Приключения Филиппа в его странствованиях по свету

Глава XXXVIII ПРИВЕЗШІЙ ТЕТИВУ

Бѣдная Сестрица ушла изъ Мильманской улицы, разсердившись на Филиппа, на жену его, на намѣреніе супруговъ принять раззореніе, угрожавшее имъ.

"Триста восемьдесятъ-шесть фунтовъ" думала она: "заплатить за этого стараго негодяя! У Филиппа не найдётся столько со всей его мебёлью и съ тѣмъ, что онъ отложилъ. Я знаю что онъ сдѣлаетъ: онъ займётъ денегъ отъ ростовщиковъ, дастъ имъ векселей, а потомъ возобновитъ ихъ и кончитъ тѣмъ, что раззорится. Когда онъ заплатитъ по этому векселю, старый негодяй поддѣлаетъ другой, а эта милая жонушка велитъ ему заплатить; а эти бѣдняжечки пойдутъ милостыню просить, если не придутъ за хлѣбомъ ко мнѣ, который всегда для нихъ готовъ, Господь съ ними!"

Она сосчитала — это было не трудно — свои собственныя наличныя деньги. Она чувствовала, что выплатить четыреста фунтовъ изъ дохода Филиппа было невозможно.

— А то, что хранится въ моёмъ чулкѣ, онъ еще не долженъ брать, разсуждала она:- это имъ понадобится, когда гордость ихъ смирится и мои милочки будутъ голодать!

Не зная, куда ей обратиться за утѣшеніемъ и совѣтомъ, мистриссъ Брандонъ отправилась къ своему доброму другу, доктору Гуденофу, который всегда радушно принималъ Сестрицу.

Она нашла Гуденофа одного въ его большой столовой, за очень не длиннымъ обѣдомъ, послѣ визитовъ въ его больницу и къ его пятидесяти паціентамъ, между которыми, я думаю, было больше бѣдныхъ чѣмъ богатыхъ. Услышавъ извѣстіе, принесённое сидѣлкой, докторъ разбранилъ Филиппа и его мошенника отца, "такъ что утѣшительно было слышать", говорила намъ послѣ мистриссъ Брандонъ. Потомъ Гуденофъ вышелъ изъ столовой въ библіотеку, вынулъ связку ключей, отперъ бюро и вынулъ изъ него переплетённую книгу, которая была просто банкирская. Должно быть, чтеніе этой книги понравилось почтенному доктору, потому что на его почтенныхъ чертахъ появилась усмѣшка, и онъ тотчасъ не вынулъ изъ письменной шкатулки небольшую тетрадь сѣрой бумаги, на каждой страницѣ которой были написаны имена банкировъ: Стёмни, Роуди и К.; на этой сѣрой бумагѣ докторъ написалъ рецептъ денежнаго пріёма и подалъ своему маленькому другу.

— Вотъ вамъ, глупенькая! сказалъ онъ. — Отецъ мошенникъ, но сынъ славный малый; а вамъ, глупенькой, я долженъ помочь въ этомъ дѣлѣ, или вы раззоритесь. Отдайте это тому человѣку за вексель. О, постойте! Сколько денегъ въ домѣ? Можетъ быть видъ банковыхъ билетовъ и золота прельститъ его больше чека.

Докторъ опорожнилъ свои карманы; не знаю сколько тамъ нашлось блестящихъ шиллинговъ и совереновъ, завёрнутыхъ въ бумагу; опорожнилъ ящикъ, въ которомъ было еще больше золота и серебра, потомъ сходилъ въ свою спальную и воротился съ бумажникомъ, набитымъ банковыми билетами, и изъ всего этого составилъ нужную сумму и отдалъ её Сестрицѣ.

— Отдайте этому человѣку и постарайтесь за это взять вексель отъ него. Не говорите, что это мои деньги, скажите, что это ваши и больше неоткуда взять; улестите его, наговорите ему разной лжи. Сердце ваше отъ этого не разорвётся. Какой безсмертный мошенникъ этотъ Фирминъ! Хотя изъ двухъ случаевъ, которые я пробовалъ въ больницѣ…

Тутъ докторъ вступилъ въ медицинскій разговоръ съ своей любимой сидѣлкой, который я не возьму на себя передавать не врачамъ.

