Прогулки с Робертом Вальзером

ХХХХV Рождество 1955 Херизау — Занкт Галлен

Дождливое утро. Путешественники редки, ранневесенние зеленые луга и леса не располагают к зимним видам спорта. По дороге в Занкт Галлен мы ведем разговор о Кляйсте — несколько дней назад я смотрел в Шаушпильхаусе Разбитый кувшин. Я описываю Роберту заключенное между Кляйстом, Цшокке и Виландом в Берне пари, благодаря которому появилась эта комедия, отрицательное мнение о ней Гёте и испорченную ваймарскую премьеру: публика свистела и вела себя вульгарно. Роберт вспоминает, что видел постановку Принца фон Хомбург, когда был подмастерьем у книготорговца в Штутгарте.

Недавно он прочитал Витико Адальберта Штифтера, он нашел роман «отчаянно скучным». В то время творческая сила Штифтера уже, должно быть, существенно исчерпалась.

Он пренебрежительно говорит о массовой раздаче премий начинающим писателям: «Если их рано баловать, они навечно останутся школьниками. Чтобы стать человеком, нужны страдания, отсутствие признания и борьба. Государство не должно быть повивальной бабкой для писателя».

Его необычайно позабавило поведение исландца Халлдора Лакснесса, удостоенного в этом году Нобелевской премии по литературе. Он не читал его произведений, но видел в журнале фотографию Лакснесса, которую счел весьма показательной. Даже сейчас у него вызывает смех самодовольство, с которым Лакснесс кружил в танце шведскую принцессу во время торжества в Стокгольме. На лесной тропинке он демонстрирует мне, как Лакснесс, одетый во фрак, но напоминающий молодого крестьянина, крутил ее так, словно собирался воскликнуть: «Теперь в моих руках не только Восток, но и Запад!» Незадолго до этого Лакснессу также вручил премию СССР. Группка немецких и швейцарских лауреатов Нобелевской премии перед лицом такой удали тихо съеживается.

На этом мои записи о наших прогулках заканчиваются. Некоторые листы более раннего времени утеряны, а о последних прогулках я заметок не делал. Чувствовал ли я скорый конец? Хотел ли я, чтобы они канули в безмолвие? Я не знаю. Размышлять о таких поступках или упущениях бессмысленно. Так же, как было бы бессмысленным публиковать отретушированные фотокарточки Вальзера, не соответствующие действительности. Правдиво передать его своеобразие и взгляды стало для меня высшим законом, исполнение которого оправдывает обнародование этих интимных заметок.

Если здесь часто говорилось о еде и напитках, определенные темы порой повторяются и полны противоречий, а также встречаются места, которые могут шокировать читателей, то лишь потому, что я рискнул во имя правды, которой заслуживает такая самобытная личность, как Роберт Вальзер, даже если эта правда бросает на него некоторую тень. Меня утешает то, что наши прогулки привнесли некоторое разнообразие в монотонность его жизни в лечебнице; более заинтересованного в совместных прогулках товарища мне не найти.

В сумерках 25. декабря 1956 года я выглянул из окна своего темного жилища: в окрестностях засверкали первые свечи на елках. Рядом со мной лежал мой больной далматинец Аякс, которого я не хотел оставлять в тот вечер одного. Из-за его плачевного состояния я перенес очередную прогулку с Вальзером с Рождества на Новый год.

Внезапно зазвонил телефон. Дежурный врач лечебницы Херизау сообщил, что днем Роберт был найден мертвым в снежном поле — там мы провели незабываемые часы на Рождество 1954 года и в Страстную пятницу 1955 года.

В ту ночь мне больше не хотелось видеть рождественских елок. Их свет причинял мне слишком сильную боль.