣ классовъ онъ пробрался въ кондитерскую, но кузенъ Рингудъ встрѣтилъ его и укралъ у него половину купленныхъ пирожковъ. Черезъ двѣ недѣли гостепріимный докторъ и его жена пригласили своего юнаго родственника въ Старую Паррскую улицу и оба мальчика отправились туда; но Филь не упомянулъ своимъ родителямъ объ отнятыхъ пирожкахъ: можетъ быть его удержали страшныя угрозы кузена, который обѣщалъ наказать его, когда они воротятся въ школу, если мальчикъ разскажетъ объ этомъ. Впослѣдствіи мастера Рингуда приглашали въ Старую Паррскую улицу раза два въ годъ, но ни мистриссъ Фирминъ, ни докторъ, ни мистеръ Фирминъ не любили сына баронета, а мистриссъ Фирминъ называла его запальчивымъ, грубымъ мальчикомъ.

Я, съ своей стороны, внезапно и рано оставилъ школу и моего маленькаго протежэ. Его бѣдная мать, обѣщавшая сама пріѣзжать за нимъ каждую субботу, не сдержала своего обѣщанія. Смитфильдь далеко отъ Пиккадилли; а разъ сердитая корова расцарапала рогами дверцу ея кареты, заставивъ лакея спрыгнуть съ запятокъ, прямо въ свиной хлѣвъ, и сама лэди почувствовала такое потрясеніе, что не удивительно, если боялась послѣ ѣздить въ Сити. Это приключеніе она часто разсказывала намъ. Анекдоты ея были немногочисленны, но она разсказывала ихъ безпрестанно. Иногда въ воображеніи я могу слышать ея безпрерывную простую болтовню; видѣть ее слабые глаза, когда она лепетала безсознательно, и наблюдать за мрачными взглядами ея красиваго, молчаливаго мужа, хмурившаго свои брови и улыбавшагося сквозь зубы. Мнѣ кажется онъ скрежеталъ этими зубами и иногда съ сдержанной яростью. Признаться, слышать ея безконечное болтанье ему надо было имѣть большое терпѣніе. Можетъ быть онъ дурно обращался съ нею, но она раздражала его. Она, съ своей стороны, можетъ быть, была не очень умная женщина, но она была добра ко мнѣ. Не дѣлала ли ея ключница для меня самые лучшіе торты, не откладывала ли лакомствъ съ большихъ обѣдовъ для молодыхъ джентльмэновъ, когда они пріѣзжали изъ школы домой? Не давалъ ли мнѣ денегъ ея мужъ? Послѣ того, какъ я видѣлъ доктора Фелля нѣсколько разъ, первое непріятное впечатлѣніе, произведенное его мрачной физіономіей и зловѣщей красотой, исчезло. Онъ былъ джентльмэнъ; онъ жилъ въ большомъ свѣтѣ, о которомъ разсказывалъ анекдоты восхитительные для мальчиковъ, и передавалъ мнѣ бутылку какъ-будто я былъ взрослый мущина.

Я думаю и надѣюсь, что я помнилъ приказаніе бѣдной мистриссь Фирминъ быть добрымъ къ ея мальчику. Пока мы оставались вмѣстѣ въ Грей-Фрайярсѣ, я былъ защитникомъ Филиппа, когда ему было нужно мое покровительство, хотя, разумѣется, я не могъ всегда находиться при нёмъ, чтобы избавлять маленькаго шалуна отъ всѣхъ ударовъ, который направлялись на его юное личико бойцами его роста. Между нами было семь или восемь лѣтъ разницы (онъ говоритъ десять, это вздоръ, я это опровергаю); но я всегда отличался моей любезностью и, несмотря на разницу въ нашихъ лѣтахъ, часто любезно принималъ приглашеніе его отца, который сказалъ мнѣ разъ навсегда, чтобъ я бывалъ у него по субботамъ или воскресеньямъ, когда только мнѣ хотѣлось проводить Филиппа домой.

