Прометей в танковом шлеме

ГЛАВА ПЯТАЯ

Зеленую тетрадь, в которой была переписана речь В. И. Ленина на третьем съезде комсомола, Маташ носил в сумке вместе со школьными учебниками. А в библиотеку поступили другие ленинские книги и брошюры. Одну за другой Мазаев изучал их. Нелегким было занятие. Порой приходилось одну и ту же фразу перечитывать несколько раз, пока смысл не становился понятным. Привыкший с детства до всего доходить самостоятельно, он искал в этих и других книгах ответы на все то, что больше всего волновало его, с чем сталкивала сама жизнь.

Прежде всего, юноше хотелось разобраться в прошлом и настоящем своего народа. Здесь многое было непонятным, загадочным и даже таинственным. Почему чеченцы и дагестанцы шестьдесят лет дрались с русскими? Кому нужна была эта драка, потребовавшая стольких жертв? Русскому, которого насильно оторвали от сохи, семьи и пригнали сюда умирать под пулями? Горцу, что безропотно подчинялся наибам, работал на богачей, а сам жил впроголодь, в темноте и невежестве? Конечно, нет. Их, братьев по классу, сталкивали иные силы, чуждые тому и другому. Книги подсказали Маташу, что царизм и держался на нехитром, но довольно коварном принципе: разделяй и властвуй. Царские генералы и чиновники умели разжигать вражду между народами, натравливать один народ на другой. Многие из них грели на этом руки, получали чины и награды.

Пожалуй, не менее выгодна была эта драка имаму и мюридам, князьям и ханам, муллам и купцам. В обособленных, отгороженных от всего мира горах им легче было сохранить свою власть, неограниченные привилегии, держать горцев в повиновении.

В юном сознании постепенно меркла романтика, в которую бывшие вожди племен и муллы так искусно облачали прошлое. По-иному Маташ смотрел теперь на обычаи и законы, веками царившие в горах, на легенды и сказания, поверья и предания, сохранившиеся в народе. Нельзя их брать полностью на веру, надо во всем разобраться, взять с собой то, что является эпосом народа, его нетленной поэзией, кодексом мужества и славы. Зачем нам те из них, в которых восхваляются князья и наибы, прославляются как боги на земле. Не такие уж они и боги, если снять с них оболочку. Не случайно же в самой их верхушке шла такая отчаянная борьба за власть.

Так было, но теперь всему этому пришел конец. Новое властно входит в жизнь. Советская власть принесла горцам свободу, возвратила плодородные земли, уравняла в правах со всеми другими народами. В аулах открываются школы на родном языке.

Почему же находятся люди, которые с такой отчаянностью сопротивляются этому новому? Ради чего они вооружаются, нападают на нефтепромыслы, железные дороги, поджигают здания Советов, убивают руководящих работников, комсомольцев, селькоров? Может быть, не ведают, что делают? Кое-кто, конечно, не понимает. Но те-то, кто стоит за их спиной, кто вооружает и подстрекает их, хорошо знают, что делают.

Оказывается, старое не сдается без боя. Народ, сбросивший рабство, строит новое не на пустом месте. Он берет с собой из прошлого то, что отложилось в памяти, традициях, легендах и преданиях, нравах и обычаях. Берет хорошее и плохое. Светлое и темное, доброе и злое.

Выходит, прошлое — это не только заросшие могилы предков, не мертвая тишина музеев и архивов. Прошлое, вместе с тем, и сильно действующее оружие. Образы предков по-разному входят в круг новой жизни — или помогают ее становлению, обнадеживают и подкрепляют нас в трудную минуту, или сопротивляются всему новому, цепко держась за прошлое. Все дело в том, в чьих руках это прошлое: честно добывающих свой хлеб или привыкших грабить других.

Осмысливая все это, Маташ вспомнил недавний случай. Группа комсомольцев изловила трех бандитов, спускавшихся с гор. Пока молодчиков обезоруживали и скручивали им руки, один из них, самый раскормленный и сильный, злой, как барс, вырываясь, не переставал выкрикивать что-то о заветах предков, о Шамиле и Хаджи-Мурате, об извечной вражде русских и горцев. Выпученные глаза его горели лютой ненавистью. Ребятам казалось, что человек этот сходит с ума, что вот-вот он набросится на людей и начнет их рвать зубами, как бешеный зверь.

