Прометей в танковом шлеме

ГЛАВА ВТОРАЯ

Когда наши бронеавтомобили, преодолев русло реки, поднялись на взгорок, за нами, где-то далеко-далеко, показалось солнце — огромное, оранжево-сияющее. Оно давно уже шествует над нашей страной: согрело и обласкало дальневосточные порты, сибирские таежные леса, заводские поселки Урала, города и степи Приволжья, поиграло рубиновыми звездами Кремля, растворило туманную дымку над Днепровскими лиманами и вот, наконец, добралось сюда, брызнуло своими лучами на узкие и тощие нивки за Збручем.

Небо полностью очистилось над нами, стало глубоким, бледно-голубым, без единого пятнышка. Только на дальнем западном небосклоне — то ли над Карпатами, то ли за ними — сбились лохматые, седые, будто вылинявшие за лето, облака.

Со взгорка перед нами открывались просторные дали, до наготы высвеченные поднимавшимся солнцем. Слева от дороги, на пологой возвышенности, за рано пожелтевшей березовой аллеей, зеленела крыша высокого строения, по-видимому, помещичьего дома. За ним торчали еще какие-то постройки, не то амбары, не то скотные дворы. А дальше, по склону, обширного косогора, раскинулся сад, еще буро-зеленый, не тронутый пестрыми осенними красками. Против сада, поближе к дороге, под редкими ветлами вытянулся длинный ряд низких глинобитных хат, давно не беленных, сильно потемневших от дождей и дорожной пыли.

Наши бронемашины идут ходко. На передней из приоткрытого башенного люка выглянул танкошлем Мазаева, затем показались крепкие плечи, обтянутые мягкой кожей форменной куртки, перехлестнутые походными ремнями. Одной рукой он держится за крышку люка, а другой приподнял сигнальные флажки. Изредка ротный ныряет в башню, как видно, связывается по радио с разведдозорами, что идут параллельными дорогами, а затем докладывает обо всем командиру бригады. Наша машина будто привязана к мазаевской, идет за ней на одинаковом расстоянии, точно повторяет все ее движения. Я не перестаю восхищаться мастерством своего водителя Довгополова. Как чертовски ловко преодолел он подъем за рекой! Другие машины застряли, их вытаскивали буксирами, а Довгополов перемахнул и реку, и взгорок с ходу. Знал Мазаев, кого брать в свой экипаж! И вот отдал, не пожалел…

Наша рота все дальше и дальше уходит от танковых батальонов, которые гремят гусеницами и поднимают пыль где-то позади. Впереди же, прямо над дорогой, показался крест, затем выглянул круглый, как зонд, купол церкви. Через две-три минуты, поднявшись на увал, мы увидели небольшой городок, тесно и беспорядочно скученный в ложбине — первый крупный населенный пункт на нашем пути. Приблизившись к нему, мы увидели огромный конный обоз, запрудивший всю улицу.

Мазаев, не останавливая машины, смотрел в бинокль. Я сделал то же самое и увидел: на повозках кучно сидят военные люди с оружием. Они еще не замечают нас, едут спокойно.

Командир роты на ходу дает указание второму взводу обойти обоз слева, а третьему — справа. Сам же Мазаев повел первый взвод по дороге, которая пересекала обоз как раз пополам.

Теперь поляки заметили нас, начали стегать лошадей, о чем-то кричать. Подкатив вплотную к обозу, Мазаев легко, прямо-таки по-молодецки выпрыгнул из броневика, поправил на себе куртку и ремни. Взбежав на бугорок, что возвышался над дорогой, он громко выкрикнул:

— Всем сложить оружие!

Поляки, ехавшие на подводах, начали переглядываться между собой, о чем-то переговариваться.

— Прекратить шум! Делать, что приказано! — вновь прозвучал твердый голос Мазаева.

Я стал рядом с ним, зорко следя за тем, что происходит на повозках. На них восседали в основном офицеры, притом старшие, только кое-где виднелись чистые солдатские погоны. Были и женщины, в основном молодые, жены или дочери офицеров.

