Прощай, Мари! Злодейка для принца (СИ)

Глава 15. Их общее..

Он замирает на мгновение.

Мари не поняла его?

Зен медленно отстраняется — ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. В его взгляде нет ни насмешки, ни высокомерия.

— Что ты там себе напридумывала, льдинка, — произносит он тихо, почти шёпотом. Пальцы его нежно скользят по её щеке, стирая невидимую слезинку, которую сама Мари, вероятно, даже не заметила. — Я чувствую тебя, и ты невообразимо сложная загадка, Мари, которая в моих руках кажешься простой. Ты без масок и двойного дна, я не ищу судорожно подвох в твоих словах, милая.

Его ладони скользят по её рукам, поднимаются к плечам, осторожно развязывают завязки платья. Ткань медленно сползает с её плеч, обнажая кожу, на которой играют отблески светильника.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — шепчет он, видя её сомнения, как в открытой книге. — Ты — это ты, Мари.

Мари хочет что-то сказать, возразить, но он мягко прижимает палец к её губам.

— Предлагаю сделать вид, хоть на пять песчинок, Льдинка, что сомнений не существует.

— Зак… — начинает Мари, но голос дрожит, и она не может закончить фразу.

Он улыбается.

— Их нет. Все просто.

И снова его губы находят её, но на этот раз в поцелуе — не страсть, а нежность, не жажда обладания, а признание.

В жизни члена королевской семьи просто нет такого слова.

Просто.

Он сам не знал, зачем подобрал именно его в разговоре с ней.

Зен, касаясь мягких губ Мари, чуть развязал платье и медленно провёл ладонями по тонкой талии. Его прикосновения — сдерживаемая страсть. Он скользнул руками выше, к груди, и Мари невольно выдохнула, прижимаясь теснее к нему. Её пальцы впились в его плечи, будто искали опору в этом вихре ощущений.

В кузнице царила полутьма.

— Зак! — выдохнула она, когда он задел ее сосок.

Нет.

Это неимоверно злило.

Это не то.

Зен.

Он Зен Каэль Аструм.

Если бы он был с девушкой из дома развлечений, юной аристократкой или своей бывшей невестой Элизабет, ему было бы все равно. Но это не они. Мари что-то большее. То, что он не может потерять.

Пальцы Зена продолжали исследовать её тело, запоминая каждую линию, каждый изгиб.

Снова задел сосок.

Она ответила на его ласку, касаясь его спины и ощущая, как под рубашкой перекатываются напряжённые мышцы. Каждое её движение было естественным, искренним, без тени притворства или осторожности.

Маленькая искорка счастья поселилась в его сердце.

И тут он принял решение недостойное первого принца.

К черту пророчество. К черту слова Адама, что звучат без устали у него в голове несколько дней.

Он проведет два года с ней. Ровно до предсказанной ему смерти.

Она станет его женой и родит ребенка.

Не та, другая.

Мари.

Его Мари.

— Нарисуешь меня, льдинка? — тихо просит Зен, разомлевший после поцелуев и ласк. Не больше. На этом ненадежном столе и в грязной кузнице он бы никогда не взял свою льдинку. Для неё — только нежность и бережность.

Они перебираются в кабинет Диа — маленькое, но уютное помещение, отделённое от кузницы тяжёлой занавесью. В углу притулился дешёвый диванчик, обитый выцветшей тканью, но сейчас он кажется им самым потрясающим местом на свете. Зен усаживает Мари рядом, притягивая к себе под бок.

— Льдинка…

Голос его звучит чуть хрипло.

Она сидит, слегка растрёпанная, с пылающими щеками и сбившимися короткими волосами. Ему всё ещё непривычна их длина. В её глазах — лёгкая растерянность и что-то ещё: искра, разгорающаяся под его взглядом. Для него она как ромашка среди экзотических цветов: простая, чистая, но от этого ещё более прекрасная.

Зен протягивает ей пергамент и карандаш, наблюдая, как её тонкие пальцы касаются гладкого пергамента.

— Точно? — спрашивает она, слегка смущаясь.

— Да. Рисуй меня. Такого, каким видишь сейчас.

Она закатывает глаза и осторожно касается его губ в легком поцелуе.

Кивает, сосредотачиваясь.

Её взгляд скользит по его лицу, запоминая каждую черту: лёгкую щетину, тень от ресниц, едва заметную морщинку у виска. Карандаш начинает двигаться по пергаменту — робко, затем увереннее.

