Прощанье с Родиной (сборник)

Конец

Крестовоздвиженский снова запел:

— Как хорошо, что из уха Зеленый гной не течет…

«Есть люди, которые обоссываются сразу, а есть, которые позже», — пришло в голову Крестовоздвиженскому, когда уже светало.

Крестовоздвиженский вдруг вспомнил молодость, соседей по коммунальной квартире, первую программу Всесоюзного радио, эстонского советского певца Георга Отса.

— Я ни семьи, ни дома не знал. Лазарь Пафнутьич меня воспитал, —

запел Крестовоздвиженский, скрывая рыданья.

Но лишь эхо финских бурых скал было ему ответом.

Настоящей веселости мало в нынешних молодых писателях, больше — истерики, деловитости.

— А кто это, товарищи, нам вдруг здесь разрешил материться? — делано, но громко удивился Крестовоздвиженский.

Но лишь эхо опять же финских бурых скал было обратно ему ответом.

Эпиграф к роману «Геронтоlove»:

Crestovozdvijensky, Crestovozdvijensky! I want to bring you the little balalaika[10].

— Эх вы, лю-у-ди! — только и успел выкрикнуть Крестовоздвиженский перед тем, как потерять сознание.

— Основа бессюжетности — бытие. Но что есть основа бытия? — снова мучался Крестовоздвиженский, выпивая с бывшим почтальоном Анатолием Гавриловым.

— А я полагаю, что любая идеология, требующая для своего существования гекатомбы трупов, — говно, а общество, ее исповедующее, извините за выражение, — прямая кишка, — спокойно парировал Крестовоздвиженский.

И замер огромный зал перед тем, как разразиться грозой аплодисментов.

— Коммунизм есть первая и, заметьте, не последняя попытка манипулировать чужим сознанием, — настаивал на своем Крестовоздвиженский, когда вернулся с митинга в защиту НТВ, где встретил немало знакомых, которые одни были страшно далеки от народа, а другие совсем к нему близко.

— Виноват ли в том еврей Иль литература, Что у нынешних людей Низкая культура, —

продолжал кривляться Крестовоздвиженский в знак протеста против попрания демократии и нарушения основных прав человека очередной кремлевской кликой.

Пожалуй, одно является несомненным: Крестовоздвиженский действительно был среди лиц, пострадавших от коммунизма. Не зря же его перу и голосу принадлежит следующая песня, за которую его преследовал КГБ:

Вместе весело ходить по конторам, По конторам, по конторам. И конечно же БУРИТЬ лучше хором, Лучше хором, лучше хором.

Ведь почти со стопроцентной уверенностью можно заявить, что, употребляя слово «контора», он весьма прозрачно зашифровал название зловещего учреждения, некогда размещавшегося на площади Дзержинского, ныне Лубянской площади, которое советский народ, изнывавший под игом тоталитаризма в ожидании Горбачева, Ельцина, Путина, Медведева и других вождей свободы, гневно именовал Конторой Глубокого Бурения. Все версии того, что слововыражение «бурить хором» имеет эротический оттенок, представляются нам некорректными.

— Дзержинский был поляк, чекист, мечтатель, козел, — приложив палец к губам, сказал Крестовоздвиженский, когда мы остались одни.

Да нет, что вы! Сами видите, что Крестовоздвиженский вовсе не был чужд песенной культуре, звукоподражанию, дружил с бардами Анпиловым, Кочетковым, Туриянским. Многие в Москве еще помнят, как он, повинуясь многочисленным просьбам, любил исполнить в кругу друзей это свое самое заветное и известное:

По улицам Третьего Рима Мы долго гуляли с любимой. Часы расставанья, минуты прощанья Для нас пролетели как мимо.

— Чегой-то весна никак не наступает, — вдруг загрустил Крестовоздвиженский. Но, правда, ненадолго.

— Негодяи! Хотят превратить Россию в помойную яму, страдающую манией чистоты и величия! — громко возмутился Крестовоздвиженский.

Международный семинар на тему «Крестовоздвиженский: антиобщественный образ мышления» собрал неожиданно большое количество участников и гостей со всех уголков нашей маленькой планеты.

«Он — душевный, практически гениальный человек. Но есть и у него одна маленькая слабость: любит голых женщин», — написал о Крестовоздвиженском в своих мемуарах один известный олигарх-политик, чью фамилию начальство недавно запретило упоминать в печати.

— Выдь на Волгу, WINSTON раздается, — запел любящий вычурные каламбуры Крестовоздвиженский. И тут же пояснил непонятливым потайной смысл своего пения, протестующего против недавнего факта бездуховности, выразившегося в рекламной раздаче дармовых сигарет жителям города Саратова.