Комсомольцы узнали этого матерого бандита. Молва о нем шла по всей Чечне. Люди говорили про него по-разному: одни с открытой ненавистью, другие — с презрением, а третьи — со страхом. На его совести было немало убитых, ограбленных, обездоленных и обесчещенных. Бандит был старшим сыном крупного богача, в отарах которого насчитывались тысячи баранов, а в сундуках — много золота.

Долго бушевал бандит. А когда стал утихать, Маташ спросил его, ради чего он убивает и поджигает.

— Мы, чеченцы, хотим жить, как жили наши предки, — выпучивая глаза, выкрикнул он, и розовая пена вновь выступила на его толстых губах. — Пусть нам никто не мешает!

— Кто тебе дал право говорить от имени всех чеченцев? — вскипел Маташ и, уже спокойнее, добавил: — Я тоже чеченец. И Али Ибрагимов. И Ибрагим Казалиев. И Абубакар Чапаев. И Магомед Мустапаев. Нас — тысячи. И мы не хотим жить по-старому! Не пойдем наниматься к тебе в батраки, как нанимались у твоего отца наши отцы.

Теперь, размышляя над всем, с чем сталкивала его жизнь, Мазаев начинал понимать, что в запальчивости сказал тогда далеко не все и, может быть, не самое главное. О какой извечной вражде русских и чеченцев говорил бандит? Не было и не могло быть этой вражды! В своей семье Маташ никогда не слышал ни одного плохого слова о русских. Наоборот, сколько помнит он, отец всегда дорожил дружбой с русскими, а мать с такой теплотой и искренностью пела им, своим детям, русские песни, учила их тем русским словам, что знала сама. Так было и в других семьях бедняков, которых знал Маташ. И разве он, Маташ, питает какую-нибудь вражду к своим друзьям, русским ребятам? Нет, врет бандит!

Так размышлял Маташ, читая книги Ленина. Порой ему казалось, что за книгой он один на один беседует с Владимиром Ильичем, советуется с ним; великий человек, до последней черточки знакомый ему по портретам, чуть прищурив свои добрые и мудрые глаза, смотрит на него, шестнадцатилетнего Маташа, учит разбираться и в прошлом, и в настоящем, и в будущем… Часто бывает так, что даже в близком тебе не сразу приметишь душевные сдвиги, накопление бесценных зерен человеческой мудрости, появление новых качеств.

Вскоре в жизни Маташа Мазаева произошли события, определившие его дальнейшую судьбу. В городе Грозном побывали секретарь бюро Северо-Кавказского крайкома партии Анастас Иванович Микоян, Климент Ефремович Ворошилов, командовавший тогда войсками Северо-Кавказского военного округа, его помощник и сподвижник по гражданской войне Семен Михайлович Буденный.

На встречи с ними собирались рабочие нефтепромыслов, жители горных и долинных селений. Приезжали туда и серноводские комсомольцы. Вот и теперь Маташ безотрывно и восторженно смотрел на балкон, где стояли гости, хотя плохо слышал, о чем говорили ораторы.

Юноша многое уже знал про боевые подвиги Климента Ворошилова, Семена Буденного, Михаила Левандовского, стоявшего рядом с ними. Со страниц книг, которые он читал, они почему-то вставали перед ним этакими чудо-богатырями, какими-то неземными, сказочными. А теперь он смотрел на них и не верил глазам своим: это же простые с виду и совсем-совсем обыкновенные люди. Ворошилов улыбался во все свое круглое краснощекое лицо, весело кивал кому-то из знакомых, друзей, а смуглый, скуластый Буденный изредка точно так же, как частенько делал отец Маташа, притрагивался к своим черно-смолянистым усам.

Пожалуй, эта земная простота, обыкновенность необыкновенных людей больше всего и будоражила душу Маташа. Выходит, для больших подвигов вовсе не надо родиться чудо-богатырем, могучим и всесильным. Это могут делать и такие, как он, Маташ Мазаев.