Зен наблюдает за тем, как она погружается в процесс, как губы её слегка приоткрываются от сосредоточенности. Ему хочется запомнить этот момент: её пальцы, скользящие по бумаге, свет, падающий на её профиль, тишину, нарушаемую лишь скрипом карандаша и шумом маленькой метели за окном.

Он хочет больше таких моментов.

С каких пор?

— Ты смотришь, — замечает она, не отрываясь от рисунка.

— Не могу не смотреть... — признаётся он. — На тебя.

Её щёки краснеют ещё сильнее, но она не отрывается от работы. Линии на пергаменте чётче проступают, обретая форму. Зен ощущает, как внутри него разливается что-то тёплое, едва уловимое.

Когда она наконец откладывает карандаш и передает ему рисунок, он словно замирает. На пергаменте изображен он, но не такой, к которому он привык. Не холодный, надменный и отстраненный, а живой, настоящий. Глаза полны нежности, а улыбка, которую он сам никогда не замечал, кажется ему совершенно новой.

— Ого, — шепчет он, проводя пальцем по линии своего лица, нарисованной её рукой.

— Это ты, — тихо отвечает Мари. — Сейчас.

Зен поднимает на неё взгляд, и в его глазах — благодарность, восхищение и что-то ещё, невысказанное, но ощутимое, как дыхание. Он наклоняется к ней, касается губами её лба, затем — виска, щеки.

— Льдинка, спасибо.

Они снова в водовороте поцелуев.

И на этот раз он чувствует ее смелость.

Еще робкую, но более открытую.

Раскрывающаяся страсть.

Он усаживает Мари к себе на колени и наконец сбрасывает мешающий плащ — тот соскальзывает на пол, оставляя их только в тепле собственных тел и приглушённом свете кабинета.

Завязки на платье ещё с прошлого раза еле держатся — Зен дёргает их, и узел распадается окончательно. Ткань расходится, обнажая плечи, линию груди, трепетный изгиб шеи. Он не торопится, разбирает на детальки каждое изменение в её дыхании, каждый лёгкий вздох, вырывающийся из приоткрытых губ.

Зен упивается её частыми, глубокими вдохами. Его пальцы скользят по коже, едва касаясь, будто проверяют, не растает ли она от прикосновения.

— Мари… — шепчет он, и в этом имени — вся нежность, на которую он способен.

Его ладонь медленно поднимается выше, касается нежной кожи бедра, приподнимает край панталон. Тепло её тела обжигает, заставляет сердце биться чаще, а дыхание — сбиваться. Зен целует её шею, медленно, почти благоговейно, оставляя на коже следы из тепла и нежности.

Мари дрожит — но он понимает, что не от холода, а от новизны ощущений. Зен замечает и любуется: её глаза полузакрыты, губы влажны, как она их облизывает в предвкушении.

— Ты не представляешь, как красива сейчас, — говорит, и голос его звучит глухо, сдавленно, будто слова с трудом пробиваются наружу.

Он провел по ее животу.

Почувствовал ее.

Как она сама обвила его ногами, как приспустилась и потерлась лоном об его уже каменное возбуждение.

Сжав её короткие волосы, он двинулся бедрами навстречу.

Пусть почувствует.

Хоть в одежде, хоть в чём, но пусть Мари почувствует это.

Их общее взаимное желание.

Мари жует поджаренный до корочки картофель и потрясающую рыбу с овощами, но не чувствует вкуса.

Она, кажется, вообще ничего не чувствует.

Всё притупилось.

После того, что случилось вчера с Закари на диване, Мари не могла перестать об этом думать. В её памяти всплывали откровенные, обжигающие сцены: как она без стеснения подавалась навстречу, как её губы искали губы Закари, а тело отзывалось на каждое прикосновение дрожью предвкушения.

Она помнила — до мельчайших оттенков — как звучали её стоны. Сначала тихие, едва уловимые, потом всё более откровенные, вырывающиеся из груди помимо воли, когда его ладони скользили по её спине, когда пальцы впивались в голую кожу, когда он сжимал её волосы, отводя голову назад, чтобы целовать ещё глубже, ещё яростнее.

Маааамочки!

Воспоминания опаляли изнутри, будто раскалённый металл. Мари закрывала глаза — и вновь ощущала тепло его тела, тяжесть его рук, прерывистое дыхание у своей шеи. Вспоминала, как теряла счёт времени, как переставала понимать, где заканчивается её воля и начинается его желание — потому что всё сливалось в единый поток, в неистовый порыв.

И самое пугающее — ей не хотелось забывать.

Не хотелось притворяться, будто ничего не было. Напротив — она жаждала повторить, горела желанием снова почувствовать. Всё это опять.

Особенно после того, как её удовольствие прервало жжение кулона.