Сестрица призвала благословеніе Господа на доктора Гуденофа и отёрла свои влажные глаза носовымъ платкомъ, спрятала билеты и золото трепещущей рукою и пошла лёгкими шагами и съ счастливымъ сердцемъ. На тоттенгэмской дорогѣ она пришла въ раздумье, идти ли ей домой или отнести эти деньги къ мистриссъ Филиппъ? Нѣтъ; ихъ разговоръ былъ сегодня не очень пріятенъ, они размѣнялись довольно запальчивыми словами, и наша Сестрица должна была признаться себѣ, что она была нѣсколько груба въ своёмъ послѣдвемъ разговорѣ съ Шарлоттой. А Сестрица была горда, ей не хотѣлось признаться, что она была непочтительна въ своёмъ поведеніи къ этой молодой женщинѣ. Она была слишкомъ самолюбива для этого. Развѣ мы говорили, что наша пріятельница была изъята отъ предразсудковъ и суётностей этого нечестиваго міра? Выручить Филиппа, выкупить гибельный вексель, пойти съ нимъ къ Шарлоттѣ и сказать: "Вотъ, мистриссъ Филиппъ, свобода вашего мужа"- это было для нея рѣдкимъ торжествомъ! A Филиппъ долженъ дать честное слово, что это будетъ послѣдніи вексель, по которому онъ заплатитъ за отца. Съ этими счастливыми мыслями въ сердцѣ, мистриссъ Брандонъ пришла въ Торнгофскую улицу и захотѣла поужинать. Свѣчи освѣщали ея сторы, такъ что можно было всякому видѣть съ улицы, что она дома; и вотъ часовъ въ десять на мостовой раздались тяжолые шаги, которые, я не сомнѣваюсь, заставили Сестрицу вздрогнуть. Тяжолые шаги остановились передъ ея окномъ, a потомъ послышались на ступеняхъ ея дома. Когда раздался звонокъ, я считаю весьма вѣроятнымъ, что щоки ея вспыхнули. Она сама отворила дверь.

— Какъ! это вы, мистеръ Гёнтъ? Я никакъ… то-есть, я думала, что вы можетъ быть придёте.

Освѣщаемый луною, сіявшей позади его, Гёнтъ шатаясь вошолъ.

— Какъ вы комфортэбельно посиживнаете за вашимъ столикомъ, сказалъ Гёнтъ въ шляпѣ надвинутой на глаза.

— Не хотите ли войти и присѣсть за этотъ столикъ? сказала улыбающаяся хозяйка.

Разумѣется, Гёнтъ присядетъ. Грязная шляпа снята съ головы и онъ входитъ въ маленькую комнатку бѣдной Сестрицы, стараясь принять небрежный, свѣтскій видъ. Грязная рука тотчасъ схватилась за бутылку.

— Какъ! и вы попиваете немножко? говоритъ онъ, любезно подмигивая мистриссъ Брандовъ и бутылкѣ.

Она признаётся, что понемножку пьётъ. На огнѣ кипитъ чайникъ, — не приготовитъ ли самъ мистеръ Гёнтъ стаканчикъ для себѣ?

Когда она повернулась вынуть изъ буфета стаканъ, она знала, что Гёнтъ воспользовался этимъ случаемъ, чтобы порядкомъ хлѣбнуть изъ бутылки.

— Пожалуйста не стѣсняйтесь, говоритъ весело Сестрица: — въ буфетѣ есть еще!

Гёнтъ пьётъ за здоровье хозяйки, она кланяется ему, улыбается и прихлёбываетъ изъ своей рюмки, и такая кажется хорошенькая, румяная и весёлая. Щоки ея похожи на яблоки, фигура стройна и граціозна, и платье всегда сидитъ на ней отлично. При свѣтѣ свѣчей не видвы серебристыя линія въ ея свѣтлыхъ волосахъ и знаковъ, сдѣланныхъ временемъ въ ея глазахъ. Гёнтъ смотрятъ на неё съ восторгомъ.

— Право вы кажетесь моложе и красивѣе, чѣмъ тогда какъ… какъ я видѣлъ васъ въ первый разъ.

— Ахъ, мистеръ Гёнтъ! кричитъ мистриссъ Брандомъ съ вспыхнувшими щеками, что очень къ ней идётъ: — не напоминайте этого времени, и того… тоги негодяя, который поступилъ со мною такъ жестоко!