На митинге в Грозном в сознании Маташа раз промелькнула мысль: не стать ли военным? Промелькнула, будто мимолетная птичка. Сначала даже не задержалась. Однако вскоре прилетела опять, гостила уже дольше. А потом угнездилась основательно, на правах хозяйки, вытеснила все, что ей мешало.

Маташ запоем теперь читал книги о войне и военных.

Военная жизнь — беспокойная, тревожная, неуютная — все больше и больше привлекала его. Он уже видел себя, рослого, стройного, молодцеватого, впереди строя, в разведке, в лихой атаке, на приеме Наркома Обороны.

Впрочем, какие мысли не придут в голову шестнадцатилетнего парня? Тем более, до военной службы еще далеко, а выпускные экзамены на носу. Надо готовиться, готовиться основательно.

Маташ все еще не мог определенно решить: куда же ему идти после семилетки: то ли в сельскохозяйственный техникум, то ли в педагогический. Он и не догадывался, что судьба его предрешена.

Вскоре после экзаменов его вызвали в райком комсомола.

— Ты, Маташ, у нас самый политически подкованный, — сказал секретарь. — И на общественной работе проявил себя с лучшей стороны. Решили послать тебя в совпартшколу. Вот путевка.

Это была первая в его жизни путевка, выданная комсомолом. И, конечно, он не мог от нее отказаться, хотя намерение стать военным к тому времени окрепло. «Одно другому не помешает», — решил он.

В семилетке Маташ считался переростком. В одном с ним классе занимались ребята помоложе на 2—3 года. В совпартшколе он оказался самым младшим но возрасту. Рядом с ним сидели за партами уже вполне взрослые, нередко семейные люди. Коммунисты и первые в Чечне комсомольцы. Серьезные и строгие к себе люди. Маташ вначале терялся среди них, держался застенчиво. Но потом освоился. Тем более, что «старички» нередко обращались к нему за помощью. Польщенный таким вниманием Маташ охотно делился тем, что сам знал.

В совпартшколе учились не только по книгам. По заданию обкома курсанты участвовали во всех политических кампаниях, которые проводились в республике. Боролись против засилия кулаков и мулл, нередко ходили в засады против бандитов. Ездили в самые дальние селения и создавали там комсомольские ячейки, выступали с лекциями и докладами, проводили подписку на государственные займы, распространяли книги и газеты. Некоторых курсантов, и даже не закончивших учебу, посылали на партийную, советскую и комсомольскую работу. Годы учебы в совпартшколе пролетели незаметно. Маташ уже готовился начать работу в райкоме комсомола, куда при распределении должен был получить назначение. Но тут из Москвы в обком комсомола пришла путевка в Высшее техническое училище имени Баумана. Судили-рядили, кого послать. Надо было подыскать такого парня, который бы достойно представлял комсомол республики в таком известном на всю страну московском вузе. Выбор пал на Маташа Мазаева.

Друзья завидовали ему. Через каких-нибудь пять лет их земляк станет инженером. Как Саидбей Арсанов. Как тот молодой парень, что руководил работами на нефтепромыслах. Маташ будет жить в Москве, ходить в театры, музеи.

Мазаев не поддавался этому настроению: в Москву он едет не ради театров и музеев, а на серьезную учебу. Ему еще предстоит закончить рабфак, подготовиться к вступительным экзаменам в училище.

В доме суматоха: собирают в дорогу сына. Маташ впервые выезжает так далеко от дома. Дальше Грозного еще не доводилось бывать. Мать нет-нет да и смахнет непрошеную слезу.

— Не печалься, мать, — сказал ей отец. — Таков закон жизни: орленок, научившись летать, покидает гнездо, а подросший сын — отчий дом.

Маташ предчувствовал, что уезжает надолго, а быть может, навсегда. Ему хотелось оставить здесь какую-нибудь память о себе. Он сходил в лесопитомник, выбрал там три маленькие акации. «Посажу на улице, под окнами своего дома», — решил он. Посадив деревца, он попросил сестер Аминат и Есимат присматривать за ними.