Положение было напряженным. Кто знает, может какой-нибудь не в меру ретивый шляхтич начнет стрелять. В такой ситуации возможно и это. Но Мазаев стоял спокойно, твердо и непреклонно, даже, мне казалось, картинно. Повторить свой приказ, видимо, считал излишним.

Так продолжалось несколько секунд. Затем пожилой полковник, как оказалось потом, старший у них, неловко сполз с повозки и, ступая начищенными до блеска сапогами в толстый слой серой дорожной пыли, направился к Мазаеву. Поляк положил на высохшую бурую траву карабин и пистолет. За ним цепочкой потянулись и другие офицеры, складывая на пригорке оружие.

Командир роты обернулся ко мне: «Дай знак Перевозному, чтобы со своими разведчиками проверил, не осталось ли оружие в повозках». Сам он оставался стоять на своем месте. Возле него росла гора из винтовок, карабинов, гранат, охотничьих ружей, сабель. Сдав оружие, офицеры молча отходили и становились поодаль. Мазаев подошел к ним.

— Куда же это вы, господа офицеры, путь держите? — спросил он с легкой иронией. Поляки переглянулись, но промолчали. Наконец, пожилой полковник, что первым сдал оружие, проговорил с напыщенностью:

— Мы следуем за своим правительством в Румынию. Ему мы присягали и останемся верными до конца.

— А народ? — вырвалось у Мазаева. — В самые трудные дни его покинуло продажное правительство, а теперь и вы спешите покинуть!

Слова советского командира, как видно, не доходили до господ польских офицеров, показались им по меньшей мере неуместными: они ведь присягали не народу, а правительству, чего же хочет от них этот человек в кожаной куртке, то ли командир, то ли комиссар.

Вновь наступила продолжительная пауза. Мазаев, конечно, не ждал от польских офицеров, сынков помещиков и капиталистов, вразумительного ответа на свой вопрос, смотрел на них своим прощупывающим орлиным взглядом. Молчали и польские офицеры, одни из них потупили взоры, другие смотрели на Мазаева открыто, но недоуменно, а третьи бросали исподлобья откровенно злобные взгляды. Тягостное молчание опять нарушил тот же, пожилой полковник.

— Скажите, господин комиссар, правду, — обратился он к Мазаеву, — какая участь ждет нас: расстреляют на месте или будете мучить в плену?

— Можете успокоиться, — ответил наш ротный. — Ни то, ни другое вам не угрожает.

В это время на подступах к городку послышался гул двигателей: по той же дороге, что и мы, шла танковая колонна. Из-за танков вынырнули две зеленые «эмки». Из первой вышел командир бригады полковник Семенченко.

— Старший лейтенант Мазаев, — сказал он на ходу, — не задерживайтесь, двигайтесь вперед.

Командир роты тут же взмахнул вверх флажками, разведчики побежали к машинам, юркнули в люки. Через пять минут наши бронеавтомобили покинули городок, вышли на шоссейную дорогу, которая вела в город Бучач.

Как и раньше, по обеим сторонам дороги мелькали узкие нивки, будто сплошные заплаты на серой крестьянской свитке: одни нивки-заплаты были давно сжаты, стерня на них уже успела поблекнуть, на других еще стояли копны снопов, на третьих торчал наполовину осыпавшийся овес, такой редкий, что и убирать-то там было нечего.

Мы ехали и дивились тому, что в такую горячую пору уборки никого не было в поле. Все объяснилось только тогда, когда мы въехали в село, во многом схожее с тем, первым, которое мы проскочили рано утром, на восходе солнца, разница была лишь в том, что там серые, давно не беленные хатки лепились в один ряд, а здесь они тянулись с двух сторон дороги.

В центре села, на пригорке, белела церковь, возвышаясь нарядным золотистым куполом над потемневшими соломенными крышами хат. Мы подъехали к ней как раз в тот момент, когда народ только начал выходить из-за кирпичной ограды. Люди — старики и подростки, девушки и молодицы — двигались очень плотной гурьбой, каким-то валом, сразу запрудив всю площадь перед церковью.

Мазаев флажками подал сигнал: «Стоп, осмотреть машины!»

