Прощение

22

ЭБИГЕЙЛ

Я открываю дверь, чтобы войти в свою галерею, уже скучая по Дэйну. Он ушел по делам всего полчаса назад, но я ощущаю его отсутствие как оторванную конечность.

Моя зависимость от мужа определенно вредна для здоровья, поэтому я решила провести воскресенье самостоятельно.

Команда кейтеринга проделала хорошую работу по уборке галереи после торжественного открытия вчера вечером, но я все равно хочу проверить помещение лично. Я могла бы подождать до понедельника, но мне не терпится потратить больше времени на построение своего нового бизнеса. После ссоры с матерью я продала восемнадцать картин. Мне нужно разобраться с бухгалтерией и логистикой доставки, прежде чем я снова смогу посвятить день своему искусству.

Я улыбаюсь про себя. Это замечательная проблема.

Мне до сих пор с трудом верится, что люди хотят покупать мои работы. В результате я с удовольствием займусь бумажной работой.

Я захожу в свой кабинет в задней части галереи, но мне не удается включить свет. Грубые руки хватают меня сзади, одна зажимает мне рот, чтобы заглушить мой потрясенный крик. Что-то острое вонзается мне в шею, и ужасно знакомое ощущение снотворного, просачивающегося в мой организм, вызывает панику в моем сердце.

- Нам нужно поговорить, малышка Эбби.

Низкое рычание дяди Джеффри преследует меня в темноте.

Темнота сохраняется, когда я открываю глаза. Я усиленно моргаю, пытаясь осознать тот факт, что нахожусь в сознании. Я подношу руку к лицу, но вижу только чернильную черноту.

Затем ощущается сырой запах, пробуждающий память о запахе.

Мне снова девять лет, и я в ловушке. Призраки смеха моих старших кузенов эхом отдаются в моих ушах. Я вытягиваю руки, и мои пальцы соприкасаются с холодной толстой металлической дверью.

— Нет! — стону, упираясь в нее. Замок снаружи гремит, но дверь не поддается.

Мои кузены втолкнули меня сюда и заперли старый замок. Они сказали мне, что призраки солдат-янки обитают в этих камерах под Элизиумом. Ледяной палец скользит по моему позвоночнику, один из этих призраков касается меня. Их злобная аура окружает меня, и моя грудь сжимается, чтобы заглушить крик крайнего ужаса.

Я бешено мечусь в замкнутом пространстве, мои ногти ломаются о грубые кирпичи, которые окружают меня с трех сторон, втискивая в крошечную коробку. Здесь недостаточно кислорода. Я не могу дышать.

Мои кулаки ударяют в дверь, и металлический грохот разносится по моей призрачной камере.

— Выпустите меня! — мой голос высокий и тонкий. — Выпустите меня!

Решетка на двери со скрипом открывается, и маленький квадратик желтого света обжигает мне глаза.

— Ты не выйдешь оттуда, пока не поймешь, в чем смысл.

Голос дяди Джеффри. Не моих кузенов.

Мои мысли путаются, и я изо всех сил пытаюсь удержаться в настоящем. Я больше не тот испуганный ребенок.

Но я в такой же беспомощной ловушке, как и она, когда они заперли меня здесь и оставили кричать в темноте на несколько часов.

— Что, по-твоему, ты делаешь? — мне удается прохрипеть. — Ты не можешь держать меня здесь.

Все, что я вижу от своего дяди, — это пару ледяных голубых глаз и выступающие от ярости скулы.

— О да, я могу. Ты останешься там и подумаешь о том, что ты сделала с этой семьей.

Я трясу головой, чтобы избавиться от призрачных рук, которые хватаются за мое лицо, пытаясь вернуть меня во тьму и отупляющую панику.

— Я не сделала ничего плохого, — шиплю я. — Если ты сталкиваешься с последствиями своих отвратительных действий, это твоя вина.

Его глаза вспыхивают. — Ты собираешься отказаться от мерзкой истории, которую рассказала тому репортеру, — настаивает он. — Тогда я подумаю о том, чтобы выпустить тебя оттуда, когда ты научишься вести себя лучше.

Мои кулаки ударяют в дверь в порыве чистой ярости, и он отступает на шаг.

— Это мама подговорила тебя на это? — требую ответа. — Выпусти меня, или вы все пожалеете об этом.

— Твои мама и папа уехали сегодня утром на ранчо в Монтану. Они не вернутся, пока ты не разберешься с беспорядком, который заварила. Я позабочусь о том, чтобы ты подчинилась.

Я обнажаю на него зубы в первобытном вызове. — Ты никогда больше не прикоснешься ко мне. Я скорее убью тебя, чем позволю причинить мне боль.

Он усмехается. — Я не собираюсь поднимать на тебя руку. Я никогда не причинял тебе боли, Эбби.