Вначале Москва ошеломила Маташа своей огромностью, многолюдностью, стремительным ритмом. Все куда-то торопились, на ходу обменивались приветствиями и репликами. Как все это было не похоже ни на Грозный, ни тем более на Серноводскую! Маташ затосковал по родным, по ребятам, по милым местам: зеленым берегам Сунжи, застывшим вдали причудливым очертаниям гор — по всему тому, к чему прикипело сердце еще в пору детства. Юноша старался подавить в себе эти чувства, казавшиеся ему недостойными настоящего мужчины.

К счастью, и тосковать-то было некогда. Днем лекции, групповые, или, как тогда называли, бригадные, занятия, а вечером надо перечитать уйму книг и учебников, которые рекомендовали преподаватели. Маташ помнил наказ земляков-комсомольцев и старался учиться как следует.

Но не только занятость учебой отвлекала Маташа от воспоминаний о Серноводской, от переживаний и тоски по ушедшему. Гораздо сильнее действовала на него та особая атмосфера братства, что сложилась в студенческом коллективе. В общежитии поселились ребята со всех республик страны: грузины, армяне, башкиры, марийцы, узбеки, киргизы.

— В нашем общежитии, — шутили студенты, — географию Советского Союза можно изучить без учебника. Послушай внимательно рассказы ребят — и смело иди сдавать экзамены.

Соседнюю с мазаевской койку занимал веселый, никогда не унывающий паренек из Татарии — Мустафа Каиров. Маленький, юркий, он везде успевал и все знал. Маташу порой казалось, что Мустафа до отказа набит невероятными и весьма забавными историями.

Не проходило дня, чтобы он не рассказал Мазаеву три-четыре истории о злых, прижимистых кулаках и добрых, умных бедняках, о богатых невестах, безнадежно влюблявшихся в гордых и неподкупных бедняков и батраков. В его историях добро всегда торжествовало над злом, правда — над ложью, честность и справедливость — над корыстью и лихоимством.

Мустафа никогда не повторялся, и Маташу порой казалось, что вот-вот иссякнет запас этих историй, к которым он так привык. Однако запас не иссякал, а рассказы Мустафы становились все интереснее и значительнее. И тогда Маташ понял, что Мустафа не вычитал эти истории в книгах, не услышал от других людей — он их создает сам, когда возникает в этом необходимость. Они рождаются у него сами собой, как песни у птиц.

С другой стороны стояла койка Мухтара Султанбекова. Рослый, степенный казах отличался сдержанностью и основательностью суждений. Он не спешил, как Мустафа, высказать свое мнение, но зато все, что говорил, было веским и всегда к месту. Мухтар был старше Мустафы и пережил больше, чем он и Маташ. Несколько раз подручные бая, которому комсомолец объявил войну, стреляли в него — на теле Мухтара Маташ сам видел следы пулевых ранений. Однажды бандиты живым закопали комсомольца в землю. К счастью, к месту страшной расправы над комсомольцем подоспел отряд красноармейцев и разгромил банду. Красные бойцы, уже в который раз, спасли бесстрашного Мухтара, едва живого откопали его.

В восемнадцать лет батрак впервые познал азбуку в школе ликбеза. Научившись азам грамоты, Мухтар не расставался с книгами и учебниками. В двадцать три года он стал студентом известного на всю страну технического вуза, слушал лекции лучших профессоров, занимался в аудиториях, из которых вышли нынешние светила науки и техники.

Впрочем, у большинства студентов, приехавших сюда по комсомольским путевкам, биографии были во многом схожие. Как-то сама собой сложилась студенческая коммуна, веселая, дружная. Ребята не только занимались вместе и охотно помогали друг другу, но и сообща готовили себе еду, делились всем тем, чем располагали, вплоть до сорочек. Темно-синий бешмет Мазаева, который ему справили перед отъездом в Москву, побывал на плечах у каждого. А уж если кому-нибудь вздумалось сфотографироваться, непременно надевал этот бешмет с газырями, а фотографию посылал родным и невесте.