Пока разведчики выбирались из люков бронеавтомобилей, стряхивали с комбинезонов пыль, нашу колонну обступили люди, правда, остановились от нас на почтительном расстоянии. В толпе, точнее за ней, я приметил несколько пожилых мужчин в коротких свитках из толстого домотканого сукна, в широких портках, в коричневых бараньих шапках. Мужчины издали бросали на нас не то удивленные, не то настороженные взгляды из-под своих мохнатых папах. Женщины, одетые более пестро, по-праздничному разнообразно (тут только я вспомнил, что сегодня воскресенье и потому мы никого не видели в поле), стояли ближе к нам, но тоже не решались перешагнуть какую-то незримую черту. Только вездесущие мальчишки сразу же ринулись к нашим машинам, а самые проворные из них даже карабкались на броню, безбоязненно заглядывали в открытые люки.

С интересом наблюдая за ними, я не заметил, как один из наших разведчиков отделился от колонны и направился к столпившимся женщинам. Я узнал в нем водителя Полещука, рослого, плечистого парня в узковатом темно-синем комбинезоне, когда тот вплотную подошел к средних лет женщине в плисовой безрукавке, в темно-лиловой, с белыми полосками паневе. Полещук, улыбаясь всем своим широким лицом, первым протянул ей большую лапищу и баском проговорил:

— Здоровеньки булы, тетка Оксана!

Та растерянно и оторопело оглянулась на своих подруг, зарделась до корней рыжеватых волос, быстрым, оценивающим взглядом смерила нашего разведчика с ног до головы и осторожно, робким движением коснулась ладонью руки Полещука.

— А я вас, тетка Оксана, сразу признал, — поспешил объясниться разведчик. — Вы дуже похожи на мою неньку, вашу сестру Наталку. Перший раз побачив и от узнав.

— Ой, боже мий, боже! — всплеснула руками женщина. — Гнат, а Гнат, ходь-ко сюды! Бачишь, хто до нас приихав на зализним авто? Це ж Грицко, сын Наталки и Остапа!

Тетка Оксана отступила на шаг, еще раз оглядела ладную фигуру разведчика Полещука, но взгляд ее уже был совсем иным, он лучился сквозь накатившиеся слезы.

— Я ж бачила його, колы вин буе зовсим-зовсим малюсеньким. — Женщина, смеясь и плача, обращалась к своим подругам, показывала руками, каким маленьким был Грицко. — А зараз, бачите, люды добри, якый парубок гарный вырис… Хоч и без батька и без матери…

— Як, без батька и без матери?.. — Грицко недоуменно глядел на тетку Оксану.

— Да, тут балакали всякое, — встрял в разговор дядя Гнат. — Ну, хтось и сбрехнув, що Остапа и Наталку давненько поубывалы.

— Вот враки так враки! — возмутился Грицко. — Батько бригадиром в колгоспи працюе, а маты — ланковой. В минулому роци в Москву ездила, медаль «За трудовую доблесть» из рук Михаила Ивановича Калинина получила. В гости вас, тетка Оксана и дядя Гнат, чекала-чекала. И батько тоже.

— Ох, Грицко, Грицко, — всплеснула руками Оксана, — вже у бога просыла, щоб вин крыла дав. Я б до сестрыночкы своей Наталки кожен день литала б…

— Нам же, Грицко, не тильки в гости до вас йихать, подывытысь в вашу сторону не дозволяли, — по-своему прокомментировал слова Оксаны дядя Гнат.

— Вот и приехали до вас, щоб вызволить из неволи, от фашизма спасти, — пояснил Грицко, показывая на разведчиков.

Полещук еще не закончил разговор с теткой Оксаной, дядей Гнатом и другими родственниками, которых в этом селе у него на удивление было много, а толпа, стоявшая поодаль, хлынула к нам, плотно окружила со всех сторон. Перемешались черные танкошлемы и зеленые пилотки с цветастыми платками, бараньими шапками и мятыми-перемятыми шляпами; селяне рассматривали машины, примеряли наши танковые шлемы и пилотки и без конца расспрашивали, как мы живем при Советах…

Наиболее плотно толпились люди вокруг Мазаева, то ли потому, что он среди нас был единственный в кожаной куртке, — а старшие мужики и женщины, видимо, помнили еще комиссаров гражданской войны, ходивших в таких же куртках, — то ли потому, что они сразу же и безошибочно признали в Мазаеве старшего начальника среди нас. К нему больше, чем к другим, сыпались вопросы. Командир роты, как и всегда, будто обогревая дыханием своим каждое слово, объяснял людям, что Красная Армия идет в Западную Украину и в Западную Белоруссию с тем, чтобы спасти своих братьев — украинцев и белорусов — от фашистского рабства.

