Против ненависти

Исходный / Естественный

Никто не говорит тебе, что проблема в том, что ты есть тот, кто ты есть.

Саша Марианна Зальцман.

Метеориты

Предполагаемый более высокий статус «мы» любят встраивать в миф о первооснове. Якобы собственные убеждения или идентичность лучше, важнее, ценнее других, потому что они ссылаются на некую первоначальную идеологию или естественный порядок. Это ретроспективный взгляд на традиции семьи или на собственный национальный традиционный образ жизни. В прошлом, когда общество якобы было «чистым», когда все, предположительно, разделяли одни и те же ценности, когда преобладали одни на всех правила и обычаи, — в этом воображаемом прошлом все было «правдивее», «реальнее», «правильнее». На этом фоне настоящее с удовольствием называют «деградировавшим», «развращенным» или «больным». Отдельные люди, отдельные действия или позиции измеряются тем, насколько они соответствуют «аутентичным», первоначально заявленным идеалам.

«Шибболет» «перебрался» сюда, чтобы обесценивать людей, клеймить отдельные качества, определенные тела или целые формы жизни как «неестественные» или «ненастоящие». Это значит следующее: нечто или некто (человек, концепция, порядок) не такое, каким было раньше. Что-то изменилось. Отклонилось от «изначального». Нечто уже не такое, каким было предусмотрено или задумано природой. Что-то ставит под сомнение естественный социальный порядок. В зависимости от политического или идеологического контекста критика «неестественного» или «неисконного» связана с обвинением в «вестернизации», «отходе от веры», «болезни модернизации», «греховности» или «извращении» [67].

Риторика «натурального» и «первозданного», как правило, звучит в одних и тех же ситуациях: когда речь идет о том, что считается «настоящим» мужским или «настоящим» женским и как следует относится к транссексуалам или трансгендерам, что считается «естественной» сексуальностью и как следует воспринимать геев, лесбиянок, бисексуалов или квир-людей. И, не в последнюю очередь, в вопросе о том, что считается «настоящей» семьей и следует ли считать семьей все те союзы, которые существуют за пределами традиционно гетеросексуального сочетания отец — мать — ребенок [68].

Эта апелляция к «естественности» пола по разным причинам исторически очень значительна и влечет за собой серьезные последствия. Представление о «естественной» природе полов проистекает из христианской традиции и связывается с представлением о Божественном замысле. Такое естественно-божественное создание приобретает особую ценность, что делает его неприкосновенным. «Естественный», «исходный» пол может и должен рассматриваться только как норма, определяющая «нормальность». Все другое, любое изменение, следуя такой логике, считается «неестественным» или «нездоровым», «не задуманным Богом» и, следовательно, «нежелательным» и презренным.

Одна из стратегий против столь сакрализованной гендерной «нормальности» заключается в том, чтобы разоблачить утверждение естественности пола как идеологию [69]. Вместо этого подчеркивается важность социума и культуры при формировании пола. Если пол конструируется обществом и культурным контекстом, то это допускает некоторую политическую и нормативную свободу: если пол, «мужественность» или «женственность», не просто врожденная физическая данность, а скорее следствие социальных и политических договоренностей, определяющих разные способы существования, значит, вряд ли можно говорить о какой-то принципиальной «нормальности» или большей или меньшей ценности.

Отложим пока что вопрос о том, дается ли пол человеку как его исконное «естество», или это социальный конструкт. Я не стану также задаваться вопросом, действительно ли гетеросексуальная семья в традиционном понимании исторически «более исконна», чем другие формы отношений или жизни, и не фикция ли это. Такие важные и сложные дебаты не вместятся в этот текст. Сейчас меня интересует другая аргументация. Меня интересует, какое отношение естественность (или исконность) тела, влечения, образа жизни может иметь к социальному или правовому признанию. То есть во что именно верят те, кто мыслят категориями «естественности» и «исконности»? Почему в постметафизической просвещенной современности один только факт появления чего бы то ни было в этом мире в той или иной форме влечет за собой какое-то право, притязание или какой-либо особенный статус? Как легитимация власти сочетается с определенной идеей о естественном порядке? [70] Почему в светском государстве что-либо ценится или признается больше или меньше только потому, что так повелось 2000 (или даже всего 20) лет назад? Предусматривает ли конституция, что природа сама по себе имеет нормативное значение? В эпоху киборгов, трехмерных принтеров, биогенетических и синтетических инноваций, репродуктивной медицины, в эпоху антропоцена — какое может существовать понятие естественности и какие у этой естественности могут быть правовые претензии? Почему измененное или неоднозначное тело должно иметь меньше достоинства, меньше красоты или меньше признания?