Еле-еле оторвавшись от Закари, объяснила, что ей пора.

— Мари, ты согласна? — сбивают ее с воспоминаний.

Лилит аккуратно накалывает на вилку морковку, Мор делает глоток любимого свежевыжатого апельсинового сока, и они все, включая Элли, уже доевшую еду, смотрят на нее.

Мари неосознанно кивает.

Она не слышала, на что «согласна».

— Вот и прекрасно! — радостно восклицает Мор, и, кажется, Мари впервые видит ее такой радостной. Огонек сомнений рождается. На что она согласилась? И тут же, когда Мор продолжает, она получает ответ на свой вопрос. — Ты уже достаточно познакомилась с Итье и в целом с нашим миром, с его традициями, тебе будет легче на несколько дней после Новогодия заменить меня на аудиенциях, тем более уже сегодня к ночи смены года, согласно письму от самого императора, его сын посетит тебя… нас, — Мор запнулась, — чтобы исполнить пророчество.

Повисла тишина.

В чем суть пророчества Мари не говорили дословно.

Она хоть и уточняла несколько раз, прямого ответа так и не получила.

Слабая довольная улыбка мелькнула на лице хозяйки замка, когда она положила в рот еще кусочек запеченой рыбы.

Пророчество.

Мари надеялась, что слова о жизни принца были метафорой, а не буквальной правдой.

— Мор, ты превзошла саму себя, — выдохнула Лилит. — Это потрясающие сочетание рыбы и овощей, — она довольно облизнула губы. — Не была бы ты слишком занятой злодейкой, я бы позвала тебя к себе поваром. Сам принц бы потом утащил тебя в замок личным кулинаром.

Мари прыснула.

Что?

Это же шутка?

Широко раскрытыми глазами она посмотрела на Мор.

Неужели все эти потрясающие блюда готовила эта женщина, которая с грацией снежной королевы принимала гостей в зеркальном зале?

И тыквенный пирог? И то потрясающее рагу? И запеченый картофель?

Это шутка.

— Ты преувеличиваешь, — впервые Мари уловила в голосе Мор нотку стеснения.

— Не то чтобы я тебя прогоняла, Лили, — продолжила Мор, чуть смущённо отводя взгляд, — но ты ведь хотела собирать вещи. А ты, Пташка, — медитировать.

Слова прозвучали резко, словно щелчок хлыста. В воздухе повисла неловкая пауза, нарушаемая лишь тихим шелестом занавесок.

— Вперёд-вперёд! — Мор встряхнулась, словно отгоняя смущение, и её голос вновь обрёл привычную энергичность. — Доедаем и идём заниматься делом! Уже сегодня ночью сменится год — и к нам придёт долгожданный принц! Сегодня важный день!

Мари медленно отодвинула тарелку. Аппетит пропал. Мысли вихрем кружились в голове, пока она поднималась из-за стола. Движения были механическими, будто она действовала на автопилоте.

Во дворе она села на прохладную траву, закрыла глаза и глубоко вдохнула. Приняла удобную и уже привычную позу для медитации.

Только сейчас она осознала, почему Мор с самого начала настаивала на обретении «душевного спокойствия». В их безумной ситуации это звучало почти абсурдно — но, видимо, имело смысл.

Медитация правда помогала собраться.

Двор замка, где Мари обычно медитировала, сегодня казался особенно тихим. Воздух был пропитан предвкушением — словно сама природа затаила дыхание в ожидании полуночи.

Медленные, размеренные вдохи и выдохи должны были успокоить её — но вместо этого лишь обостряли нетерпение. Образ Закари вспыхивал снова и снова: его улыбка, взгляд, прикосновение…

Тишину разорвал чёткий стук каблуков.

Мари вздрогнула, открыла глаза — и увидела Лилит. Та стояла в нескольких метрах, словно сошедшая с полотна художницы: грациозная, уверенная, с этим неуловимым блеском в глазах, который всегда заставлял окружающих чувствовать себя неловко.

— Милая, держи, как обещала.

Лилит подошла к маленькому столику, за которым обычно наблюдала за её медитацией Мор, и аккуратно положила на него книгу.

Мари молча кивнула, разглядывая рыжую демоницу. Где-то у входа в замок маячила её помощница, нервно перебирая вещи в руках. Она помахала Мари на прощание — жест получился скомканным, будто она сама не знала, уместно ли это.

И она решилась.

— Лилит, я… — Мари сглотнула, чувствуя, как слова застревают в горле. Она набертся смелости спросить, что не сделала ранее. — Я не понимаю. Зачем Мор всё это делает? Пророчество? Принц? Призывает меня?