— Онъ былъ злодѣй, Каролина, поступивъ такимъ образомъ съ такою женщиной, какъ вы! У этого человѣка нѣтъ правилъ; онъ былъ дурнымъ человѣкомъ съ самаго начала, научилъ меня играть, ввёлъ меня въ долги, познакомивъ съ своими знатными товарищами. Я былъ тогда простодушнымъ молодымъ человѣкомъ и думалъ, что водить знакомство съ вельможами, дававшими большіе обѣды, было отлично. Это онъ сбилъ меня съ пути, увѣряю васъ. Я могъ бы получить приходъ, жениться на доброй женѣ, сдѣлаться бишопомъ, ей-богу! потому что у меня были большія дарованія, Каролина; только я былъ чертовски лѣнивъ и любилъ карты и кости.

— Брандонъ всегда говорилъ, что вы были однимъ изъ самыхъ талантливыхъ людей въ коллегіи; онъ всегда это говорилъ я помню, очень почтительно замѣтила хозяйка.

— Говорилъ? Онъ сказалъ обо мнѣ доброе слово. Фирминъ не былъ талантливъ. Благодарю; вы приготовляете тамъ горячо и хорошо, что отказаться нельзя, хотя я пилъ уже довольно.

— А я думаю, что вы, мущины, можете пить всегда. Вы говорили, что мистеръ Фирминъ…

— Да я говорилъ, что Фирминъ былъ щоголь, у него было какое-то величиственное обращеніе.

— Да, было! со вздохомъ сказала Каролина.

И навѣрно ея мысли вернулись съ давнопрошедшему времени, когда этотъ величественный джентльмэнъ плѣнилъ её.

— Я старался не отставать отъ него, вотъ что и раззорило меня! Я разумѣется поссорился съ моимъ старымъ отцомъ изъ-за денегъ, станъ лѣниться и былъ выключенъ изъ коллегіи. Потомъ посыпались на меня счоты. Даже теперь нѣкоторые еще не уплачены. Неужели вы думаете, что если бы я не находился въ стѣснённыхъ обстоятельствахъ то я сдѣлалъ бы это съ вами, Каролина? Бѣдная, невинная страдалица! Какъ это было постыдно!

— Да, постыдно! вскричала Каролина. — Этому я противорѣчить не стану. Оба вы поступили жестоко съ бѣдной дѣвушкой.

— Злодѣйски. Но Фирминъ поступилъ хуже меня. Онъ держалъ меня въ рукахъ. Это онъ увлёкъ меня къ дурному. Это онъ втянулъ меня въ долги, и вотъ въ это.

Это значило стаканъ грога.

— Отецъ не захотѣлъ меня видѣть на смертномъ одрѣ. Братья и сёстры поссорились со мною; и я всѣмъ этилъ обязанъ Фирмину — всѣмъ! Какъ вы думаете, раззоривъ меня, долженъ ли онъ былъ заплатить мнѣ?

И онъ стукнулъ по столу своей грязной рукою. Она оставила грязные знаки на бѣлой скатерти Сестрицы.

— А мнѣ, мистеръ Гёнтъ? Что онъ долженъ былъ мнѣ? спросила Гёнта хозяйка.

— Каролина! закричалъ Гёнтъ: — я заставилъ Фирмина многое заплатить мнѣ обратно, но я хочу еще.

Онъ засунулъ руку въ карманъ и ухватился за что-то.

"Вексель тамъ", подумала Каролина,

Она навѣрно поблѣднѣла, но онъ не примѣтилъ ея блѣдности. Всё его вниманіе было устремлено на питьё, тщеславіе и мщеніе.

— Онъ много долженъ мнѣ, и уже заплатилъ много; а зaплатитъ еще больше. Неужели вы думаете, я позволю раззорить себя и оскорбить, и не отмщу? Надо было бы намъ видѣть его лицо, когда я явился къ нему въ Нью-Йоркъ и сказалъ:

"— Старый товарищъ, я здѣсь". Онъ поблѣднѣлъ какъ полотно. "Я никогда тебя не оставлю. Пойдёмъ-ка въ таверну да выпьемъ". Онъ былъ принуждёнъ пойти. Теперь онъ въ моей власти, говорю вамъ.