Трансперсона — тот, чей спектр врожденных внешних половых особенностей, хромосом и гормонов не соответствует тому, кем этот человек себя ощущает. Это одна формулировка. Вот другая: трансперсона — тот, чья половая принадлежность, назначенная ему окружающим миром, не соответствует тому, кем этот человек себя ощущает. В первом описании играют роль врожденные физические особенности (хромосомы и гормоны). Второе описание ставит под вопрос или исторически осмысляет связь между физическими признаками и назначенной, квотированной [71] половой принадлежностью.

Для тех, кто чувствует себя комфортно в своем природном теле и в своей назначенной гендерной роли, это трудно представить. Они отворачиваются или не читают дальше, если только слышат слово «транс» или видят звездочку «*» или подчеркивание «_», — как будто люди или явления, которые редко встречаются, не заслуживают внимания и не имеют ценности. Как будто в этот момент прекращается всякая эмпатия. Но мы же сочувствуем и находим интересными невероятных персонажей из вселенной Шекспира, или опер Генделя, или из комиксов «Манга». Редкий, в конце концов, не означает странный или страшный. Редкий значит просто редкий. Возможно, это просто люди, о которых не так много рассказывают. Иногда это люди с особыми качествами или опытом, и их тоска и борьба за признание отражают уязвимость самой сути человеческого существования. Такова же уязвимость трансперсон, таков их поиск самовыражения и признания, так проявляется их взаимная зависимость от мира, которая обычно характеризует нас как людей. В связи с этим ситуация с трансперсонами затрагивает и касается всех. Не только тех, кто живет и чувствует себя так же, как они. Права трансперсон важны, как и любые права человека, их обоснование и защита — это сама собой разумеющаяся часть универсалистского мышления.

Вероятно, в некоторой степени многие люди знают это по совершенно разным причинам: когда нельзя полностью отождествить себя со всеми своими качествами или особенностями. Когда внутри чувствуешь себя кем-то другим, не совсем тем, каким видят тебя со стороны или позволяют быть. Когда ожидания и предписания извне ограничивают собственные возможности. У трансперсон это несоответствие между внутренней уверенностью и внешним обличьем или навязанной ролью относится к гендерной идентичности. Человек живет в женском теле, но ощущает себя мужчиной, или человек живет в мужском теле, а чувствует себя женщиной [72]. Человек чувствует тоску, нужду, желание жить как некто другой вопреки назначенной ему или ей половой принадлежности. Человек от рождения носит имя и знает, что это имя не соответствует тому, кто он на самом деле и кем хотел быть.

Я представляю это как крайний вариант раздражения, которое вы испытываете, когда кто-то неправильно произносит наше имя: мы вздрагиваем, мы дергаемся. Мы можем испытывать физическое раздражение, не важно, будь то просто ошибка или намерение [73]. Что-то в нас протестует, и нам хочется исправить эту ошибку. Предположим, вам придумали прозвище, которое вам не нравится или вам не соответствует. И вы стремитесь отмахнуться от него, даже если произнесший это прозвище не имел намерения вас обидеть и назвал вас так любя. Еще больнее слышать оскорбления и ругательства, которые бросают вам на улице или в соцсетях. Эти ранящие слова подчеркивают особое к вам отношение со стороны окружающего мира, его знание и власть [74]. Имя всегда подтверждает социальное существование. То, как ко мне обращаются, определяет мое место в мире. Если мне постоянно бросают в спину гадости и оскорбления, меняется и мое социальное положение [75].

Таким образом, для трансперсон имя, данное при рождении, указывает на гендерную роль, им не соответствующую, и является постоянным унижением. Пусть вынуждены слышать имя, которое отрицает и отвергает то, чем они живут. В повседневной жизни их имена (мужские или женские), зафиксированные в официальных документах, постоянно напоминают им об их нежелательной гендерной роли. Еще хуже и унизительнее опыт пограничного контроля, когда трансперсон допрашивают чиновники (или иногда даже осматривают физически). Таким образом, для многих из них экзистенциально необходимо поменять свой статус и гражданско-правовое состояние (вписать в документы либо иное имя, либо другой пол).