— Ты, парень, неплохо написал свою статью о Джойсе, — заметил как-то Крестовоздвиженский бывшему инженеру-геологу Евгению Попову. — Но ты бы написал ее еще лучше, если бы не был столь сдержан в своих оценках и читал побольше художественной литературы. Понимаешь, старик… — глубоко задумался он.

Светало.

— Cкоро, ой как скоро вы меня не досчитаетесь на своем празднике жизни, — вдруг громко сказал Крестовоздвиженский бывшему плейбою Виктору Немкову.

Но он был неправ. Вернее, не до конца прав.

Высказался и Крестовоздвиженский.

— В тупых и бессмысленных пьянках прошла моя молодость, как у Максима Горького, — сказал он. — Далее я пил вполне осмысленно, и коммунисты здесь совершенно ни при чем.

И вдруг рассердился, ну просто ужасно, совершенно непонятно почему.

— Ленина с Гитлером на вас нету, суки! — прямо-таки орал он.

— Вот в том-то и проявляется ваша змеиная сущность, что вы уверили себя, будто любите меня, — нарочито громко, явно с эпатажными целями произнес Крестовоздвиженский.

Красавица лениво посмотрела на него и еле заметно усмехнулась.

Крестовоздвиженский писал:

«Мне приснился сегодня грандиозный сон, который я спешу предать бумаге для поучения творческой молодежи, чтобы он не ушел из памяти навсегда. Снился мне, быть может, роман, рассказ или просто многосерийный фильм с участием богатых новорусских актеров. Итак, компания новых русских молодых людей на черноморском, по-моему, побережье, в районе Севастополя во времена позднего брежневизма, ранней андроповщины или начала конца перестройки репетирует любительский спектакль на камнях, омываемых волнами Черного моря. Что-то такое, знаете ли, буффонадное, наше, постмодернистское. Какая-то классика в современной интерпретации, чтоб шиворот-навыворот, центонно и с намеком. В это время в бухте появляется огромная морская техника с вертолетами. Взрыв! В акваторию бухты тут же входит военный корабль (мы уже на корабле, и я случайно поднимаюсь на верхнюю палубу). Вижу, что корабль и не военный вовсе, а сугубо мирный. Скорей всего — круизный, с поющими и танцующими эстрадными звездами. И капитан корабля вдруг говорит неизвестной накрашенной старухе из попсы:

— Ну что, бабка, страшно? А в Афгании да Чечении не было страшно?

Какая-то зловещая реплика, подумалось мне, и еще мне подумалось, а не свалить ли мне отсюда подобру-поздорову, перевалившись через бортик в зеленую воду, но капитан (он, кстати, почему-то был одет не в морскую, а в сухопутную военную форму Советской армии) вдруг грозно спрашивает меня:

— Ты кто, мля?

— В данном случае актер, репетируем спектакль с разрешения начальства.

— А… А мы, вишь, тут бунт затеяли. За свободу, значит, мы…

— Что ж, тоже дело хорошее…

— Но вас мы не тронем, играйте себе на здоровье. Свободу будем на этот раз делать чистыми руками.

Вскоре их всех, естественно, арестовывают, наезжает большая команда советских, пока еще не перестроившихся гэбэшников, вершится следствие, метут всех подряд. В составе команды какая-то группа священников, не то католических, не то протестантских, которые все одеты в одинаковые черные пластмассовые сюртуки, выставив узкие шеи в черные пластмассовые прорези.

Арестованные обречены. «Оппозиция все они, новые власовцы все они, отщепенцы, и кара их ждет неминучая, слеза горючая», — говорит о них народ, который всегда прав.

А мы меж тем все репетируем и репетируем. Спектаклю все что-то мешает, но мы ведь стремимся к совершенству, не правда ли, и даже немножко радуемся, что премьера откладывается. Репетиции все продолжаются и продолжаются. Но также продолжается и следствие, потому что вокруг тепло».

«К чему бы все это? Зачем такой вещий сон? Севастополь — ведь это Крым, да?»

В знак протеста против бомбежек суверенной Республики Югославии Крестовоздвиженский сложил следующие примечательные, разящие наотмашь строки, про которые он говорил, что их очень трудно будет напечатать, несмотря на то, что цензура запрещена Конституцией:

У Мишеля Камдессу Член похож на колбасу. Потому я Камдессу Как увижу — обоссу.

А еще он говорил, что специально не употребляет вместо слова «член» другое слово, чтобы не выглядело слишком грубо. Однако не нашелся что ответить, когда его недавно спросили, кто такой Камдессу. Да и кто теперь это знает? А ведь Мишель до самого конца ХХ века был распорядителем Международного валютного фонда. Любому мог денежек дать, если бы захотел.