— А какая у вас будет власть, какие порядки у себя установите — вам решать самим, — говорил Мазаев. И, к моему удивлению, его, кавказца, люди хорошо понимали, во всяком случае, не хуже тех, кто «балакал» по-украински.

Только теперь я догадался, что остановка в этом селе была вовсе не случайной. Мазаев заранее знал, что у Полещука здесь много родственников, и встречу с ними командир предвидел.

Разговаривая с нами, селяне то и дело оглядывались на большой дом, что стоял на отшибе от деревни.

— Кто там живет? — спросил Мазаев, указывая на этот дом.

— Известное дело, осадник, — ответил крестьянин.

— Не человек, а пес цепной, — добавил другой.

— Все село в страхе держит, — пояснил третий.

— Подъедем, посмотрим, — сказал мне Мазаев.

Мы поднялись на башню его бронемашины и подъехали к дому. Во дворе неистовствовала огромная собака. Хозяин вышел из дома, утихомирил ее. Мазаев заговорил с ним.

— Давно здесь живете? — спросил Маташ.

— Нет, всего девятнадцать лет, — ответил тот. — До этого жил под Варшавой.

Из короткого разговора с ним мы узнали, что он был приказчиком у купца. Потом воевал. Дошел почти до Киева. Выслужился до унтер-офицера. А после ему отвели здесь усадьбу…

Теперь для нас было ясно, что это за тип. Один из столпов колониальной политики Пилсудского в Западной Украине и в Западной Белоруссии. Такие, в самом деле, держали в страхе всех окрестных крестьян. На их стороне были власть и закон.

— Оружие есть? — Мазаев строго посмотрел на осадника. Тот помялся некоторое время, хотел, видимо, скрыть, но под строгим взглядом Мазаева струхнул, пошел в дом и вскоре вынес винтовку и охотничье ружье.

— Был же приказ польских властей сдать все огнестрельное оружие, — напомнил старший лейтенант.

— Нам, осадникам, без оружия никак нельзя, — заявил хозяин.

— Это почему же?

— Люди больно непокорными стали. Обозлены до крайности.

— Видно, есть причины, пан осадник, — Мазаев опалил его взглядом разгневанных глаз. Все кипело в нем, но он сдерживал свое негодование.

…Бронемашины одна за другой вновь мчатся по полям, мимо небольших рощ и ветряных мельниц. Настроение у всех приподнятое. Впереди, как и прежде, бежит броневик Мазаева. Командир, возвышаясь над башней, всматривается вперед, а мы, тоже высунувшись из люков, следим за ним, за его флажками.

Перевалив через бугор, дорога стала спускаться в теснину: справа вплотную к ней подступал косогор, слева примыкал высокий кустарник, а за ним, на противоположном косогоре, начиналось картофельное поле, местами уже тронутое первыми заморозками. Горизонт перед нами сразу сузился.

Как только наша колонна втянулась в эту теснину, слева, из-за кустарника, грянул залп. Пули зацокали по броне, засвистели над головой. Мазаев просигналил флажками: «Делай, как я!», — и юркнул в люк. Вижу, как он разворачивает башню в сторону кустарника, слышу длинную пулеметную очередь. Как эхо, повторяю ее и я, а следом открыли огонь из других бронемашин. Над кустарником, срезая верхние ветки, зароились светлячки трассирующих пуль.