Еще в совпартшколе Маташ Мазаев начал готовиться к вступлению в партию. Но тогда это было отдаленной мечтой, а теперь стало близкой реальностью: секретарь курсовой партийной ячейки говорил с ним об этом, обещал написать рекомендацию, остальные рекомендации пришлют серноводские коммунисты, которые знают Маташа давно. Так что с этой стороны все было в порядке. Мазаева тревожило другое: готов ли он, комсомолец, к такому решающему в жизни шагу? Созрел ли он для этого? Сможет ли встать вровень с теми, кто вместе с великим Лениным готовил и совершал революцию, кто самоотверженно дрался на баррикадах, кто шел на каторгу и в ссылки? Как Николай Бауман, имя которого носят лучший в мире вуз и район столицы, кто на каждом шагу рисковал жизнью? Сумеет ли он повторить то, что сделали они для трудового народа, во имя его свободы и счастья? Хватит ли у него для этого силы воли, твердости характера, запаса мужества?

Так Маташ всматривался в себя с пристрастием и взыскательностью. К себе он всегда был строгим судьей, а теперь — в особенности. Он прекрасно понимал, что многое из того, о чем он вспоминал, повториться не может, и, конечно, не жалел об этом.

«Время необратимо, — рассуждал он. — Условия теперь иные. Но коммунист всегда остается коммунистом, частицей великой партии, ее верным бойцом». Конечно, сейчас нет необходимости под обстрелом подниматься на баррикаду. Но новое время выдвигает и новые задачи, требующие от коммуниста не меньшей, чем в те годы, силы воли, такого же твердого характера и еще большего запаса мужества. В стране идет великое наступление на вековую отсталость. Растет Днепровская гидростанция, закладывается крупнейший металлургический комбинат у Магнитной горы. Поднимаются корпуса новых тракторных и автомобильных заводов. Начинается перестройка всего уклада деревенской жизни. Крестьяне объединяются в колхозы. Кулака-мироеда — под корень.

Все это требует от коммунистов новых жертв и лишений. Старое, отживающее не сдается без боя. Кулаки, недобитые белогвардейцы, отпетые националисты с обрезами в руках нападают на тех, кто несет новое, прежде всего на коммунистов, комсомольцев, селькоров. Про это ежедневно пишут газеты. Об этом говорят и раны на теле его друга Мухтара Султанбекова.

А тут еще путаются в ногах разного рода оппортунисты, то правые, то левые, на всех перекрестках орут, угрожают, и надо многое, очень многое знать, обладать большим классовым сознанием и острым политическим чутьем, чтобы разобраться в запутанных лабиринтах слов и понятий, на которые так щедры всякие оппортунисты и уклонисты.

«Нет, у Страны Советов много врагов. Внутренних и внешних, — продолжал рассуждать Маташ. — Китайцы напали на КВЖД. Крестовым походом грозятся английские тори. В Италии хозяйничают фашисты. Воинствующие фашисты рвутся к власти и в Германии».

Значит, у коммунистов много дел и забот. И на долю его, Маташа Мазаева, вполне хватит. Сейчас он учится. Но пошлет партия в деревню проводить коллективизацию — охотно пойдет, не побоится ни кулацких обрезов, ни угроз, ни лишений. Ходил же он в засады против вооруженных банд. Направят на стройку — не откажется. Будет работать на совесть, как работал на субботниках в Грозном. А потребуется идти в бой — тоже не дрогнет.

Так проверял себя Маташ Мазаев перед вступлением в партию. Партийная ячейка, разбирая его заявление, нашла, что он достоин носить высокое звание коммуниста. Вскоре в Бауманском райкоме столицы он получил партийный билет. Это было в 1929 году.

1930 год, вошедший в историю как год великого перелома, стал поворотным и в судьбе Маташа Мазаева. Осуществляя огромные, невиданного масштаба задачи по перестройке народного хозяйства, партия не забывала об обороне страны, о пополнении командных кадров Красной Армии и Военно-Морского Флота проверенными, надежными и грамотными молодыми людьми.