— Совсем скоро всё поймешь, милая, — кивнула Лилит, задумываясь и как то грустно добавила. — Мор скована условностями и не свободна, не держи зла на нее, Мари.

Наверное, да.

Не стоит держать зла.

Если она отпустит все претензии к Мор, станет ли легче?

Ведь именно благодаря Мор она познакомилась с Закари, с Тоби… С новым миром в конце концов.

— Удачи тебе, — Лилит улыбнулась, пытаясь её подбодрить. — Помни, ради чего ты всё делаешь, и не теряйся.

Мари зависла на пару минут...

Что значит это «не теряйся»?

Когда фигура её растворилась, Мари поднялась, подошла к старинной книге и бережно открыла её потрёпанные страницы. Пальцы скользили по желтоватой бумаге, пока она не нашла нужную главу — ту, что рассказывала о способе отрастить волосы.

Интересно.

Не колеблясь, она отрезала прядь своих волос. Движения были резкими, но точными: она воспользовалась тонкими нитями, а затем, начертив на земле руну, положила прядь в её центр. После этого Мари произнесла заклинание — дословно, как было написано. В этом мире магические формулы напоминали замысловатые скороговорки, и пользовались ими крайне редко.

Прядь волос вспыхнула — и мгновенно обратилась в пепел.

Согласно тексту, волосы должны были отрасти в течение нескольких часов — медленно, постепенно. Вздохнув, Мари решила, что всё-таки в магии есть своя польза. В её мире пришлось бы ждать не несколько часов, а несколько лет, чтобы волосы отросли до прежней длины.

Мари вновь села на своё место и закрыла глаза, пытаясь погрузиться в медитацию. Но слова Лилит, словно назойливое эхо, продолжали звучать в её сознании, разжигая тревогу.

Она прокрутила последнюю фразу Лилит.

И что-то лопнуло в ней.

Она тут не ради Зака!

Мари тренировалась не ради него. Не ради того, чтобы растаять в его объятиях, забыв обо всём на свете. Не ради этих головокружительных поцелуев, от которых сердце замирает.

Она хочет вернуться домой.

Перед глазами вспыхнули образы: Ас, её вечно серьёзный, ругается с полицейским у зеркала; Биби, её любимый питомец, ждущий у двери… Тёплый свет кухни, аромат подгоревшего пирога, что она готовила на прошлый Новый год.

Что-то внутри неё надломилось.

Не боль, не отчаяние — а ясное, холодное осознание.

Сегодня — та самая ночь. Ночь смены года.

Мари твёрдо решила: она отдаст браслет Тоби. Попрощается с Заком. Навсегда.

Это не будет легко. Но это необходимо.

Вечер окутал замок дымкой, словно набросил на него полупрозрачный саван. Воздух пропитался пронзительной прохладой и терпким запахом приближающейся снежной бури — где-то вдали ворочались тяжёлые тучи, а первые робкие снежинки, будто разведчики, начинали кружиться в ледяном вихре.

Мари куталась в плащ, чувствуя, как нервные мурашки бегут по спине. Она знала — время на исходе.

Она отлучилась из замка ненадолго — лишь чтобы завершить последние дела. Сердце билось в груди неистово, отсчитывая мгновения.

Кузница встретила её приглушённым светом горна — оранжевые отблески играли на стенах, создавая причудливую игру теней. В полумраке силуэтом вырисовывался Тоби: он склонился над наковальней, сосредоточенный, погружённый в работу. Закатанные рукава обнажали предплечья, испещрённые пятнами сажи и металла.

Она замерла на пороге, вдыхая густой запах раскалённого железа и древесного угля.

— Тоби… — её голос прозвучал тише, чем она рассчитывала, почти растворившись в шуме.

Он резко обернулся. В глазах — сперва удивление, потом тёплая, почти детская улыбка, которая всегда заставляла её сердце сжиматься от нежности.

— Мари? Что ты…

Она приложила палец к губам, взглядом указывая наружу. Он кивнул без слов, отложил инструменты, которые до этого тщательно чистил, и вытер руки о грубую тряпку.

Они вышли через боковую дверь, свернули в узкий переулок между домами.

Ветер усиливался, пробираясь под плащ, заставляя Мари ёжиться от холода — но не столько от зимней стужи, сколько от тяжести разговора.

Она достала из-за браслет — тот самый, найденный в лаборатории.

— Возьми, — она протянула его Тоби, стараясь не выдать ту бурю, что бушевала внутри. — Спрячь.

Тоби нахмурился, осторожно взял браслет, повертел в пальцах. Металл тускло мерцал в скудном свете.