Мои кулаки ударяют в дверь, и я бросаюсь на него, как будто могу разорвать его на части.

— Ты надругался надо мной! — кричу. — Я была ребенком. Твоя родная племянница. Ты больной кусок дерьма, дядя Джеффри, и теперь все это знают. Ты никогда не причинишь вреда другому ребенку. Я тебе не позволю.

— Будь ты проклята! — гремит он. — Ты пытаешься погубить меня, но я этого не допущу. Ты возьмешь свои слова обратно.

— Никогда, — киплю я. — Это ты должен гнить в камере. Если мне когда-нибудь удастся раздобыть доказательства, которые мне нужны, чтобы упрятать тебя за решетку на всю оставшуюся жизнь, я это сделаю. Если ты думаешь, что сейчас страдаешь, просто подожди, пока я заставлю тебя заплатить за то, что ты похитил меня и запер здесь.

— Ты будешь сидеть в темноте и думать о том, что натворила, — говорит он с извращенным отеческим неодобрением. — Я вернусь, когда ты станешь более сговорчивой.

Решетка захлопывается, отрезая мой единственный источник света. Темнота давит на меня сокрушительной тяжестью.

Я кричу от ярости и ужаса, снова и снова ударяя кулаком в дверь.

Но все, что мне удается, — это разбить костяшки пальцев о неподатливый металл. Жгучая боль меня не останавливает. Я превратилась в саму себя, дикую, управляемую инстинктами выживания. Я не могу перестать бороться. Я не могу перестать пытаться сбежать.

Ледяные пальцы моего призрачного сокамерника хватаются за мои волосы, оставляя холодные линии на затылке. Я вздрагиваю и кричу, наваливаясь всем своим весом на дверь, но безрезультатно.

— Эбигейл! — голос Дэйна приглушен тяжелой дверью, но я мгновенно узнаю своего темного бога.

— Я здесь!

Он пришел за мной. Он обещал, что всегда будет.

Я благодарна за маячок, который он вживил в меня все эти недели назад. Никто и никогда не сможет забрать меня у него.

— Я нашел ключ, — кричит он в ответ. — Я вытащу тебя.

Старый ключ поворачивается в замке, и затем свежий кислород наполняет камеру вместе с благословенным светом. Я бросаюсь в ожидающие объятия Дэйна. Он заключает меня в крепкие объятия, обхватывая мой затылок и прижимая мое лицо к своей груди. Он тяжело дышит, как будто бежал всю дорогу из Чарльстона, чтобы добраться до меня.

— Я с тобой, — обещает он. — Ты в порядке. Ты в безопасности.

— Я хочу уйти, — говорю я в спешке, хватая его за руку, чтобы потащить к выходу. — Я больше ни минуты не могу оставаться в этом доме.

Он не двигается с места. Все его мощные мышцы практически вибрируют от какого-то невидимого напряжения.

— Кто тебя туда засунул? — рычит он.

— Дядя Джеффри. Он хотел убедить меня рассказать прессе, что я все выдумала.

— Он прикасался к тебе? — вопрос едва внятен.

— Нет. Он просто пытался напугать меня, — я не могу подавить дрожь. — Он знает, что мне здесь не нравится.

Это сильное преуменьшение, но я не хочу тратить время на обсуждение этой конкретной травмы, нанесенной моими старшими кузенами-садистами. Я просто хочу пойти домой с Дэйном.

— Где он сейчас?

— Я не знаю, и мне все равно. — я тяну Дэйна за руку. — Пожалуйста. Мне нужно уйти.

Я хочу вылезти из собственной кожи. Каждая проходящая секунда в этом кошмарном доме вызывает у меня зуд, как будто токсичность моего прошлого ощутимо раздражает мою плоть.

— Хорошо, голубка, — говорит он, его голос смягчается до более мягкой интонации, которая успокаивает меня. — Мы возвращаемся домой.

Наконец-то он позволяет мне вывести его из ужасного подвала. — Сюда.

Мы поднимаемся по кирпичной лестнице, промозглый запах исчезает из моих ощущений по мере того, как воздух над землей становится свежее. Я делаю глубокий вдох, радуясь притоку чистого кислорода.

Но страх сковывает мою душу, и мои шаги ускоряются, когда я врываюсь в оружейную. Стены, обшитые деревянными панелями, украшены старинным оружием всех эпох за последние несколько столетий, а в центре комнаты возвышается бильярдный стол. Справа от массивного камина находится подсвеченный шкафчик с виски, а по другую сторону каминной полки открыт хьюмидор для сигар.

Я замечаю, что дядя Джеффри, должно быть, где-то рядом, в тот момент, когда слышу тошнотворный треск.