В Бауманский райком партии вызвали группу студентов основных и подготовительных курсов училища. В их числе был и Маташ Мазаев. В райком пришли коммунисты из других учебных заведений района, с заводов и фабрик. Все как на подбор, молодые, крепкие, задористые. Кое-кто уже проведал, зачем их вызвали сюда. В коридорах разговор шел главным образом о лучших представителях новых военных специальностей: о летчиках, входивших в славу, о танкистах, особенно проявивших себя в боях на КВЖД. Но не забывали и артиллеристов, моряков, кавалеристов, пехотинцев. Говорили со знанием дела, взвешивали «за» и «против», а Маташ не знал, какую же из множества военных специальностей выбрать для себя, хотя в душе его ворохнулась и оттеснила все прежние планы мечта, зародившаяся еще на митинге в Грозном, когда он не отрываясь смотрел на Ворошилова и Буденного.

В кабинет вызывали по одному.

За столом рядом с секретарем райкома, год тому назад вручавшему Мазаеву партийный билет, сидел военный товарищ с тремя «шпалами» в малиновых петлицах и орденом Красного Знамени на широкой груди. На зеленом сукне гимнастерки орден горел, как в весеннюю пору цветок на альпийском лугу, что раскинулся вблизи Верхнего Наура… Это воспоминание, пришедшее сюда, в Москву, с родных и милых сердцу мест, как-то сразу приблизило к Мазаеву и этих людей, что пригласили его сюда, и то, о чем они сейчас поведут речь, окончательно утвердило его в мысли, что так и должно было быть.

— Садитесь, товарищ Мазаев, — услышал Маташ голос секретаря. — Знаете, зачем вызвали вас в райком?

— Догадываюсь, — ответил Маташ, и таким простым и будничным показался ему и вопрос, и этот ответ, и собственный голос. Все это так не гармонировало в его сознании с тем, что должно решиться сейчас, в этом кабинете.

— Вот и хорошо, — одобрил секретарь. — А как вы на это смотрите?

— Вполне положительно.

— Еще лучше, — улыбнулся секретарь одними губами и, посерьезнев, веско сказал: — Значит, решено. Пошлем вас в военную школу[3]. А в какую… — секретарь, немного помедлив, кивнул в сторону военного… — подумайте вместе с товарищем Дубинским.

Так Маташ Мазаев стал курсантом Киевской артиллерийской школы. Примерно через неделю вместо бешмета с газырями он надел гимнастерку точно такого же цвета, какую видел на военном товарище, только вместо ордена на ней горел значок «ГТО», а вместо «шпал» было золотом вышито три буквы «КАШ».

После многолюдной и шумной Москвы, к которой он уже успел привыкнуть, Киев показался ему очень тихим и спокойным городом. Из окон казармы, стоявшей на возвышенности, хорошо были видны лабиринты улиц и переулков, двух- и трехэтажные белые домики в центре и одноэтажные на окраинах, трамваи, обгоняющие извозчичьи пролетки и кареты. Город как бы утопал в зелени каштанов, тополей, лип, акаций и кленов, купался в ласковых солнечных лучах.

Хотелось поближе познакомиться с ним, побродить по его улицам, паркам и скверам, послушать мягкую и певучую речь украинцев. Но курсантская жизнь не была такой свободной, как студенческая. С утра до вечера занимались то на строевом плацу, то в учебных классах, то в артиллерийских парках. Вечера тоже были распланированы: то лекция, то диспут, то спортивное соревнование. Никогда еще Маташ не был так занят, как теперь.

Лишь через месяц курсантам-первогодкам удалось побывать в городе. Киевлянин Микола Коваленко повел Мазаева на Владимирскую горку. Вдоль аллеи стояли, подняв кверху чугунные жерла, старинные пушки, видимо, те самые, из каких били шведов под Полтавой. Маташ хотел остановиться возле них, рассмотреть их получше, — он уже кое-что понимал в артиллерии, — но Микола увлек его дальше, к самой круче.

— Полюбуйся, сын Кавказа! — сказал он, когда подошли к ограде. — Не одни твои горы красавцы. Здесь тоже есть на что посмотреть.

