Прогулки с Робертом Вальзером

XXX 15. апреля 1949 Херизау — Дегерсхайм

По-летнему жарко. Прогулка в Страстную пятницу в Дегерсхайм, где мы отмечаем 71-й день рождения Роберта; блюдо из щуки. Перед лугом, усеянным лютиками и горечавками, он замечает: «И все же в сравнении с природой мы все остаемся халтурщиками».

С момента отставки Бисмарка немецкая политика стала преступной. Кайзер использовал любой удобный случай, чтобы прижать французов. С тех пор в немцах нет величия.

Современные писатели кажутся Роберту маменькиными сынками. Они не выносят неудач:

— Обиженный тут же бежит к «маме-публике» и причитает, что с ним скверно обошлись. Обратите внимание на лица.' Некоторые выглядят как настоящие негодяи и убийцы. Хорошим людям, возможно, вообще нечего делать в искусстве. Если художник хочет создать нечто интересное, то должен привести с собой демона. Ангелы не художники.

— Но где демоническое начинается и где оно кончается?

— Да, границу сложно провести.

— Я сталкивался с подобным, у меня был сослуживец... С коротко подстриженными седыми волосами он выглядел едва ли не как каторжник. Большую часть времени он держался в стороне, и когда мы после переклички исчезали в трактире, можно было видеть, как он, одинокий, сидит, задумчиво подперев руками голову. Нечто сектантское, своенравное исходило от этого человека. Но долгое время я считал его невинной кроткой душой, вызывавшей у меня скорее сочувствие, нежели ужас. Кроме семьи, столярного дела и лазанья по горам его ничто не интересовало. Как солдат он честно исполнял долг и после курсов скалолазания даже получил ефрейтора. Однако его, словно сговорившись, в свободное время держали подальше от прочих, в таких натурах массы инстинктивно чуют асоциальный элемент. Он не был ни популярен, ни непопулярен. Он был просто нулем, и, возможно, занимал бы меня так же мало, как и других, если бы однажды во время караула мне не представился случай мельком заглянуть вглубь его души.

Дело было так. В сумерках я вернулся в расположение части в почти лирическом настроении. Над землей трепетал неописуемо красивый тихий вечер. Громадные глыбы скал, среди которых расположилось крепостное сооружение Зарганс, выглядели как серая слоновья кожа. Замок по ту сторону границы, возвышавшийся на холме в Лихтенштайне. казался в фиолетовом свете призрачным, а на него смиренно взирала маленькая церковь, расположенная ста метрами ниже и словно высеченная из камня. Леса и пшенично-желтые поля, высокий тростник и щетинистые луга, над которыми парила пара хищных птиц, охотившихся на мышей, — атмосфера, как на картинах Альбрехта Альтдорфера.

Ефрейтор оторвал меня от всего этого великолепия разговором о своей профессии. Он рассказывал о множестве опасностей, с которыми приходится сталкиваться в столярных мастерских. По его словам, он сам нередко был близок к тому, чтобы остаться изувеченным. Он привел десятки примеров, как машины не только приносят людям пользу, но и стремятся сократить им жизнь. Он с предельной точностью продемонстрировал, где располагались его коллеги по цеху в момент, когда происходило несчастье. Он показывал, как оторванный станком палец или руку отбрасывало в сторону, как деревянная рейка вонзалась прямо в грудь стоящему в пяти метрах строгальщику, словно выпущенная из арбалета, и как пожилой отец, наблюдавший в мастерской за работой сына, по неосторожности лишился головы, не заметив пилы. Поразительно зловещим было то, что кроткий на вид ефрейтор сопровождал все страшилки немалым юмором. Он смаковал каждую подробность, какую только мог вспомнить, и когда добирался до кульминации, всякий раз смеялся так весело, словно рассказывал анекдот. Близость смерти, казалось, воодушевляла его. В чертах его обычно непроницаемого лица появилось страстное возбуждение, глаза заблестели, а правая рука, на которой недоставало большого пальца, помогала очерчивать образы. Эта драматическая беседа длилась более часа. В заключение я сказал рассказчику: «Тебе бы больше подошло ремесло палача!» Он рассмеялся, демонически и печально.

После Роберт вспоминает о Бесах Достоевского: в заметках к роману князь Ставрогин пророчествует, что люди постепенно становятся либо ангелами, либо бесами.