Такое приглашеніе пріятно всякому школьнику. Уѣхать изъ Смитфильда и показать свое лучшее платье въ Бондской улицѣ всегда было весело. Чванно расхаживать въ паркѣ въ воскресенье и кивать головою товарищамъ, которые тоже тамъ расхаживали, было лучше, чѣмъ оставаться въ школѣ «учиться по-гречески», какъ была поговорка, ѣсть за обѣдомъ вѣчный ростбифъ и слушать двѣ проповѣди въ церкви. Въ Лондонѣ можетъ быть были болѣе весёлыя улицы чѣмъ Старая Паррская, но пріятнѣе были находиться тамъ, нежели смотрѣть на Госуэлльскую улицу черезъ стѣны Грей-Фрайярса; итакъ настоящій біографъ и покорнѣйшій слуга читателя находилъ домъ доктора Фирмина пріятнымъ убѣжищемъ. Мама часто прихварывала; а когда была здорова, выѣзжала въ свѣтѣ съ своимъ мужемъ; но для насъ, мальчиковъ, всегда былъ хорошій обѣдъ съ лобимыми блюдами Филя; а послѣ обѣда мы отправлялись въ театръ, вовсе не считая унизительнымъ сидѣть въ партерѣ съ мистеромъ Брэйсомъ, довѣреннымъ слугою доктора. По воскресеньямъ мы отправлялись въ церковь, а вечеромъ въ школу. Докторъ почти всегда давалъ намъ денегъ. Если онъ не обѣдалъ дома (а признаюсь, его отсутствіе не слишкомъ портило наше удовольствіе), Брэйсъ клалъ конвертики съ деньгами на сюртуки молодыхъ джентльмэновъ, а мы перекладывали это въ карманы. Кажется, школьники пренебрегаютъ такими подарками въ настоящія безкорыстныя времена.

Всё въ домѣ доктора Фирмина было такъ прекрасно, какъ только могло быть, однако намъ-то тамъ не было весело. На полиняломъ турецкомъ, коврѣ шаговъ не было слышно; комнаты били большія и всѣ, кромѣ столовой, въ какомъ-то тускломъ полусвѣтѣ. Портретъ мистриссъ Фирминъ глядѣлъ на насъ со стѣны и слѣдовалъ за нами дикими глазами фіалковаго цвѣта. У Филиппа были такіе же странные свѣтлые фіалковые глаза и такіе же каштановые волосы; въ портретѣ они падали длинными безпорядочными прядями на плечи лэди, облокотившейся голыми руками на арфу. Надъ буфетомъ висѣлъ портретъ доктора, въ чорномъ бархатномъ сюртукѣ съ мѣховымъ воротникомъ; рука его лежала на черепѣ, какъ Гамлета. Черепы быковъ съ рогами, перевитыми гирляндами [5], составляли весёлое украшеніе карниза; на боковомъ столикѣ красовалась пара вазъ, подаренныхъ признательными паціентами; эти вазы казались скорѣе годными для похороннаго пепла, чѣмъ для цвѣтовъ или вина. Брэйсь, буфетчикъ, важный видомъ и костюмомъ, походилъ на похороннаго подрядчика. Лакей тихо двигался туда и сюда, принося намъ обѣдъ. Мы всегда говорили вполголоса за обѣдомъ.

— Эта комната не веселѣе утромъ, когда здѣсь сидятъ больные, увѣряю тебя, говаривалъ Филь.

Дѣйствительно, мы могли легко вообразить, какъ она казалась печальна. Гостиная была обита обоими цвѣта ревеня (изъ привязанности отца къ своему ремеслу, говорилъ мастеръ Филь); тамъ стояли рояль, арфа въ углу, въ кожаномъ футлярѣ, къ которой томная хозяйка не прикасалась никогда; и лица всѣхъ казались блѣдными и испуганными въ большихъ зеркалахъ, которыя отражали васъ безпрестанно, такъ что вы исчезали далеко-далеко.