Внизу, под самой кручей, блестела серо-голубая лента Днепра, полукольцом огибавшая город. Сразу же за ней начиналась пойменная луговина, раскинувшаяся далеко-далеко, аж до самого горизонта.

Маташ, зачарованный этой удивительной картиной, молча смотрел на луг, на водную ширь — на все, что открывалось с этой горы его по-орлиному острому взгляду.

— «Чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит сквозь леса и горы полные воды свои. Не зашелохнет, не прогремит. Глядишь и не знаешь, идет или не идет его величавая ширина, и чудится, будто весь вылит он из стекла, без конца в длину, без меры в ширину, реет и вьется по зеленому миру», — взволнованно продекламировал Микола гоголевские слова и, положив руку на плечо Маташа, спросил:

— Здорово, а?!

— Очень, — согласился Мазаев.

— А вот здесь, — указал Микола на улицу, круто спускавшуюся к Днепру, — когда-то тоже протекала река. Летописцы рассказывают, что в ней во времена княжения Владимира Святославовича проходило крещение Руси. Отсюда и название улицы — Крещатик, по-украински Хрещатык, а горы — Владимирская. Понял?

— Читал об этом. Но тогда это было как-то далеко, отвлеченно, а сейчас, понимаешь ли, все воспринимается совсем по-другому, — сказал Маташ.

— Наш древний город — как мудрая книга, — продолжал Коваленко. — Каждый камень здесь — это история. Если хочешь, мы с тобой прочтем эту мудрую книгу. Будем ходить по музеям, улицам и каждый раз открывать страничку истории.

Маташ знал, что Коваленко пришел в артиллерийскую школу с третьего курса исторического факультета Киевского университета. Широта его познаний еще раньше, до похода на Владимирскую горку, удивляла Мазаева. Ему подумалось, что Микола происходит из какой-нибудь профессорской семьи, что его детство и юность прошли в тиши дедовской библиотеки. Нет, все оказалось не так, как думал Маташ. Микола вырос в рабочей семье, сам в пятнадцать лет пошел на завод, закончил рабфак, поступил в университет, а теперь вот добровольно перешел в военную школу.

«Ну и везет же мне в жизни на хороших людей! — думал Маташ, когда они с Миколой возвращались в казарму. — В детстве — Блохин, Арсанов, Казалиев, потом — Мухтар Султанбеков, Мустафа Каиров и десятки других друзей, которых встретил в Бауманском училище. И в военной школе, оказывается, таких ребят не меньше».

В самом деле, в батарее, где был Маташ, подобрались грамотные, весьма образованные по тому времени курсанты. Большинство из них пришли сюда из институтов и университетов, со старших курсов техникумов и рабфаков. Ребята, которые привыкли брать знания с боем, а потом щедро делиться ими с теми, кто их окружает. И как-то так получилось, что через год-полтора все они незаметно сравнялись в знаниях: те, что знали меньше, вобрали в себя все, чем богаты и щедры были их друзья, подтянулись к ним, хотя и те, разумеется, не стояли на месте.

Курсанты делились между собой не только тем, что хорошо знали и умели. Тут, в батарее, все было на виду, все делалось сообща. Обнажались недостатки, изъяны в поведении, во взаимоотношениях, привычках. Здесь не стеснялись сказать друг другу правду в глаза, прямо, открыто, но делали это необидно. Сложившийся крепкий партийный коллектив стал для каждого из них своеобразным оселком, на котором шлифовались характеры будущих командиров. Именно в этом коллективе Маташ понял, что он еще далек от того совершенства, к которому так стремился.

Товарищи уважали его за откровенность и прямоту. Бывали, правда, и случаи, когда свойственная ему горячность обнаруживала себя чрезмерно бурно. Но он, поймав себя на случайной несправедливости, переживал, находил в себе силу признать свою ошибку, искренне извиниться перед тем, в ком ошибся.

Как-то курсант Веселов пожаловался командиру, что не может заступить в наряд: у него внезапно заболел живот. Командир вместо Веселова послал в наряд другого курсанта. Мазаеву почему-то казалось, что Веселов схитрил, и он стал упрекать его в нечестности. А через несколько часов Маташ узнал, что в госпитале Веселову сделали срочную операцию от аппендицита.