Стрельба прекратилась так же внезапно, как и началась. Ни с той стороны, ни с нашей больше не слышно ни одного выстрела. Приоткрываю люк башни и вижу: командир роты уже вышел из машины, перепрыгивает через кювет. Я спешу вслед за ним. Вместе пересекаем кустарник, выходим к картофельному полю. Взглянул вдоль борозды, и сразу оторопь взяла: один за другим в ней лежат солдаты, уткнувшись лицами в комковатую землю. На соседних бороздах — то же самое. Неужели сразу столько набили? Стреляли же все — я это видел — поверх кустарника…

Мазаев подходит к крайнему, слегка толкает носком своего сапога в стертый солдатский каблук. Солдат еще сильнее вжимается в землю.

— Вставай, вставай, вояка!.. Зачем землю носом пахать? — произносит Мазаев, помогая солдату, подняться. За первым встает другой, третий, и вот уже по всему полю понуро стоят польские солдаты в табачно-зеленых английских шинелях. Винтовки валяются на земле. Стоят солдаты молча, потупя взоры. О чем они думают? А может, страх сковал и парализовал их так, что в эти минуты они ничего не соображают? Вон как дрожит крайний, да и его сосед не меньше… Сколько лет здесь запугивали Советами, Чека, Красной Армией!..

— Почему стреляли? — строго спрашивает Мазаев, обращаясь к польским солдатам. И те сразу же заговорили, заговорили, перебивая друг друга, и трудно было понять их. Одно оставалось несомненным: их заставил стрелять офицер. Он, увидев наши бронеавтомобили, сказал, что они, советские бронеавто, не настоящие, а фанерные. Бегал тот офицер от одного солдата к другому, кричал, требовал, чтобы точнее целились.

Солдаты, приходя в себя, все ближе и ближе подступали к нам, толпились теперь вокруг, напирали со всех сторон. Как раз в это время случилось непредвиденное: конники, продвигавшиеся параллельно с нами, услышав перестрелку, повернули сюда. Весь полк, развернув эскадроны в линию, мчался теперь к нам, сверкая на солнце сотнями обнаженных клинков. Я был настолько зачарован этим зрелищем, что начисто забыл об опасности, которая могла последовать вслед за этим. Мазаев же с его мгновенной реакцией понял все. Он быстро выбрался из окружившей нас толпы польских солдат и выбежал навстречу нашим конникам, махая сорванным с головы танкошлемом. В нескольких метрах от него кавалерийский полк, как бурный поток, встретивший препятствие, вдруг раскололся на две лавины.

Один из кавалеристов поравнялся с Мазаевым, резко осадил коня и соскочил с седла. Обнимая нашего командира роты, он приговаривал: «Спасибо тебе, Маташ, от всех наших кавалеристов спасибо! Ты же помог нам избежать напрасного кровопролития!»

Как выяснилось потом, командир полка, обнимавший Мазаева, был его давнишним другом, жил с ним в одном доме в Староконстантинове.

…Много, много лет прошло с тех пор, еще больше разных событий промелькнуло перед моими глазами: радостных и печальных, больших и малых, военных и мирных. Неумолимый бег времени постепенно стирает их в памяти. А вот то, что произошло в 1939 году на картофельном поле, сохранилось в мельчайших подробностях. И если бы владел кистью художника, я бы по памяти нарисовал всю картину, точно воссоздал бы каждую деталь ее: и развевающиеся на лету гривы, и розоватые лошадиные ноздри, и резко выбрасываемые передние ноги, чуть согнутые в коленях, и отполированные шипы подков на копытах, и поблескивающие на солнце клинки, а на переднем плане — Маташа Мазаева, размахивающего танкошлемом, сорванным с головы.

Кто знает, может, вся эта картина так отчетливо врезалась в память потому, что потом — ни во время дальнейшего нашего похода, ни в боях с белофиннами, ни даже за четыре года большой войны, — я ничего подобного не видел? Были, конечно, моменты пострашнее, драматичнее, но, все-таки не такие…

…Наши бронемашины вновь катят по дороге. Вот и город Бучач. Он встречает нас цветами. Толпы празднично одетых людей запрудили все улицы — ни проехать, ни пройти. Мазаев пытается сойти с броневика, но его подхватывают на руки, качают. Мазаевский танкошлем, его темно-коричневая куртка взлетают над широкополыми серыми шляпами, черными котелками и пестрыми платками. Младший лейтенант Перевозный старается пробраться сквозь толпу, чтобы выручить Мазаева, но и его подхватывают, подбрасывают вверх. Ликование людей, вышедших навстречу Красной Армии, огромно, бесподобно. Остановись мы здесь надолго, на весь вечер и ночь, и не было бы конца братским рукопожатиям, расспросам…

А нам надо двигаться вперед. Наконец, Мазаев вырывается из толпы, одним махом взлетает на машину. Наша колонна идет дальше. Уже вечереет, сумерки сгущаются, темнеет. Тени ложатся на поля, стирают очертания строений, что попадаются то с левой, то с правой стороны дороги.