Старая Паррская улица была нѣсколько поколѣній мѣстомъ жительства докторовъ и хирурговъ. Мнѣ кажется, дворяне, для которыхъ эта улица назначалась въ царствованіе перваго Георга, бѣжали оттуда, находя сосѣдство слишкомъ печальнымъ; а джентльмэны, въ чорныхъ сюртукахъ, овладѣли позолочеными мрачными комнатами, которыхъ бросило модное общество. Эти измѣненія моды были всегда для меня предметомъ глубокаго соображенія. Почему никто не прочтётъ нравоученій про Лондонъ, какъ про Римъ, Баальбекъ или Трою? Я люблю гулять между евреями въ Уардоурской улицѣ и воображать это мѣсто такимъ, какимъ оно было прежде, наполненнымъ портшезами и позолочеными колесницаии, съ факелами, сверкавшими въ рукахъ бѣгущихъ слугъ. Я нахожу угрюмое удовольствіе при мысли, что Гольдингскій сквэръ былъ когда-то пріютомъ аристократіи, а Монмоутскую улицу любилъ модный свѣтъ. Что можетъ помѣшать намъ, лондонскимъ жителямъ, задумываться надъ упадкомъ и паденіемъ мірскихъ величій и читать нашу скудную мораль? Покойный мистеръ Гиббонъ размышлялъ о своей исторіи, облокотясь о коллону Капитолія, почему и мнѣ не задуматься о моей исторіи, прислонясь къ аркадѣ Пантеона, не римскаго Пантеона близь піаццы Навона, гдѣ поклонялись безсмертнымъ богамъ — безсмертнымъ богамъ, которые теперь умерли, но Пантеона въ Оксфордской улицѣ, милостивыя государыни, гдѣ вы покупаете ноты, помаду, стекло и дѣтское бѣльё, и который также имѣеть свою исторію. Развѣ не отличались тамъ Сельвинъ Вальполь, Марчъ и Карлейль? Развѣ принцъ Флоризель на отличался въ этой залѣ въ своимъ домино, не танцовалъ тамъ въ напудреномъ великолѣпіи? а когда придверники не пустили туда хорошенькую Софи Беддли, развѣ молодые люди, ея обожатели, не вынули своихъ рапиръ и не покляялсь убить придверника, и, скрестивъ сверкающее оружіе надъ головой очаровательницы, не сдѣлали для нея торжественную арку, подъ которой она прошла улыбавшаяся, раздушоная и нарумяненая? Жизнь улицъ похожа на этихъ людей; и почему бы уличному проповѣднику не взять текстомъ своей проповѣди камни въ канавкѣ? Ты была когда-то пріютомъ моды, о Монмоутская улица! Не сдѣлать ли мнѣ изъ этой сладкой мысли текстъ для нравоучительной рѣчи и вызвать изъ этой развалины полезныя заключенія? О mes frères! Въ нашихъ улицахъ, когда сердца у насъ были молоды, находились великолѣпные проходы, блестящее общество, яркая иллюміинація; мы угощали благородную юную компанію рыцарскихъ надеждъ и высокаго честолюбія, стыдливыхъ мыслей въ бѣлоснѣжной одеждѣ, безукоризненной и дѣвственной. Взгляните, въ амбразурѣ окна, гдѣ вы сидѣли и смотрѣли на звѣзды, пріютившись возлѣ вашей первой возлюбленной, виситъ старое платье въ лавкѣ мистера Моза; оно продаётся очень дешево; изношенные старые сапоги, запачканные Богъ знаетъ въ какой грязи, тоже очень дёшево. Посмотрите: на улицѣ, можеть быть когда-то усыпанной цвѣтами, нищіе дерутся за гнилыя яблоки, или валяется пьяная торговка. О Боже! о мои возлюбленные слушатели! я говорю вамъ эту обветшалую проповѣдь уже много лѣтъ. О мои весёлые собесѣдники! я выпилъ много чарокъ съ вами и всегда находилъ vanitas vanitatum на днѣ бокала!