Наиболее известная широкой публике трансперсона современности — Кейтлин Дженнер, ставшая женщиной, или транс-женщина, которая исправила свое гендерное несоответствие путем медицинского вмешательства и теперь представляющая образ «идеальной женственности» на обложке журнала «Вэнити Фэйр» (автор фото Анна Лейбовиц). С Кейтлин Дженнер или с ее изображениями ассоциируется представление о том, что для трансперсоны речь идет в первую очередь об эстетически оптимальной смене пола с мужского на женский или наоборот. С точки зрения эстетики внешнего вида трансперсоны не подрывают социально доминирующие роли, а скорее подтверждают существующие в обществе коды мужественности и женственности. Случай Кейтлин Дженнер отнюдь не показателен, тут речь идет в большей степени о финансовых возможностях, особой известности человека и, следовательно, о повышенном внимании СМИ. Это нисколько не уменьшает уважения к ней за ее мужество. Но для многих трансперсон общественная значимость и принятие достижимы несравненно труднее из-за их сословной принадлежности, цвета кожи или социальной маргинализации. Кейтлин Дженнер — особенно эффектный пример трансперсоны, между тем жизнь большинства трансперсон вовсе не гламурна. В США уровень безработицы среди них в 2013 году составил 14% (в два раза больше, чем в среднем по США). 15% процентов трансперсон имели годовой доход менее 10 000 долларов (по сравнению с 4% от общей численности населения) [76].

Но, прежде всего, нет единственной универсальной формы существования трансперсоны. Существует огромное разнообразие трансперсон, различный опыт и множество практик заявить о себе и артикулировать свои потребности. Некоторые трансперсоны «цитируют» соответствующие «шибболеты», которые считаются в обществе кодовыми обозначениями мужского или женского, некоторые только притворяются или отвергают эти общественные коды. Социум перерабатывает и использует снова коды для мужского или женского или высмеивает их, подтверждает или игнорирует, в речи или пении, в танцах или платьях, мужчины и женщины могут меняться одеждой и имитировать стиль и повадки противоположного пола, носить протезы пениса или перетягивать грудь [77], пользоваться косметикой и отпускать бороды, надевать парики или гладко бриться, или вообще без всего этого. Одни всеми силами стараются выговорить этот «шибболет» правильно, хотя бы сымитировать это «ш» в начале, другие путем постоянного повторения до неузнаваемости меняют этот пароль, а вместе с ним и всю механику социального отчуждения или интеграции.

Индивидуальное желание приспособить свою официальную половую принадлежность к собственным внутренним убеждениям и одновременно к общепринятой социальной гендерной роли может выражаться по-разному. Некоторые люди отвергают гендерные категории, потому что они им не подходят или кажутся принципиально сомнительными. Некоторые хотят быть юридически и социально признанными в той гендерной роли, в которой они живут, не прибегая ни к каким медицинским операциям. Некоторые хотят во всех первичных и вторичных половых особенностях соответствовать тому полу, к которому себя относят. Для тех, кто хочет преобразовать или привести в соответствие свою гендерную идентичность, существуют разные способы перехода: гормональная терапия или хирургическое вмешательство — и тут тоже большое разнообразие. Переход может означать «от M к Ж» (или «от Ж к M»), а еще он может означать «между M и Ж» или «ни M, ни Ж». И это может значить, что двоичные категории «M» и «Ж» не подходят или слишком малы. Некоторые не хотят втискиваться в «однозначную» гендерную роль или в «однозначное» тело и существуют за пределами привычных категорий, где-то в другом измерении [78].

Сами трансперсоны спорят между собой, что означают различные формы перехода юридически или политически. Какие понятия телесности или «естественности» они подтверждают или ставят под сомнение своими практиками и решениями? Является ли операция по смене пола «увечьем» «естественного» тела? Или она просто что-то исправляет и приводит в подходящую форму? Или же тела уже давно являются продуктами биохимических, медицинских и технологических вмешательств и, таким образом, любое представление о первоначальном, нетронутом теле абсурдно? Форма ли это субъективной свободы — умение моделировать, лепить, менять себя? Эмансипированная версия заботы о себе? Или гормональная терапия — это политически сомнительный союз с фармацевтической промышленностью, которая извлекает прибыль из того, что государства хотят регулировать и дисциплинировать желания и тела людей?