И это удивительно, но Крестовоздвиженский практически никак не откликнулся на бомбежку Израилем Ливана в 2006 году.

— Я ж все время пьяный, когда мне еще и писать, — неуклюже оправдывался Крестовоздвиженский, когда мы жаловались ему, что давно не слышали его замечательных стихов.

— Пойдем, дорогая моя, Нюхать клей «Момент», —

пел влюбленный пэтэушник.

Крестовоздвиженский утверждал, что сам это слышал и видел.

Крестовоздвиженский долго читал статью про какого-то фермера Сережу двадцати лет, который сначала разводил кур породы «кучинская юбилейная», потом разбогател, стал культивировать перепелов, фазанов. А потом Крестовоздвиженскому это надоело. Напился он водки да лег спать. И правильно сделал, между прочим!

Крестовоздвиженский раскрыл газету. Там было написано, что у него много денег, а будет еще больше.

По совести сказать, не любил Крестовоздвиженский консерваторию. Он говорил, что там торгуют спиртными напитками по спекулятивным ценам и вообще очень шумно. Крестовоздвиженский Родину любил, а не консерваторию.

Крестовоздвиженскому снился сон на литературно-эротическую тему. Много чего там было соблазнительного, но он был вынужден проснуться. Уж наступал ХХI век.

— А я полагаю, что сравнение большевиков со свиньями является оскорблением для этих милых хрюшечек, которых к тому же ежеминутно калечат и убивают на различных бойнях стран мира, — посуровел Крестовоздвиженский.

— Вы говорите про шведский остров Готланд? На острове Готланд, между прочим, эксплуатируемые шведские трудящиеся вынуждены глотать бензин и выдувать его в форме огненных шаров на потеху сытым аплодирующим буржуям, — отпарировал Крестовоздвиженский.

— Скажите, товарищ Крестовоздвиженский, а правда ли, что вы хоронили тетку Солженицына? — снова спросил какой-то неосторожный молодой человек.

Крестовоздвиженский в ярости вскочил и заново покрыл невежу площадной бранью.

— Вот вам, гражданин, беллетристика, похожая на игру в «Три листика», — подражая неизвестно кому, сказал Крестовоздвиженский бывшему начальнику цеха цветных кинескопов завода электровакуумных приборов Вадиму Абдрашитову.

— Бытие основы — бессюжетность. Но что есть бытие бессюжетности? — в сотый раз мучался Крестовоздвиженский, но бывший солдат Сергей Семенов и на этот раз сумел помочь ему ответом.

— Это — Россия. Она возвратилась в начало века, когда все оттуда уже давным-давно куда-то ушли, а на месте остались одни лишь хулиганы да дебилы. То-то удивляется Россия, что кругом одни уроды, вертит своими двумя головами по всем сторонам света, бедная, — взгрустнулось Крестовоздвиженскому.

— Снова заставляют жить в своей родной стране, как в гостинице, — ворчал он.

— Не знаю, не знаю ничего отвратительнее только что вымытой мокрой пепельницы, — в какой-то даже истерике нервно повторял этот любимец женщин, бывший биолог Владимир Салимон.

— А я знаю, — раздался спокойный голос Крестовоздвиженского.

— И я еще раз говорю: очки должны стоить дешево. Очки есть насущная потребность для множества людей, и поэтому спекуляция очками, заламывание за них огромных сумм являются преступлениями против человечества и должны быть сурово осуждены международной общественностью. Ведь есть же дешевые плохие очки. Следовательно: эти самые дешевые плохие очки просто-напросто нужно делать хорошо, и тогда все будет ОK, — заладил свое Крестовоздвиженский.

— Лебедь, между прочим, это всего лишь гусь с длинной шеей, — возразил Крестовоздвиженский бывшему физику Роману Солнцеву.

— А я вам говорю, что в Швеции нету грубостей, — настаивал Крестовоздвиженский. — Вот, к примеру, если ты что-нибудь у шведа спер, например велосипед, то он напишет тебе вежливое письмо: «Дорогой друг! Не могли бы Вы мне помочь найти мой велосипед»…

Так говорил Крестовоздвиженский. Но его, к сожалению, мало кто понял, бывший троцкист Борис Егорчиков принес самогону, и все, как обычно, перепились.

— Я в том шведском музее много чего видел, — громко рассказывал Крестовоздвиженский в присутствии болгарского поэта Георгия Борисова. — Например, скелет мужика, которого ранили в жопу восемь тысяч лет назад.

Ему и верили, и не верили.

— Я тоже мог бы так написать, может, еще и получше, да только у меня времени никогда нету, — горько жаловался нам Крестовоздвиженский после того памятного вечера в Центральном доме литераторов имени Фадеева, когда нас били на улице.