Дэйн дергается в мою сторону, затем падает. Зеленый бильярдный шар откатывается от его неподвижного тела, алое пятно отмечает белую полосу вокруг его середины. Кровь начинает растекаться по кремовому ковру под головой моего мужа.

Я выкрикиваю его имя и падаю на колени, но прежде чем я успеваю дотянуться до него, жестокие руки хватают меня сзади.

— Я возвращаю тебя туда, где тебе самое место, — рычит дядя Джеффри, оттаскивая меня от Дэйна.

Он не двигается.

Мой вопль ужаса наполняет оружейную, и я бьюсь в удерживающих руках моего дяди.

— Успокойся, — предостерегает он. — Я позабочусь о том, чтобы он выжил, если ты просто сделаешь, как я говорю.

Мы почти у лестницы. Он собирается бросить меня обратно в камеру. Ужас скручивает мои внутренности, но я заставляю себя перестать сопротивляться. Дэйну нужна помощь. Мой дядя может сделать с ним все, что угодно, пока он без сознания. Ничто не помешает ему убить моего мужа.

Никто, кроме меня.

— Я буду сотрудничать, — говорю я в отчаянии. — Я сделаю все, что ты захочешь.

Темный лестничный колодец зияет передо мной, и яростный рев эхом отражается от кирпичного коридора.

Руки моего дяди отрываются от моих плеч, я оборачиваюсь и вижу, что Дэйн борется с мужчиной постарше. Он крупнее моего дяди и намного сильнее, но правая сторона его лица залита кровью, а зеленые глаза слегка расфокусированы.

Дядя Джеффри наваливается на моего мужа всем весом, прижимая его к полу. Его кулак врезается в челюсть Дэйна.

Дэйн снова замирает, и дядя Джеффри вскакивает на ноги. На мгновение мне кажется, что он снова бросится на меня, но он бросается к камину, хватаясь за один из мечей, которые служат извращенным украшением над каминной полкой.

Я не останавливаюсь, чтобы подумать. Я хватаю со стены старинную винтовку времен гражданской войны. Он больше никогда не выстрелит, но штык по-прежнему острый.

Мой вызывающий крик — боевой клич, и я бросаюсь на человека, который причинил мне столько страданий. Он поворачивается ко мне лицом, бледно-голубые глаза расширены от шока. В его поднятой руке меч, но я быстрее.

Штык вонзается ему в живот, кромсая плоть и жизненно важные органы. Он ревет в агонии и пытается увернуться от моей атаки.

Но он все еще держит меч. Он по-прежнему представляет угрозу для Дэйна.

Я выдергиваю лезвие и наношу новый удар, вонзая его прямо в грудь моего дяди. Он падает на колени, его челюсть отвисает, когда он смотрит на меня снизу вверх.

Мои губы обнажают зубы в злобном рычании. — Ты не причинишь вреда моему мужу. Ты больше никогда никому не причинишь вреда.

Я поворачиваю винтовку, и лезвие разрывает его черное сердце.

На мгновение его тело застывает, а затем он падает на винтовку. Мои пальцы сжимают оружие, и я опускаюсь на колени под его мертвым весом на штыке.

— Теперь ты можешь отпустить его, Эбигейл.

Уверенные, элегантные пальцы Дэйна сжимают мои, побуждая меня выпустить винтовку.

Я мгновенно бросаю это и обнимаю его с резким криком облегчения.

Он мягко успокаивает меня. — С тобой все в порядке. Он больше не представляет угрозы.

Я отстраняюсь, чтобы обхватить его щеки обеими руками. Его кровь смачивает мою ладонь. Она течет из глубокой раны у него на лбу медленным ручейком.

— Ты ранен! — восклицаю я. — Где твой телефон? Я вызову скорую.

Его пальцы перебирают мои волосы, приковывая меня к нему. — Я в порядке, — обещает он. — Это выглядит хуже, чем есть на самом деле. Раны на голове сильно кровоточат.

— Но ты был без сознания, — протестую я.

— На несколько секунд, — успокаивает он меня. — Мы не можем вызвать скорую помощь, иначе на территорию приедут власти. Мне нужно навести порядок в этом беспорядке.

Мой взгляд находит моего мертвого дядю. Я просто смотрю на его тело несколько секунд и понимаю, что не чувствую ни малейшего огорчения или раскаяния.

Он собирался причинить вред Дэйну, и я остановила его.

Он причинил мне боль, и я заставила его заплатить за это.

Никто больше никогда не пострадает от его жестоких рук.

Я поворачиваюсь к Дэйну. — Что нам теперь делать?

Он с благоговением проводит пальцем по форме моего фиолетового локона. — Моя храбрая Эбигейл, — хвалит он. — Мне нужно подлататься. Потом я уничтожу улики. Ты можешь подождать снаружи в моей машине. Я разберусь с этим.