«Вот те и на! — удивился Мазаев. — А я-то налетел на него, как ястреб. Теперь совестно ребятам в глаза смотреть».

Так после каждой «осечки» Маташ, обдумывая случившееся наедине со своей совестью, упрекал и корил самого себя. Корил и с каждым месяцем становился сдержаннее, строже к себе, взыскательнее к каждому своему слову и поступку. Без этого, считал он, командиру не обойтись.

Еще тогда, когда мальчуганом, взбираясь на гору со старшими братьями по самым крутым тропинкам, ни в чем не хотел уступать им, когда, еще плохо зная русский язык, читал книгу за книгой, Маташ выработал в себе настойчивость: решил — добился, наметил — достиг. Но иногда в его поведении терялась грань между настойчивостью и упрямством.

Соревнуясь друг с другом, курсанты учились в считанные секунды наводить орудие на цель. Мазаев добился виртуозности в работе механизмами наводки, но преподаватель огневой службы снижал ему оценки. Маташ возмущался про себя и, тая обиду, продолжал наращивать быстроту в работе. Скорость увеличивалась, а оценки снижались. Мазаев однажды вышел из себя, вспылил, быстро-быстро навел орудие и с досады толкнул плечом казенник. Преподаватель подошел, посмотрел в прицел, потрогал рукоятку подъемного механизма.

— Наконец-то догадался выбрать мертвый ход, — сказал он и поставил против фамилии Мазаева самую высокую оценку. — Ошибка-то пустяковая. Рядовому наводчику я бы подсказал. Но вы же, товарищ Мазаев, без пяти минут командир взвода. Поняли?

Да, Маташ Мазаев понял не только это, но и другое… Впрочем, на этот раз не так отчетливо, как на зачетных стрельбах. Наскоро подготовив расчетные данные, курсант принял решение открыть огонь по указанному квадрату.

— Я бы на вашем месте еще раз уточнил, — мягко и как бы между прочим сказал преподаватель.

Курсант торопился. Секундомер отсчитывал время, и Мазаев, не проверяя и не уточняя, подал команду на открытие огня. И, конечно, снаряды не накрыли цели.

После этого на каждой тетради Мазаев вывел: «Не путай настойчивость с упрямством». Срывы, конечно, были и после этого, но к окончанию училища их не стало. Как не стало и многих других черточек, вовсе ненужных командиру.

Весной 1933 года, успешно закончив артиллерийскую школу, он получил назначение в механизированную бригаду взвода артиллерийской разведки. Бригада находилась в Киеве, добраться до нее можно было на трамвае, но Мазаеву, как и другим выпускникам, предоставили первый месячный отпуск. Маташ приехал в Чечню, встретился с родными, друзьями.

Многое изменилось в станице с тех пор, как он уехал в Москву. Организовался крупнейший в республике колхоз имени В. И. Ленина, его председателем стал дядя Маташа — Нага Асуев, коммунист с 1920 года. Намного выросла комсомольская организация. Многие ребята из станицы ушли работать на нефтепромыслы, которые заметно расширились.

Месячный отпуск пролетел, как один день. Но Маташ не жалел об этом — его ждала интересная работа в артиллерийском полку.

Два года командовал взводом артиллерийской разведки. Отличился на больших киевских маневрах в 1935 году. Командующий войсками округа лично вручил ему подарок — кировские часы. В том же году лейтенанта Маташа Мазаева назначили командиром бронеразведроты 26-й танковой бригады, которая стояла тогда в городе Староконстантинове.

В этой роте я и познакомился со старшим лейтенантом Маташем Мазаевым в сентябре 1939 года. К тому времени он был уже вполне зрелым, сформировавшимся и опытным командиром. Рота, которой он командовал три года (один год Мазаев проучился на курсах усовершенствования командного состава в г. Ленинграде), славилась на всю бригаду отличной военной выучкой, боевой слаженностью и крепкой дисциплиной.