Сворачиваем к какому-то имению, темнеющему в стороне от дороги. Броневики один за другим останавливаются вдоль аллеи, что примыкает к большому саду. Оттуда тянет запахом спелой антоновки. Соблазнительный запах, тем более, что ни мы с Мазаевым, ни наши разведчики с утра ничего не ели: батальонная кухня где-то безнадежно отстала. Говорю об этом командиру роты.

— А к утру кухня, будем надеяться, подойдет, — вслух соображает Мазаев. — А пока придется разрешить разведчикам поужинать из пайков НЗ… А насчет соблазнов… можешь не беспокоиться — бойцы наши правильно воспитаны.

Ночь коротаем в бронемашинах. Я долго крепился, бодрствовал: как-никак, от танковых батальонов мы оторвались далеко, всякое может случиться. Но кругом было тихо, и под утро я, привалившись к остывшей за ночь броне, уснул…

Проснулся, когда уже совсем рассвело. Над приоткрытым башенным люком шелестела еще влажная от росы листва, ярко рассвеченная утренним солнцем. Выбравшись из башни, я увидел командира роты. Он уже успел умыться и даже побриться, стоял теперь возле соседней машины. Я подошел к нему, поздоровался и подивился тому, что после двух бессонных ночей командир роты был бодр и на лице его не нашел никаких следов усталости. Только вокруг глаз чуть заметнее проступили голубоватые прожилки, да на лбу, ниже танкошлема, отчетливее пролегли две приметные складки.

— Что нового? — спросил я старшего лейтенанта.

— Ничего особенного, — ответил он. — Связался по радио со штабом бригады. Приказано ждать подхода наших танковых батальонов.

Вместе мы обходим экипажи, разговариваем с разведчиками. Мазаев шутит и балагурит. Башнер Карпухин, с смугло-цыганским лицом и черными озорными глазами, сделал вдруг не в меру серьезное лицо, пожаловался Мазаеву:

— У меня, товарищ старший лейтенант, голова за вчерашний день вспухла больше некуда…

— Отчего ж так? — улыбнулся Мазаев, хорошо знавший этого шутника.

— От больших впечатлений и чрезмерных мозговых усилий, — с серьезным видом начал Карпухин. — Все, что за всю свою жизнь прочитал в книгах о капитализме, теперь увидел наяву, так сказать, в натуральную величину. В витринах магазинов и лавчонок — а их тут как грибов в дождливую погоду — товаров полным-полно. А трудовой люд ходит в домотканых свитках и холщовых портках. Попробуй-ка переварить это в голове, да еще за один день. Поневоле голова вспухнет.

— А вот сегодня видим перед собой еще одно наглядное пособие к политграмоте, — Карпухин кивнул в сторону помещичьего дома. — Вон сколько земли какой-то пан себе оттяпал. Колхоз на ней разместить можно. Он же, жадюга, один всей этой латифундией владеет. Жирный, очень жирный кусок. От такого, извиняйте, поносом можно изойти.

Грохнул взрыв дружного хохота. Разведчики, собравшиеся вокруг нас, смеялись от души и, пожалуй, не только тому, что сказал Карпухин — это видел, об этом думал каждый из них, — сколько от того, как сказал это Карпухин, всегда веселивший роту забавными байками; и в каждую из них, как я уже успел заметить, он вкладывал какую-то мысль.

— Загляни-ка в список, — сказал мне Мазаев, когда мы отошли дальше, — числится ли Карпухин в агитаторах?

Я сказал, что не числится: видимо, парторг и комсорг считают его неподходящим для такой серьезной роли.