Я люблю читать нравоученія, когда прохожу мимо этого мѣста. Садъ теперь заглохъ, аллеи заросли мохомъ, статуи стоятъ съ разбитыми носами, розы завяли, а соловьи перестали любиться. Старая Паррская улица — улица погребальная; экипажи, проѣзжающіе здѣсь, должны бы украшаться перьями, а лакеи, отворяющіе двери этихъ домовъ, должны бы носить плёрезы — такъ это мѣсто поражаетъ васъ теперь, когда вы проходите но обширной пустой мостовой. Вы жолчны, мой добрый другъ, ступайте-ка да заплатите гинею любому изъ докторовъ, которые живутъ въ этихъ домахъ; здѣсь есть еще доктора. Онъ пропишетъ вамъ лекарство. Господи помилуй! въ моё время для насъ, воспитанниковъ пятаго класса, это мѣсто было весьма сносно. Жолтый лондонскій туманъ не нагонялъ сырость на наши души и не мѣшалъ намъ ходить въ театры смотрѣть на рыцарскаго Чарльза Кембля, на тебя, моя Мирабель, мой Меркуціо, мой Фалконбриджъ: на его восхитительную дочь (о мое сумасшедшее сердце!), на классическаго Юнга, на знаменитаго Тима Кофина, на неземнаго Вандердекена. — «Возвратись, о моя возлюбленная! и мы никогда, никогда не разстанемся» (гдѣ ты, сладкозвучная пѣвица моей юности?) О! если бы услышать опять эту пѣсню о «Пилигримѣ любви!» Разъ, но — шш! — это секретъ — у насъ была ложа, пріятели доктора часто присылали ему билетъ, опера показалась намъ немножко скучной и мы отправились въ концертъ въ одинъ переулокъ, близь Ковентгардена, и слышали самыя восхитительныя круговыя пѣсни, сидя за ужиномъ изъ сосисокъ и рубленаго картофеля, такія круговыя пѣсни, какихъ свѣтъ никогда не слыхалъ послѣ. Мы не дѣлали ничего дурного, но мнѣ кажется эти было очень дурно само-по-себѣ. Брэйсу буфетчику не слѣдовало брать насъ туда; мы стращали его и заставляли везти насъ куда мы хотѣли. Въ комнатѣ ключницы мы пили ромъ съ апельсиннымъ сокомъ и съ сахаромъ; мы ходили туда наслаждаться обществомъ буфетчика сосѣднихъ доновъ. Можетъ быть нехорошо, что насъ оставляли въ обществѣ слугъ. Докторъ Фирминъ уѣзжалъ на большіе вечера, а мистриссъ Фирминъ ложилась спать. «Понравилось намъ вчерашнее представленіе?» спрашивалъ насъ хозяинъ за завтракомъ. «О, да, намъ понравилось представленіе!» Но моя бѣдная мистриссъ Фирминъ воображала, что намъ понравилась Семирамѣда или Donna del Lago, между тѣмъ какъ мы сидѣли въ партерѣ въ Адельфи (на собственныя деньги), смотрѣли шутника Джона Рива и хохотали — хохотали до слёзъ — и оставались до тѣхъ поръ, пока занавѣсь не опускалась. А потомъ мы возвращались домой и, какъ прежде было сказано, проводили восхитительный часъ за ужиномъ и слушали анекдоты друзей мистера Брэйса, другихъ буфетчиковъ. Ахъ! вотъ право было времечко! Никогда не бывало никакихъ напитковъ такихъ вкусныхъ, какъ ромъ съ апельсиннымъ сокомъ и сахаромъ, никогда! Какъ мы притихали, когда докторъ Фирминъ, возвращаясь изъ гостей, звонилъ у парадной двери! Безъ башмаковъ пробирались мы въ наши спальни. А къ утреннему чаю приходили мы съ самыми невинными лицами и за завтракомъ слушали болтовню объ оперѣ мистриссъ Фирминъ, а за нами стоялъ Брэйсъ и лакей съ совершенно серьёзнымъ видомъ. Гнусные лицемѣры!

