Простите, ректор, но теперь вы тролль!

Глава 2

— Зараза… — пробормотал он, глядя на меня с такой жгучей ненавистью, что становилось страшно. — Сладкосердечник?

Я кивнула. Бонни растерянно замерла с коробкой пластинок от горла в руках. Латимер выхватил из кармана носовой платок, прижал к лицу — пальцы, усеянные серебряными кольцами, тряслись так, словно его громом ударило.

— Да, сладкосердечник, — ответила я. Поставила пузырек ровно, накрыла фильтр чистой салфеткой. — Что не так?

Латимер отпрянул в сторону, по-прежнему прижимая платок к лицу. В его глазах сейчас плескался невыразимый ужас, словно я пролила не несколько капель травяной настойки, а большую бутылку хлебного вина.

— Сладкосердечник с биараном! — пробубнил он. — Вы понимаете, что натворили?

Мы с Бонни переглянулись.

— Кендивар! Есть у вас кендивар?

Кендивар был новым препаратом — создан он был для того, чтобы отменять злонамеренные чары, но я понятия не имела, зачем он понадобился ректору. Никаких злонамеренных чар я не творила.

— Раскупили, — пролепетала Бонни. — Новая партия еще не пришла…

Латимер вздохнул и рухнул на пол без чувств.

Мы с Бонни бросились к нему: каким бы противным ни был ректор, помочь ему — наша первейшая обязанность. Пузырек нюхательной соли под нос, несколько капель настойки цветолома на виски, и вот Латимер зашевелился на полу и открыл глаза.

Увидел меня.

Заорал:

— Отойди! Прочь! Немедля!

Я шарахнулась от него в сторону, не понимая, чем заслужила такие теплые душевные слова.

— Что с вами, господин ректор? — Бонни уставилась на Латимера, как испуганная сова, глаза были такие же круглые. — Что случилось?

Латимер нахмурился и вдруг застонал, словно его тяжело ранили. Расстегнул сюртук, рубашку, стянул одежду, освобождая плечо, и мы увидели, что кожа на нем сереет и покрывается трещинами.

— Свят, свят! — воскликнула Бонни. — У вас Каменный недуг?!

Я никогда не видела Каменного недуга, только слышала о нем. Если человека проклинает Хозяйка гор, могущественный дух, то проклятый постепенно превращается в камень. Наверно, запах сладкосердечника в сочетании с биараном как-то активировал спящее проклятие.

Мне сделалось стыдно. При такой болезни человек превращается в громадное каменное существо, вроде тролля. Я, конечно, не испытывала к ректору Латимеру любви и уважения, но такой участи он точно не заслужил.

Или заслужил. Еще неизвестно, как он выделывался перед тем, как Хозяйка гор не вытерпела.

— Да, у меня Каменный недуг, — прорычал Латимер и вдруг качнулся и снова обмяк на полу. Бонни замерла, трясясь от ужаса, и я вздохнула.

Надо было брать дело в свои руки. Исправлять содеянное.

— Лежите, не шевелясь, — приказала я и бросилась к шкафу с травами. — Сейчас придумаем что-нибудь.

— Не смейте! — закричал Латимер. — Барышня, не подпускайте ее ко мне!

И вновь растекся на полу киселем. При Каменном недуге такие приливы слабости не редкость.

Ладно, приготовлю для Латимера зелье, которое называется Капельки Живы. Оно, конечно, не отменит окаменения — но хотя бы приостановит. Не нужна аптеке Бонни реклама вроде “Ректор увидел здешний ассортимент и окаменел от восторга”.

Для Капелек Живы нужен был лунный мох, слезы феникса — редкий южный цветок, который вспыхивал при ярком солнечном свете, кровь серебряного оленя и корень мандрагоры. Латимер смотрел, какие я выбираю коробки, и кричал:

— Лунный мох в нормальных зельях не используется уже двести лет! Слезы феникса? Вы с ума сошли, они взорвутся вместе с мхом! Корень мандрагоры? Полное безумие!

— Пусть безумие, — соглашалась я, отправляя ингредиенты в котел. — Но надо же нам как-то все остановить? Доберетесь до академии, и ваши высокоученые коллеги вам помогут.

Побочным эффектом лунного мха была светобоязнь, кровь феникса вызывал озноб, но это все же лучше, чем превращение в тролля. Доведя воду в малом котле до кипения, я побросала в нее игредиенты и принялась энергично перемешивать под аккомпанемент:

— Кто вас учил так мешать? Как вы ложку держите? По часовой стрелке, а не против! Откуда такие безрукие берутся вообще?

— Я, между прочим, вас спасаю, — не выдержала я. От возмущения Латимер даже приподнялся на локтях.

— Спасаете?! — взревел он. — От того, что сами и устроили!

Ладно, раз он так голосит, то значит, еще не умирает. Отлично. Я перелила зелье в стакан, Бонни помогла ректору сесть, и вдвоем мы вылили в него Капельки Живы. Латимер пил, кривился, но каменная серость на его плече растворялась с каждым глотком.

Я довольно улыбнулась. Все-таки я хорошая травница, что бы там ни говорил ректор про мой слабый дар.

Допив зелье до конца, Латимер скорчил недовольную гримасу и принялся приводить одежду в порядок. Застегнувшись, он кое-как поднялся, проковылял к прилавку и отсчитал Бонни денег за пластинки от больного горла. Посмотрел на меня с тем же выражением, с которым сидел на экзамене, и я приготовилась отражать очередную язвительную атаку.

Но Латимер ничего не сказал. Взял лекарство и вымелся за дверь — вот и слава Богу.

— И спасибо не сказал, — вздохнула я.

— И за Капельки Живы не заплатил, — вздохнула Бонни. Мы переглянулись, и я сказала:

— Ладно, любовное зелье за мой счет.

На том мы и разошлись — я отправилась домой. Перед этим надо было зайти в лавку зеленщика и в пекарню: у меня было множество обычных дел, и я надеялась, что больше не встречусь с ректором Латимером.

Но я ошибалась. Меня приволокли к нему этим же вечером.