А бывший колхозник из Покровки Владимир Боер сказал:

— Мне кажется, что именно тогда он и сочинил эти свои знаменитые шутливые строки, являющиеся, как это сейчас утверждают многие его враги, камнем, летящим в огород «шестидесятников»:

Фаддей Фадеев вас приметил, А КГБ благословил…

— Качать Крестовоздвиженского! — выкрикнул, слегка заикаясь, бывший нефтяник Владимир Сорокин, еще не получивший тогда орден «За заслуги перед Отечеством» II степени, который он недавно получил.

— Ну и что? Ну, отпустил Ленин на волю Финляндию, отпустил Латвию. Ну и что? — упрямо настаивал на своем этот вечный спорщик, бывший слесарь-расточник Дмитрий Пригов.

— А то! — торжествующе захохотал Крестовоздвиженский. — То, что не надо мазать мир исключительно одной краской ночи! В конце концов, это ведь не Лаврентий Берия сочинил песню «Широка страна моя родная», а кто-то, я не помню кто.

И посуровело лицо Крестовоздвиженского, когда он узнал о многотысячной демонстрации против белорусского диктатора Лукашенки.

— У нас в стране такого в принципе быть не может, — сказал он, в упор глядя на бывшего революционера Захарку Прилепина.

— Ты ей — золовка, она тебе — свояченица. Я твоему мужу шурин, он мне — свояк. А если бы жива была наша матушка, она была бы ей снохой, а покойному батюшке невесткой… Русский язык нужно знать, если не хочешь прослыть евреем, — не удержался Крестовоздвиженский, который, впрочем, тут же пожалел об этом, сказанном бывшей школьнице Светлане Анатольевне Васильевой.

«Ночь. На поверхность сознания, как говно, выплывают самые важные мысли», — отметил Крестовоздвиженский в своем заветном дневнике, который он вел тайком от начальства, жены и человечества.

— Я еще тогда понял, что он сходит с ума! — громко и возбужденно заговорил Крестовоздвиженский, увидев в газете «Коммерсантъ» портрет нашего общего знакомого, ставшего членом Государственной думы.

— Вот будет смеху, когда на календаре появится цифра 2015 год! — снова размечтался Крестовоздвиженский и снова в самые трудные для страны и ее граждан времена.

— Да, действительно… Остров… Суша, которая поднялась из моря. Ну и как, спрашивается, на таком острове жить? А вдруг он опять под воду уйдет? А вот так жить: заливает — уходи где выше, там и спасешься, потому что второго Всемирного потопа Бог не обещал, — заключил Крестовоздвиженский, подходя к церкви, куда настоятелем недавно назначили бывшего журналиста «Огонька» Владимира Вигилянского.

— Куда, интересно, годы летят? — прошептал Крестовоздвиженский, глядя на себя в зеркало.

«Фу, помолиться бы да проветрить окна того помещения, где я все это вам пишу…» — Крестовоздвиженский задумался, поставил дату и… медленно порвал свое письмо бывшему врачу-психиатру Эдуарду Русакову в город К., стоящий на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан.

— Ведь это была исповедь теоретически мертвого человека, но мне теперь все равно. Берите меня, — грустно сказал Крестовоздвиженский вошедшим.

— Да, но если мужчина и женщина не трахаются, так им больше и нечего делать друг с другом! — запальчиво возразил Крестовоздвиженский бывшему египетскому князю Андрею Мальгину.

Все понимающе заулыбались.

— Никто не даст нам избавленья: Ни бог, ни царь и ни герой, —

неожиданно для себя завыл Крестовоздвиженский.

И тут же сильно смутился.

— Ночь! Волшебное слово, — шептал Крестовоздвиженский, другой рукой сжимая украденный в супермаркете окорок.

— Вы… вы — невозможный, — спотыкаясь, повторяла красавица.

Крестовоздвиженский украдкой поглядел на часы, хотя и так было понятно, что уже опять светает.

Крестовоздвиженский писал, озаренный каким-то неземным светом: «Светлое будущее! Глядеть в темноту из темноты — занятие малоперспективное, но чрезвычайно приятное: мерещится какое-то светлое будущее, какие-то черные птицы над Кремлем…»

— Каждый, кто чего-то хочет, непременно добьется этого, если ему поможет Бог, — наставительно сказал Крестовоздвиженский бывшему инспектору-искусствоведу Художественного фонда РСФСР Роману Горичу.