Потомъ, сэръ, была дорожка изъ окна кабинета, или черезъ кухню, по крышѣ, къ одному мрачному зданію, въ которомъ я провёлъ восхитительные часы, въ самомъ гнусномъ и преступномъ наслажденіи самихъ чудныхъ маленькихъ гаванскихъ сигаръ по одному шиллингу за десять штукъ. Въ этомъ зданіи бывали когда-то конюшни и сараи, безъ сомнѣнія, занимаемые большими фламандскими лошадьми и позолоченными каретами временъ Вальполя; но одинъ знаменитый врачъ, поселившись въ домѣ, сдѣлалъ аудиторію изъ этого зданія.

— И эта дверь, сказалъ Филь, указывая на дверь, которая вела въ задній переулокъ:- была очень удобна для того, чтобы вносить и выносить тѣла.

Пріятное воспоминаніе! Но теперь въ комнатѣ было очень мало подобнаго убранства, кромѣ ветхаго скелета въ углу, нѣсколько гипсовыхъ моделей череповъ, склянокъ на старомъ бюро и заржавленной сбруи на стѣнѣ. Эта комната сдѣлалась курительною комнатою мистера Филя; когда онъ выросъ, ему казалось унизительнымъ для своего достоинства сидѣть въ кухнѣ: честный буфетчикъ и ключница сами указали своему молодому барину, что тамъ лучше сидѣть нежели съ лакеями. Итакъ тайно и съ наслажденіемъ выкурили мы много отвратительныхъ сигаръ, въ этой печальной комнатѣ, огромныя стѣны и тёмный потолокъ которой вовсе не были печальны для насъ, находившихъ запрещонныя удовольствія самыми сладостными, по нелѣпому обыкновенію мальчиковъ. Докторъ Фирминъ былъ врагъ куренія и даже привыкъ говорить объ этой привычкѣ съ краснорѣчивымъ негодованіемъ.

— Эта привычка низкая, привычка извощиковъ, посѣтителей кабаковъ, ирландскихъ торговокъ, говаривалъ докторъ, когда Филь и его другъ переглядывались съ тайной радостью.

Отецъ Филя былъ всегда надушонъ и опрятенъ, образецъ красиваго благоприличія. Можетъ быть онъ яснѣй понималъ хорошія манеры чѣмъ нравственность; можетъ быть его разговоръ былъ наполненъ пошлостями (говорилъ онъ по большей части о модныхъ людяхъ) и не поучителенъ; обращеніе его съ молодымъ лордомъ Эгамомъ довольно приторно и раболѣпно. Можетъ быть, я говорю, въ голову молодаго мистера Пенденниса приходила мысль, что его гостепріимный хозяинъ и другъ, докторъ Фирминъ, былъ, попросту сказать, старый враль; но скромные молодые люди нескоро приходятъ къ такимъ непріятнымъ заключеніямъ относительно старшихъ. Манеры доктора Фирмина были такъ хороши, лобъ его быль такъ высокъ, жабо такъ чисто, руки такъ бѣлы и тонки, что довольно долгое время мы простодушно восхищались имъ, и не безъ огорченія начали смотрѣть на него въ такомъ видѣ, какимъ онъ дѣйствительно былъ — лѣтъ, не такимъ, каковъ онъ дѣйствительно былъ — ни одинъ человѣкъ, получившій доброе воспитаніе съ раннихъ лѣтъ, не можетъ судить совершенно безпристрастно о человѣкѣ, который былъ добръ къ нему въ дѣтствѣ.