Насколько те, кто страдают от гендерных норм или оспаривают их, в конечном итоге подтверждают эти нормы? Транс-мужчина Поль Пресьядо пишет об этих нерешенных политических вопросах внутри собственного круга друзей: «Я знаю, что они осудят меня за тестостерон… потому что я тоже мог бы стать мужчиной, как другие мужчины, потому что я нравился им, когда я был девушкой». Некоторые трансперсоны хотят именно этого: стать мужчиной, «как другие мужчины», или женщиной, «как другие женщины». А для некоторых, в свою очередь, речь идет об уклонении от этих моделей, от того, что может считаться мужским или женским. Не в последнюю очередь возникает вопрос, каковы на самом деле последствия гормонального лечения? Ассимилируется ли тот, кто начинает принимать гормоны, автоматически к доминирующим социальным ролям? Что делает с человеком прием гормонов? Меняет ли гормональное лечение только самого человека или влияет на то, как другие думают о нем? На это можно дать медицинский ответ. Повышение уровня тестостерона в организме, который привык к метаболизму, основанному на выработке эстрогена, — это своего рода «перепрограммирование». Малейшее гормональное изменение влияет на всю совокупность функций организма: на аппетит и сексуальное влечение, на регулирование циркуляции крови и поглощения минералов, на биологический ритм сна, физическую силу, напряжение мышц, метаболизм, обоняние и вкус и, следовательно, на всю химическую физиологию организма [79]. И что, результат непременно автоматически «мужской»? Или «мужской» — это определенная конвенция, определенный ансамбль хромосомных, половых особенностей, а также жестов, практик и привычек, трактуемых как «мужские»?

Тех, кто выбирают переход, ждет на этом пути великое множество преград и препятствий, внешних и внутренних [80]. К внутренним относится неопределенность: какова будет на ощупь собственная кожа, как изменится голос, каков станет запах пота, внешний вид, как изменится сексуальное влечение. «Я жду эффекта, не зная точно, в чем он будет состоять, как и когда проявится», — пишет Поль Пресьядо о решении впервые принять тестостерон [81]. Переход всегда означает нечто динамичное, неуверенное, нестабильное — никогда не знаешь, что из тебя в итоге выйдет. Даже если гендерный переход полностью законен, даже если он проходит под медицинским наблюдением и государственно-административным контролем, этот путь столь же табуирован, сколь и хрупок. «Когда я решаюсь на свою первую дозу тестостерона, я ни с кем не говорю об этом, как будто это тяжелые наркотики, — пишет Поль Пресьядо, — я остаюсь дома один и пробую. Я жду, пока наступит ночь. Я кладу пакетик в стакан воды, но сразу же закрываю пачку, чтобы убедиться, что сегодня, в первый раз, я использовал только одну порцию. Я только начал, а уже веду себя, как если бы зависел от запрещенного вещества. Я прячусь, наблюдаю и контролирую себя, учусь прятаться» [82].

Среди внутренних преград — страх, что общество тебя не примет. Понадобится постоянно оправдываться, объяснять, отвечать на одни и те же вопросы друзей и коллег. С одной стороны, оно и понятно: социальная среда желает разобраться в этом процессе трансформации и задает вполне благоразумные вопросы. Был один человек, знакомый, хорошо известный окружающим, а стал другой, с другим именем, к нему и относиться придется по-иному. Потребуется время, чтобы привыкли к новому имени, к новой личности. Иногда случайно, по привычке, будут звать по-старому. Это неизбежно. И конечно, это все помогает лучше понять процесс перехода. С другой стороны, трансперсоны устают постоянно обсуждать свою трансформацию. Иногда они хотят, чтобы их воспринимали просто как индивидуумов, которые могут играть на ударных, или воспитывать ребенка, или работать адвокатом. К внутренним препятствиям, безусловно, относится и страх перед болью от хирургических вмешательств. Ведь переход, трансформация состоит не из одного акта, не из одной хирургической «коррекции», а часто из длинной цепочки болезненных и сложных операций.