Я качаю головой. — Я не оставлю тебя. Ты медицинский работник, но ты ранен. Я буду рядом, если понадоблюсь тебе.

Его губы кривятся в кривой улыбке. — Моя жена такая жестокая. Как скажешь, моя королева.

Десять минут спустя рана на голове Дэйна перевязана, и на его лице больше нет крови. Он быстро обработал рану с помощью аптечки первой помощи, которую мы нашли в ванной на первом этаже. Теперь, когда его глаза полностью сфокусированы, и он может идти по прямой, не шатаясь, я успокоилась.

Мы возвращаемся в оружейную. Дядя Джеффри после смерти кажется меньше, уменьшился. Темная фигура, преследовавшая меня в ночных кошмарах, побеждена: он из плоти и крови. Подвержен ошибкам.

Я убила своего личного монстра.

Дэйн движется неторопливыми шагами, его поза расслаблена, и мертвец его совершенно не беспокоит. Он подходит к хьюмидору и выбирает сигару. Затем он достает из шкафчика бутылку виски.

Я поднимаю бровь, глядя на него. — Мы празднуем?

— Мы отпразднуем позже, — успокаивает он меня. — Я уничтожаю улики.

Он затаскивает тело дяди Джеффри в одно из зеленых кожаных кресел рядом с барной стойкой.

Он наливает на два пальца виски в хрустальный бокал, прежде чем наклонить его так, чтобы алкоголь пролился на изуродованную грудь моего дяди. На маленьком столике рядом с креслом лежит выброшенная газета, и Дэйн ставит на нее пустой стакан. Его пальцы разжимаются вокруг бутылки, и она разбивается об пол.

Я слегка вздрагиваю от звука бьющегося стекла, но не говорю ни слова протеста. Я просто смотрю, как он зажигает сигару и кладет ее на газету. Бумага скручивается, когда начинает гореть. Дэйн ждет, пока пламя лизнет старинный деревянный стол, прежде чем опрокинуть его. Пролитое виски действует как катализатор, и огонь распространяется на пропитанный спиртом кремовый коврик.

— Пошли, — громыхает он, поднимая окровавленный штык. — Мы выбросим это в реку на обратном пути в Чарльстон. Где блок предохранителей?

— Сюда.

Его рука обвивает мою, и мы оба выходим из оружейной.

Менее чем за две минуты мы отключили электричество и выбрались из дома. Дэйн ведет меня к своей машине, но я останавливаюсь и оборачиваюсь.

— Подожди, — прошу я.

Кажется, он знает, что мне нужно. Его рука ложится мне на плечо, прижимая меня ближе, пока мы наблюдаем, как оранжевое свечение в оружейной становится ярче. Требуется несколько долгих минут, чтобы огонь распространился по первому этажу. При отключенном электричестве власти не смогут сообщить о том, что помещение горит. И семьи, жившие на плантации, уехали с отвращением, когда моя история стала популярной.

Рядом нет никого, кто мог бы остановить разрушение исторического особняка, где веками творилось зло.

Пламя постепенно охватывает кошмарный дом, который я привыкла называть домом. Огонь очищает, выжигая токсичность моего прошлого из моей души. Я смотрю, как все это горит, запечатлевая эту сцену в своей памяти, чтобы потом нарисовать ее как напоминание о том, что я свободна. Я выжила.

Когда от дома остается не более чем пылающий скелет самого себя, я, наконец, обращаюсь к Дэйну.

— Все кончено. Я готова отправиться домой.

Он смотрит на меня своим проницательным зеленым взглядом, и пламя отражается в глазах моего темного бога. Наступила ночь, но бушующий огонь придает его душераздирающим чертам свирепый рельеф.

— Я люблю тебя, Эбигейл.

У меня перехватывает дыхание, а сердце сжимается до боли.

— Ты не обязан так говорить, — протестую я, хотя тоска сжимает мою грудь.

Его руки обхватывают мое лицо, так что я оказываюсь в ловушке его благоговейного объятия. — Я люблю тебя.

— Дэйн...

Его горящие глаза вспыхивают. — Я серьезно. Я никогда в жизни не имел в виду ничего большего. Я не думал, что способен на такие чувства, но я действительно люблю тебя. Я был трусом, что не сказал этого раньше. Может быть, это одержимость на грани безумия, но я предпочитаю называть это любовью.

Мое сердце переполняется, моя любовь такая же навязчивая, как и его. — Если это безумие, то я не хочу здравомыслия, — заявляю я лихорадочным шепотом. — Я тоже люблю тебя, Дэйн.

Он прижимается своими губами к моим в голодном, диком поцелуе, как будто хочет проглотить мое признание в преданности.

Пока мое болезненное прошлое сгорает дотла позади нас, я поглощена мужчиной, который является моим будущим. Моя семья. Мое все.