Я неожиданно оставилъ школу, разставшись съ моимъ маленькимъ Филемъ, славнымъ, красивымъ мальчикомъ, нравившимся и старымъ и молодымъ своей миловидностью, весёлостію, своимъ мужествомъ и своей джентльмэновской осанной. Изрѣдка отъ него приходило письмо, исполненное той безыскусственной привязанности и нѣжности, которая наполняетъ сердца мальчиковъ и такъ трогательна въ ихъ письмахъ. На эти письма давалась отвѣты съ приличнымъ достоинствомъ и снисхожденіемъ со стороны старшаго мальчика. Нашъ скромный деревенскій домикъ поддерживалъ дружескія сношенія съ большимъ лондонскимъ отелемъ доктора Фирмина, откуда, въ своихъ визитахъ къ намъ, дядя мой, маіоръ Пенденнисъ всегда привозиль новости. Между дамами велась корреспонденція. Мы снабжали мистриссъ Фирминъ маленькими деревенскими подарками — знаками доброжелательства и признательности моей матери къ друзьямъ, которые ласкали ея сына. Я отправился своею дорогою въ университетъ, иногда видаясь съ Филемъ въ школѣ. Потомъ я нанялъ квартиру въ Темплѣ, которую онъ посѣщалъ съ большимъ восторгомъ; онъ любилъ нашъ простой обѣдъ отъ Дика [6], и постель на диванѣ, болѣе чѣмъ великолѣпныя угощенія въ Старой Паррской улицѣ, и свою огромную мрачную комнату въ домѣ отца. Онъ въ это время переросъ своего старшаго пріятеля, хотя до-сихъ-поръ всё продолжаетъ смотрѣть на меня съ уваженіемъ. Черезъ нѣсколько недѣль послѣ того, какъ моя бѣдная мать произнесла приговоръ надъ мистриссъ Фирминъ, она имѣла причину пожалѣть о немъ и отмѣнить его. Мать Филя, которая боялась, а можетъ статься ей было запрещено ухаживать за сыномъ въ его болѣзни въ школѣ, сама занемогла. Филь воротился въ Грей-Фрайярсъ въ глубокомъ траурѣ; кучеръ и слуги тоже были въ траурѣ, а нѣкій тамошній тирамъ, начавшій-было смѣяться и подшучивать, что у Фирмина глаза были полны слёзъ, при какомъ-то грубомъ замѣчаніи, получалъ строгій выговоръ отъ Сэмпсона, старшаго воспитанника, самаго сильнаго мальчика въ классѣ, и съ вопросомъ: «развѣ ты не видишь, грубіянъ, что бѣдняжка въ траурѣ?» получилъ порядочнаго пинка.

Когда Филиппъ Фирминъ и я встрѣтились опять, у насъ обоихъ на шляпахъ былъ крепъ. Я не думаю, чтобы кто-нибудь изъ насъ могъ очень хорошо разсмотрѣть лицо другого. Я ѣздилъ къ нему въ Паррскую улицу, въ пустой, печальный домъ, гдѣ портретъ бѣдной матери всё еще висѣлъ въ пустой гостиной. — Она всегда любила васъ, Пенденнисъ, сказалъ Флль. — Богъ да благословитъ васъ за то, что вы были добры къ ней. Вы знаете, что значитъ терять — терять тѣхъ, кто любитъ насъ болѣе всего на свѣтѣ. Я не зналъ какъ — какъ я любилъ её до-тѣхъ-норъ пока не лишился её.

Рыданія прерывали его слова, когда онъ говорилъ. Портретъ ея былъ вынесенъ въ маленькій кабинетъ Филя, въ ту комнату, гдѣ онъ выказалъ презрѣніе въ своему отцу. Что было между ними? Молодой человѣкъ очень измѣнился. Откровенный видъ прежнихъ дней исчезъ и лицо Филиппа было дико и смѣло. Докторъ не позволилъ мнѣ поговорить съ его сыномъ, когда нашолъ насъ вмѣстѣ, но съ умоляющимъ взглядомъ проводилъ меня до двери и заперъ её за мною. Я чувствовалъ, что она закрылась за двумя несчастными людьми.