Внешние препятствия — это прежде всего бюрократические, финансовые, психиатрические и юридические барьеры, сопутствующие гендерному переходу. В Германии «Закон о транссексуалах» с 1981 года регулирует юридические возможности для трансперсон быть официально признанными обществом в половой принадлежности, с которой они себя отождествляют [83]. «Закон об изменении имени и установлении половой принадлежности в особых случаях» определяет условия, при которых может быть изменено имя в соответствии с ощущаемой половой принадлежностью («малое решение») или изменена запись о половой принадлежности в реестре регистрации новорожденных, то есть гражданско-правового статуса («большое решение»). После многочисленных изменений закон больше не рассматривает операцию по смене пола как обязательное условие для изменения записи о половой принадлежности в реестре новорожденных. Скорее, речь идет о том, что лицо, подающее заявление об изменении персонального статуса «из-за своего транссексуального сознания, больше не ощущает себя связанным с полом, указанным в записи о его рождении» (курсив мой. — К. Э.) [84]. Таким образом, решающее значение имеют не определенная естественность или однозначность организма, не первичные половые признаки. Решающим является вопрос о том, идентифицирует ли человек себя с установленной половой принадлежностью или нет. В ряде решений Федерального конституционного суда теперь преобладает убеждение, что значение имеет только психологическая или эмоциональная идентичность, а не физическая принадлежность. Так, Первая судебная коллегия (Первый сенат) в решении от 11 января 2011 года постановила: «С момента вступления в силу „Закона о транссексуалах“ были получены новые знания о транссексуальности (...). Транссексуалы живут в необратимом и постоянном сознании принадлежности к полу, к которому они не были отнесены на момент рождения из-за их внешних физических половых признаков. Их сексуальная ориентация может быть, как и у нетранссексуалов, гетеро- и гомосексуальной» [85].

Тем не менее свободное развитие личности, гарантированное конституцией, для трансперсон не предполагает полной свободы. Право на самоопределение остается ограниченным. В бесконечном количестве случаев люди могут сами распоряжаться собственным телом. Разрешается использовать синтетические наркотики, с помощью пластической хирургии воплощать свои эстетические фантазии, с помощью медицинских инноваций и протезов дополнять собственное тело или заменять отдельные его части. Людям разрешено использовать ЭКО, чтобы забеременеть, они могут лечить тяжелейшие ранения и повреждения благодаря реконструктивной хирургии — все это давно стало медицинской повседневностью. Но вопрос о свободном развитии трансличности по-прежнему перегружен административными препятствиями, ограничен и отягощен биополитическим регулированием и регламентированием. Социолог Стефан Хиршхауэр пишет о «смене пола как о профессиональном достижении», учитывая все многочисленные медицинские и административно-правовые аспекты и экспертизы.

Так, определенные ведомства должны проводить расследования фактов «транссексуальности». Участковому суду предписано получить два независимых заключения, в которых авторитетные психиатры констатируют, что ощущение половой принадлежности трансперсоны уже не изменится. Без этой экспертизы суд не позволит изменить гражданско-правовой статус. Психологическая экспертиза при диагнозе «транссексуальность» не только оценивает, чувствует ли человек свою принадлежность к другому полу (как это предусматривает законодательство), но зачастую трактует транссексуальность как болезнь и „расстройство“» [86]. Решающим для этого является классификация «транссексуальности» в соответствии с руководством МКБ-10 (Международная статистическая классификация заболеваний и проблем, связанных со здоровьем) Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ). В главе V, разделах F00-F99 МКБ перечислены психические и поведенческие расстройства, в том числе с F60 до F69 — «расстройства личности и поведения». Почему? Почему трансперсон следует классифицировать как людей с психическими расстройствами личности и поведения? Федеральный конституционный суд не предусматривает такой патологизации. Требуется только, чтобы человек чувствовал свою принадлежность к другому полу и чтобы это ощущение было длительным. Для этого человек не должен быть классифицирован как «больной», а его ощущение не определяется как «неестественное». Многие трансперсоны жалуются: те, кто хочет добиться изменения личного и социально-правового статуса, не только должны представить в суд два психиатрических заключения, но и пройти несколько собеседований, назначенных судом, где им предстоит как можно более достоверно описать свои переживания. Для некоторых трансперсон это не препятствие: вся их жизнь — одно непрерывное страдание. Многие описывают эти страдания как жизнь «не в своем теле». Другие страдают больше оттого, что это их ощущение «чужого тел» рассматривается обществом как неприемлемое. Некоторые трансперсоны в принципе согласны, что их состояние может быть классифицировано как болезнь, потому что они действительно воспринимали свою жизнь до (нового) рождения в другом теле и с другим именем чрезвычайно болезненной. Однако для многих других трансперсон такая экспертиза является оскорбительной, поскольку представляет их больными. Они, по понятным причинам, сопротивляются подобной стигматизации, однако психиатрическое и психологическое заключение им необходимо.