Ты не ругай сибиряка, Что у него в кармане нож. Ведь он на русского похож, Как барс похож на барсука. Не заставляй меня скучать И об искусстве говорить, Я не могу из рюмок пить, Я должен думать и молчать, —

цитировал по памяти Крестовоздвиженский забытые стихи забытого поэта Леонида Мартынова, медленно исчезая в пространстве и времени, как только окончательно закончилась перестройка и наступило непонятное.

Ну что же, Гдов дождался ответа. Вот этот ответ.

Здравствуй, дорогой друг Гдов! Зная тебя сорок лет, эти глаза не солгут, и ты услышишь от меня всю правду, только правду, ничего, кроме правды.

Я внимательно прочитал все вышенаписанное тобою, включая малохудожественный бред про какого-то Крестовоздвиженского, и пришел к грустному, но справедливому выводу, что ты окончательно оторвался от народа, за это имеешь теперь творческий кризис, а вовсе не кризис среднего возраста, за которым ты пытаешься скрыться, как за ширмой, как дитя, но Хабарова, брат, не проведешь. Знак твоего отрыва от народа заключается хотя бы в том, что ты, друг, не знаешь точно, что я действительно лежу в больнице, хотя и угадал это своей интуицией художника, которого я продолжаю высоко ценить, несмотря на то, что он теперь боится жизни и окончательно одурел, заколебался.

Да, я действительно был у одра смерти, когда меня два еврея доставили сюда на «скорой» и спасли, давая тебе тем самым наглядный урок упомянутой жизни со всеми ее сложностями, в частности, опровергая расхожее мнение, что бесплатная медицина теперь никого не лечит, а все евреи уже уехали куда глаза глядят, воевать с арабами.

Там была еще одна чудесная доктор Наташа, на этот раз русская, которая вставила мне катетер, после чего из меня фонтаном заструилась в потолок моча, и я вскоре стал практически здоров, что вынужден тщательно скрывать с далеко идущими целями, потому что у меня есть одна пламенная мечта. С Наташей я подружился, но вовсе не в том смысле, что ты сразу подумал о половых отношениях на кушетке. Я, во-первых, женат и блюду себя, чтобы в наши отношения с супругой не закралась ложь, во-вторых — еще не могу, а в-третьих — мы с Наташей много беседуем о Боге, медицине и религии. Ее религией является наука, а я с этим не согласен, хотя Наташенька — очень славный человечек, и в этом смысле я, в отличие от тебя, спокоен за будущее нашей творческой, креативной молодежи. Здесь, в урологии, и среди больных очень много умных, одаренных ребят, которые, продолжая дело отцов, весьма успешно косят от армии, дай им Господь дальнейшей удачи. В том смысле, чтоб они нашли себе место в жизни с хорошей зарплатой, как мещане при царе, которых в тот раз уничтожила красная сволочь, а на этот раз — руки будут коротки, потому что у гэбэшников — длинные.

Разумеется, эти новые хозяева, которые из коммунистов, комсомольцев да упомянутых гэбэшников, все украли и строят капитализм под себя и для себя. Ну, так на их месте точно так же поступил бы любой советский человек, включая тебя и меня, потому что все мы — единый народ, который навсегда сформировали большевики. Здесь тоже есть мудрость: во-первых, в России, сколько ни воруй, что-нибудь обязательно останется, во-вторых — так называемым «простым людям» тоже с такого пиршественного фуршета кое-что перепадает, вроде пива двенадцати сортов в бывшем посеалковом магазине, ну а в-третьих, читай сборник «Вехи», там все правильно написано, что любые следующие фюреры нации будут еще хуже, чем наличествующие на данный исторический отрезок времени. Прав был и Мао Цзэдун: винтовка рождает власть, а ветер с Востока действительно довлеет.

Лежа в больнице, ведь обо всем передумаешь. Я тоже вспомнил свое босоногое детство интернационалиста, проведенное в солнечном городе Баку, который теперь сугубая заграница, изгнавшая армян, курящая анашу и говорящая по-турецки. Ну да ладно — снявши голову, как говорится, не плачут! Тем более что анашу и раньше в Баку курили, в кинотеатре «Космос» висело объявление: «УШАГЛАР! АНАША ЧЕК МИИН. КИНОМЕХАНИКИН БАШЫН АГРЫИР!» Что в переводе означало: «Ребята! Не курите анашу. У киномеханика болит голова!» Я ведь в детстве много шалил, и сосед Карапет грозно предупреждал соседских детей про меня: «Дети! Не играйте с этим нечеловеком!» Где-то он теперь, этот сосед Карапет? Наверное, убили, а может, и сам умер. Он ведь и тогда, пятьдесят лет назад, был уже старенький… Ты спросишь, как герой мексиканского телесериала: «Ах, о чем это он?» А я тебе отвечу, как Аркадий Гайдар, расстрелявший хакасов в рамках мировой революции: «Спокойно, старик! Спокойно! Все идет по плану». У хакасов, кстати, сейчас толерантное возрождение национального самосознания в городе Абакане, где мирно соседствуют с ними русские, украинцы, немцы, поляки, венгры, цыгане и сектанты. Смотри глубже: ярчайшие представители кавказских народов служат по всей России в милиции, киргизы работают дворниками в Москве, таджики прославились в средней полосе как искусные копальщики ям и канав, молдаване кладут плитку, литовцы ставят хорошие театральные спектакли, тувинцы сначала выгнали из своей суверенной ТЫВЫ всех русских, а теперь зовут их обратно. Постепенно возродится и вся наша многонациональная многострадальная сторонушка, говорю я тебе, закрывая тем самым национальный вопрос и переходя к классовому.