Гёнтъ засмѣялся смѣхомъ, который вовсе не билъ пріятенъ. Послѣ нѣкотораго молчанія, онъ продолжалъ:

— Каролина, вы ненавидите его? или вы любите человѣка, который бросилъ васъ и поступилъ съ вами какъ злодѣй? Нѣкоторыя женщины любятъ, я знаю такихъ женщинъ. Я могъ бы назвать вамъ и другихъ злодѣевъ, но я не назову. Вы ненавидите Фирмина, этого плѣшиваго, этого дерзкаго негодяя, который наложилъ руку на меня и ударилъ меня на этой улицѣ. Вы ненавидите его, я говорю! Я поддѣлъ ихъ обоихъ! — вотъ здѣсь у меня въ карманѣ — обоихъ!

— Что же у вамъ тутъ? проговорила Каролина едва дыша.

— Вамъ-то что до этого!

Онъ опустился на стулъ, подмигнулъ и съ торжествомъ тряхнулъ рюмкой.

— Это для меня всё-равно; я ни отъ одного изъ нихъ пользы не видала, говорили, бѣдная Каролина съ замирающимъ сердцемъ. — Поговоримъ о чомъ-нибудь другомъ, а не объ этихъ двухъ негодныхъ людяхъ. Если вы были весели въ тотъ вечеръ — а я никогда не обращаю вниманія на то, что говоритъ джентльмэнъ, когда онъ выпьетъ рюмку — такому высокому мущинѣ ударить старика… Стыдъ… стыдъ! И ужъ я отдѣлала его за это!

— Стало быть, вы ненавидите ихъ! кричитъ Гёнтъ, вскочивъ и сжавъ кулакъ, а потомъ опятъ опускаясь на стулъ.

— Имѣю ли я причины любить ихъ, мистеръ Гёнтъ? Садитесь и выпейте немножко…

— Нѣтъ, вы не имѣете причины ихъ любить. Вы ихъ ненавидите.

— Я ихъ ненавижу. Посмотрите… обѣщайте… я поддѣлъ ихъ обоихъ… Каролина… ударить пастора? Что вы скажете на это?

Опять вскочивъ со стула и прислонившись къ стѣнѣ (на которой висѣлъ портретъ Филиппа, работы Ридли), Гёнтъ вынулъ свой грязный бумажникъ, высыпалъ изъ него бумаги на полъ и на столъ, схватилъ одну грязною рукою, захохоталъ и закричалъ:

— Я васъ поймалъ! Вотъ оно. Что вы скажете на это? Лондонь, іюля 4. Черезъ пять мѣсяцевъ обѣщаю заплатить. Нѣтъ, не заплатишь.

— Мистеръ Гёнтъ, дайте мнѣ взглянуть, сказала хозяйка. — Это что? вексель?

— Молодой поручился заплатить за старика, отвѣтилъ Гёнтъ съ шипящимъ смѣхомъ.

— На сколько?

— На триста-восемдесятъ-шесть.

— Что вы за это возьмёте? Я у васъ куплю.

— А сколько вы дадите?

И Гёнтъ смѣётся, подмигиваетъ, пьётъ, слёзы выступаютъ на его пьяныхъ глазахъ, онъ отираетъ ихъ одной рукой, и говоритъ опят':

— Сколько вы дадите?

Когда бѣдная Кэролина подошла въ своему шкапу и вынула оттуда банковые билеты и золото, полученные ею мы знаемъ отъ кого, и изъ ящика кучку своихъ собственныхъ скопленныхъ денегъ и трепещущими руками выложила всё это на блюдо, я никогда не слыхалъ въ точности сколько выложила она. Но должно быть, она выложила всё что у ней было, потому что она ощупала свои карманы и опорожнила ихъ, потомъ опять воротилась къ шкапу, вынула оттуда ложки, вилки, брошку и часы; она выложила все это на блюдо и сказала:

— Мистеръ Гёнтъ, я всё это отдамъ вамъ за этотъ вексель, и посмотрѣла на портретъ Филиппа, висѣвшій на стѣнѣ,- Возьмите, продолжала она: — и отдайте мнѣ то.

— Какъ! у васъ есть столько! вскричалъ Гёнтъ. — Да вы богачка, ей-боту! Сколько тутъ у васъ, сочтите!