— Неправильно считают, — сказал Мазаев, — неправильно. От умной шутки, доложу тебе, пользы больше, чем от длинной речи. Не зря у нас в Чечне говорят: аркан лучше длинный, а речь — короткая.

Разговаривая, мы неторопливо шли по аллее. Настроение было безоблачным, как и небо в это утро. Все испортил человек неопределенного возраста, в странной опереточной одежде, расшитой золотом, направлявшийся навстречу нам. Он шел странно, почти не сгибая ног в суставах, преисполненный важности. Я вначале принял его за помещика. Но человек, подойдя к нам, вдруг заговорил каким-то заученным языком.

— Молодой пан, — повторял он, — приглашает господ офицеров к себе в дом на завтрак.

Меня так полоснуло это «господ офицеров», воспринимавшееся тогда как обидное ругательство, что не сразу вдумался в смысл последовавших за этим слов. Если бы из-за угла или из-за куста раздался новый ружейный залп, я бы скорее нашелся, что делать и как поступить. А тут… приглашение к помещику?!. Я не знал, как ответить, Мазаев же, к моему большому недоумению, спокойно и с достоинством принял приглашение.

— Ты, конечно, пошутил? — спросил я Мазаева с робкой надеждой на то, что все это какое-то недоразумение.

— Нет, не шучу, — твердо сказал Маташ. — Идти нам надо хотя бы потому, что мы пришли сюда первыми. Первыми из всей Красной Армии. Пришли с самыми добрыми и высокими намерениями. Понимаешь?

Это я хорошо понимаю. И позови к себе в гости рабочий — пойду, пригласи крестьянин — тоже не откажусь. Но ведь приглашает… помещик, явный враг… Мы, комсомольцы тридцатых годов, любили подчеркивать, что видели помещиков и полицейских только в книжках на картинках. Гордились этим. А тут — черт знает что. Вчера в двух местечках самому пришлось обезоруживать полицейские участки, а сегодня вот должен идти к помещику… с визитом вежливости.

Все это я высказал Мазаеву, высказал с запалом, боясь, что он остановит меня. Но Маташ слушал, как всегда, спокойно, не перебивая.

— Да, должен идти, если дорожишь честью своей армии, — сказал он. — Если убежден в правоте того дела, которому мы служим. А нет — оставайся: пойду один.

Я знал, что это не пустые слова. Мазаев в самом деле пойдет один.

— Зачем нам этот сверхвежливый пан? — горячо отговаривал я командира роты.

Тот взглянул на меня каким-то особенным взглядом, который будто говорил: «Ну как ты, политработник, не можешь понять таких простых вещей?» Я призадумался: «Допустим, мы не пойдем к помещику. Как он это воспримет? Отказ, конечно же, сильно заденет его ясновельможную спесь, даст лишний повод думать о нас черт знает что, разумеется, не о нас с Мазаевым — обо всей Красной Армии. Может, командир роты и в самом деле прав? Да, пожалуй, прав. В его соображениях, кажется, больше здравого смысла…»

— Ну что ж, раз так, пойдем, — сказал я.

…Молодой хозяин поместья, улыбчивый и симпатичный с виду, ждал нас у входа в дом.

— Благодарю вас, господа офицеры, за любезное согласие навестить меня, — сказал он на чистейшем русском языке, церемонно раскланиваясь. — Заранее приношу тысячи извинений за то, что осмелился отвлечь вас от важных дел.

Мазаев в свою очередь поблагодарил молодого хозяина за гостеприимство, притом почти в таких же изысканных выражениях и с таким достоинством, что я прямо-таки удивился: откуда все это у него, человека прямого и порой даже резкого, взялось, будто до этого наш ротный только тем и занимался, что наносил визиты знатным господам?

— Прошу вас, господа офицеры, — хозяин широким жестом пригласил нас в дом.

Все двери были открыты настежь. Мы шли по коридорам и переходам, как по незнакомому лесу, куда-то в глубину дома. В начале нашего пути были заметны следы поспешных сборов: в коридорах попадались большие дорожные чемоданы, на стенах кое-где остались светлые прямоугольные пятна, где, как не трудно было догадаться, до недавних пор висели картины, в двух или трех местах мы заметили массивные позолоченные рамы, а полотна были неровно вырезаны.