Сам понимаешь, что о советской власти можно сказать либо ничего, либо только плохое. Но она, сама того не ведая, сварила, как в плавильном котле, посредством тюрем, лагерей, психушек и просто больниц, вроде той, где я сейчас лежу… создала при участии очередей, коммуналок, вытрезвителей, срочной службы в армии, домов отдыха с комнатами на шесть человек… выковала под сладостный бой новогодних кремлевских курантов единый, говорю тебе, народ. Где дворянин отрекается от предков, так называемый интеллигент, не чинясь, пишет донос КУДА НАДО, зек запускает космические ракеты, эстет служит в ЧК, мещанин философствует, рабочий поражает глубиной знаний, почерпнутых им из журнала «Огонек», крестьянин ворует с полей, верный ленинец по ходу PERESTROIKA становится министром-капиталистом, бандит Стенька Разин — меценатом, комсомолец — олигархом, и все они тоже есть тот самый народ, о котором всегда любили толковать различные идеологические жулики и от которого ты столь позорно оторвался.

Да, оторвался, вот даже и водку пить, видите ли, разлюбил. А между тем этот народ — у-ух! — он живет совсем автономной от государства и тебя жизнью, и надо только докопаться до его скрытых, тайных песен, плачей, сказок, сатир, как велел всем нам Ленин. Народ понемногу размножается, насколько позволяют его скромные силы, кушает киви, авокадо, приватизирует жилую площадь, работает так же хреново, как и раньше, однако коэффициент его полезной жизнедеятельности, согласись, гораздо выше, как ни странно, чем во времена стояльцев в шляпах на Мавзолее. Страна, признайся, не в застое находится, а в энергическом броуновском движении, лейтмотивом которого является «надо бы и мне чего-нибудь урвать, пока все окончательно не накрылось медным тазом». И еще признайся, что все сказанное мною для тебя отнюдь не новость, мы с тобой об этом много говорили, преимущественно в состоянии алкогольного опьянения.

Да ты и сам ведь, вместо того чтобы, как антисоветчик, сидеть в тюремном замке, пасти в Туруханске белых медведей или работать в Техасе на бензоколонке, имеешь в новом социуме статус ЛИТЕРАТОРА, повысил свое благосостояние с «Жигулей» до машины «Опель Вектра» 2004 года, воспитываешь жену, ребенка. Так что не гневи Господа нашего Иисуса Христа, переставай бояться жизни и, смело засучив рукава, принимайся за дальнейшее создание высокохудожественных реалистических произведений, связанных с гущей народной жизни неразрывными узами, как пуповиной.

Я вот тебе приведу маленький, но убедительный пример одного спасенного народом интеллигента, который у нас в палате все читал книжки М. Монтеня про философию да плакал, когда я в тяжелые годы тоталитаризма однажды лежал по блату в Яхромской психбольнице у Левы Тарана. Плачет и плачет. Особенно после того, как к нему придет на свиданку его нервная красавица-жена, вся в черном, как декадент. Сядут они подле друг друга, возьмутся за руки и плачут. А потом он плачет один, отвернувшись к стенке. И вот как-то подсел к нему другой наш сопалатник, грубый человек, телевизионный мастер, и говорит страдальцу:

— Я что-то не врубаюсь, браток, че ты все время плачешь?

Интеллигент еще пуще разрыдался и отвечает всхлипывая:

— Так я же алкоголик…

— Ну и что? — удивляется мастер. — Я тоже алкоголик. Тут все алкоголики. Щас нас вылечат, выйдем, маленько поживем, потом снова запьем и обратно в больницу, как круговорот природы.

— Так ведь, — стонет интеллигент, — семья страдает, деточки, жена…

— Да ты че гонишь? — не верит пролетарий. — Деточкам это все равно, а жене ты действительно на хрен не нужен, какой с тебя толк, но она ведет себя благородно. Ее ж на все сто кто-то уже трахает давно и гораздо лучше тебя, а она тебя, видишь, не бросает, как декабриста, ходит к тебе, мудаку.