Она сказала ему, на сколько тутъ золота, банковыхъ балетовъ, серебра и вещей.

Въ головѣ этого негодяя пробѣжала мысль.

— Если вы столько предлагаете, сказалъ онъ: — значитъ вексель стоитъ больше; вѣрно этотъ человѣкъ разбогатѣлъ.

— Выпейте еще немножко и поговоримъ, сказала бѣдная Сестрица, и красиво разложила свои сокровища на блюдѣ и улыбаясь Гёнту, хохотавшему на ея стулѣ.

— Каролина, сказалъ онъ послѣ нѣкотораго молчанія: — ВЫ еще любите этого плѣшиваго мошенника! Вотъ оно что! Это такъ похоже на женщинъ! Гдѣ вы достали столько денегъ? Послушайте, со всѣмъ этимъ, и съ этимъ векселемъ въ карманѣ мы прекрасно проживемъ. А когда эти деньги выйдутъ, я знаю кто намъ дастъ еще, кто не можетъ намъ отказать. Послушайте, Каролина, милая Каролина! Я старикъ, я это знаю; но я человѣкъ добрый, я классическій учоный и джентльмэнъ.

Классическій учоный и джентльмэнъ такъ косился своими пьяными глазамм, что бѣдная женщина, которой онъ являлся женихомъ, ужасно испугалась, поблѣднѣла и отшатнулась назадъ съ такимъ отвращеніемъ и страхомъ, что даже ея гость замѣтилъ это.

— Я сказалъ, что я учоный и джентльмэнъ! закричалъ онъ. — Вы сомнѣваетесь въ этомъ? Я ничѣмъ не хуже Фирмина. Я не такъ высокъ. Но я переведу и латинскіе и греческіе стихи не хуже чѣмъ онъ или всякій другой. Вы хотите оскорбить меня? Развѣ я не знаю, кто вы? Лучше что ли вы учонаго и пастора? Или, когда классическій учоный предлагаетъ вамъ свою руку и свой состояніе, вы считаете себя выше его и отказываете ему?

Сестрицу испугали страшные взгляды этого человѣка.

— О мистеръ Гёнтъ, закричала она: — возьмите всё это! Тутъ двѣсти-тридцать фунтовъ, и сколько вещей! Возьмите и отдайте мнѣ эту бумагу.

— Соверены, билеты, ложки, часы и то, что у меня въ карманѣ, это цѣлое состояніе, моя милая, при экономіи! Я не хочу, чтобъ вы были сидѣлкой. Я учоный и джентльмэнъ. Это мѣсто не годится для мистриссъ Гёнтъ. Мы прежде истратимъ деньги, а потомъ достанемъ новый вексель отъ этого плѣшиваго злодѣя, и сынъ его, ударившій бѣднаго пастора… мы, Каролина, мы…

Негодяй всталъ и подошолъ къ своей хозяйкѣ, которая отшатнулась назадъ, истерически смѣясь. За нею стоялъ буфетъ, въ которомъ еще висѣли ключи. Когда негодяй подошолъ къ ней, она хлопнула дверью буфета и ключи ударили его по головѣ; обливаясь кровью, съ проклятіемъ и съ крикомъ, онъ упалъ на стулъ.

Въ буфетѣ стояла склянка, которую она недавно получила изъ Америки и о которой она говорила съ Гуденофомъ въ этотъ самый день. Это средство употреблялось раза два-три по его предписанію и при ней. Она вдругъ схватила эту склянку. Когда негодяй произносилъ бѣшеныя ругательства, она намочила хлороформомъ свой носовой платокъ и сказала:

— О, мистеръ Гёнтъ! развѣ я васъ ушибла? Я не имѣла этого намѣренія. Но вы не должны пугать такимъ образомъ одинокую женщину. Позвольте мнѣ примочить ваши виски. Понюхайте! это васъ облегчитъ… непремѣнно облегчитъ.

Она отёрла его носовымъ платкомъ. Уже отуманенный отъ пьявства, Гёнтъ тотчасъ же поддался вліянію хлороформа. Онъ боролся минуты двѣ.

— Постойте… постойте! вамъ сейчасъ сдѣлается лучше, прошептала мистриссъ Брандонъ. — О, да! лучше, гораздо лучше!