— Что это? Откуда? Какой ещё случай, Мари?

— Ты его спрячешь и никому, слышишь, никому, даже Закари, не показываешь, — её голос стал твёрже, почти металлическим. — Ни слова. Ни намёка.

Во взгляде Тоби мелькнуло не просто беспокойство — испуг, но он кивнул, сжимая браслет в ладони.

— Я понял. Никому.

Мари опустила глаза, собираясь с силами.

— Ты его продашь. Спросишь у людей, где найти ломбард. Скажешь, что у тебя есть пара сиклей и ты хочешь купить матери серёжки в подарок. Не упоминай браслет. Когда останешься в ломбарде, затребуешь сумму в четверть той, которую назовёт человек. Остальное оставишь ему за молчание. И скажешь, что отец велел тебе продать старый браслет матери и сам проверит, сколько ты за него получил, — она запнулась, но продолжила твёрже, глядя ему прямо в глаза. — Понял?

Тишина.

Тоби медленно кивнул. Нижняя губа задрожала, но он стиснул зубы.

— Мы больше не встретимся, — выдохнула Мари, и эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и необратимые, словно тяжёлый якорь.

— Ты уходишь от нас? — голос Тоби дрогнул.

— От кого? — не поняла Мари.

— От меня и Зака? — нахмурился Тоби, в его глазах мелькнула тень обиды, почти детская растерянность. — Из-за меня?

— Нет, милый, нет, — покачала головой она, и в её голосе прозвучала нежность, которой она давно не позволяла себе. — Мне пора к себе домой. Туда, где меня ждут. Где меня любят.

Не говоря больше ни слова, Тоби шагнул вперёд и крепко обнял её. Его руки дрожали, но хватка была сильной.

— Спасибо, — прошептал он, уткнувшись в её плечо. — Вы первая, кто не отвернулся. Я бродил по городу несколько дней, и никто, кроме вас, Мари, не обратил на меня внимания. — Его голос сорвался, и он неожиданно перешёл на уважительное «вы», словно пытаясь воздать ей должное за всё, что она для него сделала. — Спасибо.

— И тебе, Тоби, и тебе, — тихо ответила она, отстранившись лишь настолько, чтобы поцеловать его в лоб. — Я верю, что ты найдёшь своих родителей, и всё будет хорошо.

— Верите? — в его глазах вспыхнула искра надежды.

— Угу, — кивнула она с лёгкой улыбкой. — Верю.

— Тогда и я буду верить, — он шмыгнул носом, но в его голосе уже звучала решимость. — Что найду их и вернусь к любящей семье. Что моя мама, как Матильда, печёт блинчики на завтрак, а папа у меня сильный и всегда защищает свою семью и честный, как дядя Диа. Может, у меня даже есть старший брат, как Шон, Мари, да?

Она кивнула, и её улыбка стала теплее. В этот момент она поняла: она даёт ему не просто надежду — она даёт ему цель.

— Конечно, Тоби.

Крупица надежды не помешает Тоби, ведь именно она помогает найти путь домой и не заплутать по дороге.

Они обнялись и стояли так несколько минут. В этот холодный вечер двое одиноких сердец нашли друг в друге тепло и поддержку. Наконец, Мари мягко отстранилась.

— Где Зак? — спросила она, стараясь, чтобы её голос звучал ровно.

— Он в пекарне, тут идти пять минут, — ответил Тоби, вытирая рукавом слёзы. — Пойдём, я провожу тебя.

— Нет… Тоби. Я… сама.

Эти слова дались с трудом — словно каждый слог приходилось вырывать из себя. Мари понимала: ей нужно собраться с духом. Упорядочить мысли. Набраться сил, чтобы произнести самое тяжёлое: «Прощай».

Она шагнула вперёд, погружаясь в прохладный вечерний воздух. Ноги сами несли её по знакомой улице в сторону пекарни, но разум отказывался подчиняться.

Как сказать ему всё это? Как облечь в слова то, что рвёт душу на части?

Слова рассыпались песком сквозь пальцы.

Мари свернула в узкий переулок. Ещё несколько шагов — и она выйдет на торговую улицу. А там… там уже совсем близко. Совсем чуть-чуть — и она увидит Закари. И скажет ему то, что должна. Скажет, потому что скоро она попадет домой.

Но судьба, словно насмехаясь над её хрупкой решимостью.

Сначала — едва уловимый шорох за спиной. Затем — резкое движение, хватка чужих рук, впивающихся в плечи. Мир перед глазами взорвался ослепительным белым сиянием, которое поглотило её целиком.