— Вы… вы в этом уверены?

— В чем?

— Что она это… ну, как вы выражаетесь, трахается?

— Так а какая разница-то? Ты-то ведь тоже живешь в свое удовольствие. Ханку жрешь, чертей гоняешь, дай и другим пожить.

И высохли слезы у интеллигента, который после этого вдруг крепко сдружился с телевизионным мастером. И жена его как-то повеселела. И вообще — все стало если и не хорошо, то, по крайней мере, нормально. Интеллигента этого я недавно видел по телевизору в роли эксперта передачи про правильный коммунизм, который везде, во всем мире, строят неправильно, а телевизионный мастер работал у нас по ликвидации «жучков», когда я в начале 90-х шестерил в Соликамске у одного «красного акакия», которого потом ухлопали из «калашникова» злые люди. Жаль, конечно, Леву Тарана, которому действительно положено Царство Небесное, потому что Лева был хороший человек. Но ведь он уже навсегда умер, а ты-то временно жив пока! Так что живи и не менжуйся, не гневи Господа!

И вообще, кончай ты это дело, кризис-мризис! Коммунисты были, конечно, дураки, но даже они проявляли определенную толерантность, когда требовали от писателя изучать жизнь, шагать с нею в ногу. Я понимаю, что ты немного растерялся, как прозаик Юрий Олеша перед первым съездом Союза писателей или поэт Борис Пастернак, отобравший на этом съезде метростроевский отбойный молоток у какой-то юной бабы. И в этот сложный для художника (в данном случае — тебя) момент ему на помощь приходит народ (в данном случае — я). Стыдись! У меня нет твоего таланта и высокого общественного положения, когда зовут в Польшу или в Кремль жрать икру, у меня нет ничего, кроме коммуналки и горячо любимой жены, но я тем не менее весел и энергичен, как Ленин в первый день Октябрьской революции или полевой дрозд, описанный Тургеневым в «Записках охотника».

Эту вот именно веселую энергию, как сообщающийся сосуд, который мы учили в школе, я и хочу передать тебе в качестве христианской гуманитарной помощи, суть которой заключается в том, что тебе следует, отбросив мерехлюндию, сесть да и написать быстренько модное художественное произведение с таким вот жизненным сюжетом:

— на вилле нового русского висит пожелтевший фотографический портрет красивого человека с вытаращенными глазами. Это — прадедушка хозяина. Новый русский рассказывает, что прадедушка рассказывал своему сыну, как во время Первой империалистической войны он пытался уклониться от армии, и один ханыга научил его сильно покурить махорки с чаем.

Покурил. Пришел к доктору и стал жаловаться:

— Сильно бьется сердце. Не могу дышать полной грудью.

И дыхнул табачищем прямо в лицо медицинского работника. Ласковый буржуйский доктор в пенсне тогда ему говорит:

— Куришь, молодой человек?

А тот — родом из деревни и от робости глупо отвечает:

— Нет.

— Тогда все ясно, — еще более ласково говорит буржуй и дает ему направление в соседнюю комнату.

А там сидят за столом будущий белогвардейский офицер в чине подпоручика и его подручный унтер, которые зверски допрашивают раненого солдата, будущего большевика, что стонет, весь обмотанный бинтами.

Прочитал подпоручик бумажку и говорит прадедушке нового русского, забыв про будущего большевика, подозреваемого в дезертирстве:

— Выйди из комнаты.

Тот вышел.

— А теперь, — кричит через дверь, — заходи!

Тот заходит и видит, что посередине комнаты стоит торчком солдатский вещмешок с зелеными лямками, а в мешке том десять кирпичей.

— Надеть! — командует унтер.

Надел бедолага мешок, и поставили его будущие классовые враги к печке, велев развернуть ступни под углом 90 градусов. А между ступнями воткнули ему бокал, до краев налитый водкой.

— Расплещешь — прибавим два кирпича, выдержишь — спишем вчистую, — издеваются подпоручик с унтером над семнадцатилетним подростком из народа. И уходят в трактир разлагаться дальше.

И ушли. Раненый большевик тогда шепчет, разом прекратив стонать:

— Браток! Пропадешь ты, сгинешь ни за грош. Ты падай, падай!

И научил прадедушку нового русского постепенно наклоняться вперед, имея конечной целью чтоб грохнуться на пол и забиться в падучей истерике.