Она еще намочила носовой платокъ изъ склянки, и черезъ минуту Гёнгъ былъ совершенно безъ чувствъ.

Тогда маленькая, блѣдная женщина наклонилась къ нему, вынула изъ его кармана бумажникъ, а изъ бумажника вексель съ именемъ Филиппа, бросила его въ каминъ и смотрѣла, какъ онъ сгорѣлъ до тла. Потомъ опять положила бумажникъ въ карманъ Гёнта. Она сказала потомъ, что она никогда не подумала бы о хлороформѣ, еслибы не ея краткій разговоръ съ докторомъ Гудевофомъ въ тотъ вечеръ о болѣзни, въ которой она употребляла новое лекарство по его приказанію.

Какъ долго лежалъ Гёнтъ въ этомъ оцѣпенѣніи? Каролинѣ это показалось цѣлой длинной ночью. Она говорила потомъ, что мысль о ея поступкѣ въ эту ночь заставила посѣдѣть ея волосы. Бѣдная головка! Она готова была пожертвонать и ею для Филиппа.

Гёнтъ пришолъ въ себя, когда мистриссъ Брандонъ сняла съ его лица носовой платокъ и запахъ сильной жидкости пересталъ дѣйствовать на его мозгъ. Онъ былъ очень испуганъ.

— Что это такое? Гдѣ я? спросилъ онъ хриплымъ голосомъ.

— Ключи въ буфетѣ ударили васъ, когда вы… наткнулись на нихъ… сказала блѣдная Каролина. — Посмотрите, у васъ изъ головы идётъ кровь. Позвольте я вытру.

— Нѣтъ; уходите прочь! вскричалъ испуганный Гёнтъ.

— Хотите поѣхать домой въ кэбѣ? Этотъ бѣдный господинъ ударился о дверь буфета, Мэри. Вы помните, онъ былъ прежде здѣсь въ одинъ вечеръ?

Каролина, пожимая плечами, указала своей служанкѣ, которую она призвала, большую бутылку съ водкой, еще стоявшую на столѣ, какъ на причину отупленія Гёнта.

— Вамъ лучше теперь? не хотите ли еще немножко? спросила Каролина.

— Нѣтъ! закричалъ онъ съ ругательствомъ и съ налитыми кровью глазами сталъ искать своей шляпы.

— Что это такое, сударыня? этотъ запахъ въ комнатѣ и вся эта куча денегъ и вещей на столѣ?

Каролина бросилась отворять окно.

— Это лекарство, которое докторъ Гуденофъ прописалъ для одной больной, и должна идти къ ней сегодня.

Въ полночь Сестрица, блѣдная какъ смерть, пошла къ доктору, разбудила его и разсказала всю исторію.

— Я предлагала ему всё, что вы мнѣ дали, сказала она: — и еще всё, что у меня было, кромѣ того, онъ не хотѣлъ… и…

Тутъ съ мой сдѣлалась истерика. докторъ долженъ былъ позвонить своихъ слугъ, датъ лекарство своей сидѣлкѣ и уложить еи въ постель у себя въ домЬ.

— Очень мнѣ хотѣлось, говорилъ онъ потомъ: — проситъ её никогда не оставлять моего дома. Моя ключница выцарапала бы ей глаза, а то мистриссъ Брандонъ могла бы остаться у меня совсѣмъ. Кромѣ своего неправильнаго произношенія, эта женщина олицетвореніе всѣхъ добродѣтелей: постоянства, кротости, великодушія, весёлости и львинаго мужества! Какъ подумаеншь, что этотъ дуракъ, этотъ щоголь-идіотъ, этотъ осёлъ Фирминъ… (немногихъ людей на свѣтѣ Гуденофъ презиралъ такъ какъ своего бывшаго собрата Фирмина): — какъ подумаешь, что этотъ негодяй обладалъ такимъ сокровищемъ и бросилъ его! Сэръ, я всегда имѣлъ восторгъ къ мистриссъ Брандонъ; но я въ десять тысячъ разъ выше думаю о ней послѣ ея славнаго престувленія!