— Не удивляйтесь, господа, — поспешил пояснить хозяин, — это отец мой вчера покинул имение, уехал в Румынию и взял с собой наиболее прилежных слуг. А без них мы, как видите, не успели навести порядок в доме.

На другой половине дома все осталось на месте: полы застланы мягкими коврами, на стенах — не прямоугольные пятна, а настоящие картины, в углах — чучела зверей и птиц. «Как в лучших домах Филадельфии», — всплыла в памяти где-то вычитанная или услышанная фраза.

Наконец, мы подошли к массивной дубовой двери, откуда-то тенью выплыл все тот же лакей, распахнул ее перед нами.

Мы оказались в просторной, правда, несколько сумрачной комнате, видимо, оттого, что окна были завешаны тяжелыми шторами из темного бархата.

— Прошу садиться, господа, — сказал хозяин, указывая на роскошные кресла. — Я вчера дважды слушал речь одного из ваших руководителей, — продолжал хозяин, кивнув на громоздкий радиоприемник. — Я, как юрист, с ним вполне согласен. Советы не могли отдать Западную Украину и Западную Белоруссию в кабалу Гитлеру.

— Впрочем, о политике потом, — вдруг прервал сам себя хозяин. — Не угодно ли господам офицерам разделить со мной скромный завтрак?

Только теперь я увидел небольшой столик на колесиках, уставленный бутылками и закусками.

— Спасибо, — кивнул Мазаев. — Но раз вы, господин юрист, начали разговор о политике, есть смысл завершить его. Так ведь?

— Разумеется, разумеется, — поспешно согласился юрист.

— Тем более, — продолжал свою мысль Мазаев, — наши точки зрения по затронутому вопросу, как я понимаю, почти совпадают. Вы изволили выразиться в том смысле, что вполне разделяете положения, высказанные вчера по радио. А мы и подавно согласны с ними.

Я слушал своего командира роты и, ей-ей, еле узнавал его.

Между тем хозяин заговорил о другом. Его, видите ли, удивляет и восхищает поведение советских солдат. Узнав вчера о подходе Красной Армии, он мысленно распрощался со своим домом, со всем имуществом. Он потрясает письмом, что пришло на днях из-под Варшавы. Его родственник пишет, что немцы разграбили, растащили имение, сожгли все постройки. Так, напоминает он нам, делали и наполеоновские солдаты в России. Так было всегда, когда армии вторгались на территорию других стран.

— Армия армии — рознь, — как бы между прочим, заметил Мазаев. — Красную Армию нельзя сравнивать ни с наполеоновской, ни тем более с гитлеровской армиями.

— Да, в этом я убедился теперь сам, — вскочил с места и забегал по комнате юрист. — Представьте, не поверил сегодня своим людям, когда они доложили, что в саду не тронули ни одного яблока, в птичнике — ни одной курицы. Сам пошел проверять.

— Поймите меня правильно, господа, — продолжал он, успокоившись и вновь усевшись в кресло. — Дело, в конечном счете, не в яблоках, не в курах… Явление само по себе бесподобное.

Мазаев хотел что-то сказать, но в это время в дверь постучали. Прибежавший посыльный сообщил, что нас разыскивает начальник штаба батальона. Мы распрощались с юристом и поспешили в роту. Возле командирской бронемашины с нетерпением прохаживался капитан Залман, похлестывая прутиком по голенищу запыленного сапога.

— Значит, в гостях у помещика тары-бары разводили, чаи гоняли? — раздраженно бросил он, когда мы подошли. — А тут вас приходится ждать, время даром терять. Роте приказано через час быть в городе Галиче, разоружить там польский авиационный полк.

Недели освободительного похода в Западную Украину промелькнули как один день. В моей записной книжке повторяются описания встреч с жителями сел и городов, похожие одна на другую своей праздничностью, сердечностью и восторженностью. Я пропускаю эти странички, из всех записей оставляю только три, как мне кажется, существенных, поскольку речь у нас идет не вообще об освободительном походе, а об одном из его участников — Маташе Мазаеве.