Прадедушка был смышлен, несмотря на молодость. Он так и сделал. Клонился, клонился, клонился вперед, но тут настала Великая Октябрьская революция, и подпоручика ухлопали под Перекопом, унтера зарубил конник Буденного, а этого самого новорусского прадедушку, служившего сначала в ГПУ, а потом в НКВД под началом этого самого «раненого», посадили в 1938 году на двадцать пять лет, но он просидел из них всего двадцать, после чего его реабилитировали, и он в конце дней своих возглавлял Совет ветеранов ЖЭКа № 41 Фрунзенского района города Москвы, сурово осуждая Брежнева за то, что неправильно строит коммунизм, и завещав правнуку изрядную сумму, на которую тот, собственно, и поднялся на закате коммунизма, превратившись из обычного фарцовщика в видного дельца «теневой экономики»…

…а буржуйский доктор в пенсне убежал через Владивосток в Харбин, но потом вернулся к родным березкам и закончил свои дни на общих работах в Джезказгане, который нынче оказался за пределами нашей милой Родины, в Республике Казахстан…

…а раненого большевика, обмотанного бинтами, расстреляли в том же 1938-м, и теперь его имя тоже занимает достойное место в списке жертв и палачей нашей доброй Родины…

…а я вот лежу в больнице с далеко идущими целями, потому что у меня есть одна пламенная мечта — получить высокое звание инвалида Второй группы, дающее массу мелких привилегий его носителю в новом социуме нашей щедрой Родины.

Суди сам, я, например, тогда смогу бесплатно парковать свою новую машину «Шкода Фелиция» где мне вздумается, несмотря ни на какие приказы начальства. Ты спросишь, откуда у меня, безработного, новая «Шкода Фелиция», и услышишь от меня всю правду, только правду, ничего, кроме правды: Я ЭТУ МАШИНУ КУПИЛ!

Обнимаю. Твой наскрозь больной Хабаров

P.S. И кончай ты сочинять все эти постмодернистские бредни типа как про Крестовоздвиженского, чей образ тебе явно не удался, потому что образ этот неясен, неопределен, никуда не зовет, ничего не отрицает, ничего не утверждает. Выкручиваясь, ты, конечно, можешь сослаться на спекулятивную теорию лукавого советского классика В. Катаева под названием «мовизм» или на модные ныне приемы мусорной литературы, именуемой «трэш». А я скажу, что стыдно тебе, профессиональному литератору, так относиться к любимой работе, если ты ее действительно любишь, а не выдаешь за подлинную суть ваших отношений свои духоупадочные представления о любви, убогие, как нынешняя массовая литература, являющая собой китч в виде настенного крашеного ковра с лебедями и замком, которые ковры были столь модны среди широких слоев низкооплачиваемого советского мещанства, а теперь являются предметами роскоши для нового быдла. Правду, только правду, ничего, кроме правды! А правда — это и есть любовь. Ты согласен?

P.P. S. Не проболтайся жене про Наташу, как ты это уже однажды сделал лет тридцать назад, когда мы были так молоды, открыты и доверчивы.

P.P.P.S. (Почти как КПСС). И все-таки нейдет у меня из головы Крестовоздвиженский. Меня вдруг осенило. Неужели импульсом твоей творческой задумки послужил идиотский, неостроумный НАРОДНЫЙ анекдот, рассказанный нам с тобою в 1965 году в аэропорту пос. Тура (Эвенкия), когда мы три дня пьянствовали в ожидании самолета, который должен был нас вывезти после практики «на материк». В роли рассказчика выступал геологический сезонный рабочий, то есть БИЧ, Олег Иванович, сын московского гэбэшника, спившийся танцор Ансамбля песни и пляски имени Александрова. Он говорил так: «При царе было много безобразий. В частности, однажды в один захудалый приход приехал один важный архиерей из столицы. А там служил в церкви на бедных ролях один скромный попик, с которым владыка учился в семинарии. И вот архиерей идет пышно после службы, окруженный богомолами, а попик забегает ему навстречу и говорит:

— Владыка, памятуешь ли меня?

— Не памятую, сын мой! Не памятую! — отвечает клерикал.

— Да мы ж с тобой вместе училися. Аз-буки-веди-глаголь-добро…

— Не памятую…

— Последний кусок хлеба делили, запивая ключевой водой. Памятуешь?

— Нет.

— А как Ефросинью-нищенку на двоих с ее согласия трахнули, помнишь?

Тут архиерей наконец-то раскрыл бедному попику объятия и трубно возопил:

— Крестовоздвиженский! Это, оказывается, ты, [нецензурное обозначение процесса совокупления] мать?!»

После этой громкой финальной реплики Олега Ивановича нас всех менты и повязали. Памятуешь?»

— Памятую, — пробормотал Гдов. — Всякую чушь жизни только и памятую. Шум времени, так сказать… А вот на рояле играть так и не выучился в свои шестьдесят девять лет.