Дикторъ Гуденофъ счолъ нужнымъ рано послать къ Филиппу и ко мнѣ и сообщать намъ странное приключеніе этой ночи. Мы оба поспѣшили къ нему. Меня призвали, безъ сомнѣнія, вслѣдствіе моего глубокаго знанія законовъ, которое могло помочь бѣдной Каролинѣ въ ея настоящихъ затрудненіяхъ. Филиппъ пришолъ, потому что она желала видѣть его. По какому-то инстинкту она узнала, когда онъ пришолъ. Она выползла изъ комнаты, гдѣ ключница доктора уложила её въ постель. Она постучалась въ дверь кабинета доктора, гдѣ мы держали совѣщаніе.

— Вы мнѣ простите, что я сдѣлала, Филиппъ, зарыдала она. — Если меня, если меня арестуютъ, вы не бросите меня?

— Бросить васъ? простить вамъ? Переѣзжайте къ намъ жить и не оставляйте насъ! закричалъ Филиппъ.

— Я не думаю, чтобы мистриссъ Филиппъ это понравилось, мой милый, сказала мистриссъ Брандонъ, съ рыданіями повиснувъ на его рукѣ: — но послѣ того, какъ вы были больны въ школѣ, вы были для меня всё-равно что сынъ, и я никакъ не могла не сдѣлать этого съ злодѣемъ вчера… не могла!

— По дѣломъ мошеннику. Онъ не заслуживалъ бы остаться въ живыхъ, сказалъ докторъ Гуденофъ: — Не волнуйтесь, Брандонъ! Я долженъ опять уложить васъ въ постель. Отведите её, Филиппъ, въ комнатку возлѣ моей и велите ей лечь и притихнуть какъ мышь. Вы не должны вставать, пока я на дамъ вамъ позволенія, Брандонъ — помните это, и возвращайтесь въ намъ, Фирминъ, а то скоро станутъ приходить больные.

Филиппъ увёлъ Сестрицу; дрожа и цѣпляясь за его руку, воротилась она въ комнату, назначенную для нея.

— Ей хочется побыть съ нимъ одной, сказалъ докторъ и заговорилъ о странной обманчивой мечтѣ этой женщины, будто это ея умершій сынъ, который ожилъ. — Я знаю, что у ней на душѣ, прибавилъ Гуденофъ: — она никогда не оправилась отъ этого воспаленія въ мозгу, въ которомъ я нашолъ ее. Она оставитъ ему всё что у нея есть. Я далъ ей меньше вчера только потому, что зналъ, что ей будетъ пріятно прибавить своё. Она любитъ приносить себя въ жертву. Въ Индіи есть женщины, которыя, если имъ не позволятъ изжариться съ своими умершими мужьями, умрутъ съ досады.

Въ это время мистеръ Филиппъ воротился, отирая очень красные глаза.

— Безъ всякаго сомнѣнія, этотъ пьяница давно протрезвился и знаетъ, что вексель исчезъ. Онъ, по всей вѣроятности, будетъ обвинять её въ воровствѣ, сказалъ докторъ.

— Положимъ, вмѣшался другой другъ Филиппа: — что я приставилъ бы пистолетъ къ вашей головѣ и хотѣлъ васъ застрѣлить, а докторъ вырвалъ у меня пистолетъ и швырнулъ его въ море; будете вы помогать мнѣ затѣять съ докторомъ процессъ за то, что онъ укралъ у меня пистолетъ?

— Вы не предполагаете, что мнѣ было бы пріятно заплатить по этому векселю? связалъ Филиппъ. — Я сказалъ, что если мнѣ будетъ предъявленъ вексели съ подписью Филиппа Фирмина, я заплачу. Но если этотъ негодяй Гёнтъ только скажетъ, что у него былъ этотъ вексель и онъ потерялъ его, я съ радостью присягну, что и никогда не подписывалъ никакого векселя — не могутъ же они найти виновною Брандонъ въ томъ, что она украла вещь, которая не существовала никогда.

— Будемъ надѣяться, что у этого векселя не было дубликата.

Къ доктору начали приходить больные. Его столовая была уже полна ими. Сестрица должна была лежать тихо, и разсужденіе о ея дѣлахъ надо было отложить до часа болѣе удобнаго; Филиппъ и его другъ сговорились отправиться въ Торнгофскую улицу и посмотрѣть, не случилось ли тамъ чего-нибудь послѣ ухода хозяйки.

Да, случилось. Служанка мистриссъ Брандонъ разсказала намъ, что рано утромъ этотъ противный человѣкъ, который приходилъ вчера, былъ такъ пьянъ и такъ дурно себя вёлъ — тотъ самый человѣкъ, котораго мистеръ Филиппъ выбросилъ на улицу — пришолъ стучаться и звонить, ругался и кричалъ: "Мистриссъ Брандонъ! мистриссъ Брандонъ!" и перепугалъ всю улицу. Мэри выглянула на него изъ верхняго окна, велѣла ему идти домой или она позовётъ полицію; на это онъ закричалъ, что онъ самъ позовётъ полицію, если Мэри его не впуститъ, и продолжалъ звать "полицію". Мэри сошла внизъ, полуотворила двери и спросила что ему нужно. Гёнтъ началъ браниться еще громче и требовать, чтобы его впустили. Онъ долженъ и хочетъ видѣть мистриссъ Брандонъ. Мэри отвѣчала, что госпожи ея нѣтъ дома, что её позвали ночью къ больной доктора Гуденофа. Гёнтъ кричалъ, что это ложь, что она дома, что онъ её увидитъ, что онъ долженъ войти къ ней въ комнату, что онъ тамъ оставилъ кое-что и хочетъ это взять.

— Оставилъ кое-что? вскричала Мэри, — гдѣ же? Когда вы ушли отсюда, вы насилу держались на ногахъ и чуть не упали въ сточную трубу, въ которой я видѣла васъ прежде. Ступайте-ка домой! Вы еще не протрезвились!

Держась за перила и бѣснуясь какъ сумасшедшій, Гёнтъ продолжалъ кричать: "Полиція! Полиція! Меня обокрали! Меня обокрали!" пока изумлённые головы не показались въ окнахъ спокойной улицы и не подошолъ полисмэнъ. Гёнтъ повторилъ ему своё обвиненіе, что въ эту ночи, въ этомъ домѣ съ обокрала мистриссъ Брандонъ. Полисмэнъ сказалъ, что онъ этому не вѣритъ, и велѣлъ этому грязному человѣку уйти и лечь спать. Мистриссь Брандонъ знали и уважали во всёмъ сосѣдствѣ. Она помогала бѣднымъ, ходила за больнымъ во многихъ уважаемыхъ семействахъ, словомъ, полисмэнъ не повѣрили обвиненію противъ доброй мистриссъ Брандонъ. Гёнтъ всё продолжалъ кричать, что его обокрали и провели, а Мэри повторила полисмэну (съ которымъ она имѣла можетъ-быть довольно дружескія: сношенія), что этотъ скотъ вчера шатаясь вышелъ изъ дома, и что если онъ потерялъ что-нибудь, то почему знать гдѣ?

— Его вынули изъ этого бумажника, изъ этого бумажника! ревѣлъ Гёнтъ. — Я обвиняю её. Этотъ домъ разбойничій притонъ!

Во время этого шума открылось окно въ мастерской Ридли. Живописецъ садился за свою утреннюю работу. Онъ ждалъ натурщицу. Ридли всегда съ нетерпѣніемъ ждалъ солнца, и какъ только оно показалось, находило его счастливымъ за работой. Онъ услыхалъ изъ спальной крикъ у дверей дома.

— Мистеръ Ридли, сказалъ полисмэнъ, съ уваженіемъ дотрогиваясь до своей шляпы (этотъ полисмэнъ, безъ мундира, красовался на нѣсколькихъ картинахъ Ридли): — вотъ этотъ человѣкъ растревожилъ всю улицу и кричитъ, что мистриссъ Брандонъ обокрала его.

Ридли сбѣжалъ внизъ въ сильномъ негодованіи. Нервный, какъ лица его племени, онъ живо чувствуетъ состраданіе, любовь, гнѣвъ.

— Я помню, что этотъ человѣкъ еще прежде былъ здѣсь пьяный и лежалъ въ этой самой трубѣ, сказалъ онъ.

— Пьяница и безпорядочный! Пойдёмте отсюда! закричалъ полисмэнъ.

Рука его крѣпко ухватилась за грязный воротникъ Гёнта и Гёнтъ принуждёнъ былъ идти.

Вотъ какія извѣстія друзья мистриссъ Брандонъ узнали отъ ея горничной, когда зашли къ ней въ домъ.