В эссе «Неуловимые объятия» философ и эссеист Дэниэл Мендельсон рассказывает о своем опыте изучения древних классических языков. В древнегреческом языке существует типичная связь предложений, структурированная словами «men» и «de», что обычно передается словами «с одной стороны» и «с другой стороны». Греки «с одной стороны» пошли вперед, троянцы «с другой стороны» сопротивлялись. Это позволяет соединять предложения, которые должны выражать противоположное. Мендельсон описывает, как структура «с одной стороны — с другой стороны» постепенно влияла на его мышление: «Если достаточно долго заниматься греческой литературой, то этот ритм начинает структурировать собственное мышление и в других вопросах. Мир „с одной стороны“, в котором ты родился, и мир „с другой стороны“, который ты собираешься обжить» [87].

Представления о мужественности или женственности в основном существуют в этой структуре противоположностей: «или — или», «либо — либо». Независимо от того, что понимается как мужское или женское в определенном историческом контексте или культуре, крайне важно, чтобы не размывались предполагаемые «естественные» и «исходные» контуры и границы категорий. Чтобы основные различия оставались очевидными и подтверждали социальный порядок. Утверждение о естественности полов всегда претендует на их неизменную однозначность [88].

Если такая однозначность не соблюдена, то человек противоречит (через свое тело или свою гендерную роль) гендерной принадлежности, назначенной при рождении, или если человек не вписывается в двуполую систему, то медико-психиатрическая экспертиза объявляет его больным. При этом категории «первоначальное» или «естественное» не обязательно связаны собственно с телом человека, это скорее структура мышления в понятиях «с этой стороны» и «с другой стороны». Лица, не соответствующие этому порядку, будут признаны «больными» [89].

Вопрос патологизации трансперсон связан не только с тем, какие правовые и нормативные последствия повлекут за собой изменение и признание гражданско-правового и личного статуса человека. Эта стигматизация лишает трансперсон политической и социальной защиты, в которой они нуждаются и которую они заслуживают, как и все остальные люди. Когда в трансличности признают не просто отклонение от нормы, но и «нарушение» психики, человек остается в одиночестве. К сожалению, социальная девальвация достаточно часто провоцирует презрение и насилие, которым трансперсоны особенно подвержены в повседневной жизни [90]. Предполагаемая «болезнь» служит для транс-враждебных лиц или групп желанным «оправданием» для насмешек и ненависти, жестоких посягательств или сексуального насилия.

Ужасное нападение в Орландо в июне 2016 года еще раз показывает, что опыт беззащитности — это то, что объединяет лесбиянок, геев, бисексуалов, трансгендеров, межполых и квир-людей [91]. Как бы мы ни отличались друг от друга, чувство уязвимости у нас общее. Мы вынуждены ожидать публичных оскорблений и нападений, всегда должны помнить, что мы любим или желаем, или выглядим немного иначе, чем стандартное большинство, мы рискуем всякий раз, когда идем рука об руку на улице или целуемся. Мы всегда ждем нападения, всегда держим в голове, что всё еще являемся объектом отчуждения и насилия для ненавистников. «Гей-места исторически постоянно под угрозой насилия, — пишет Дидье Эрибон в своей грандиозной книге воспоминаний «Возвращение в Реймс», — каждая аллея, парковая скамья, каждый укромный угол несет в себе прошлое, настоящее и будущее таких нападений» [92].

«Проект по расследованию убийств трансгендеров» («Trans Murder Monitoring Project») ко Дню борьбы с гомофобией, трансфобией и бифобией 17 мая 2016 года опубликовал следующие цифры: в 2016 году по всему миру было убито 100 трансперсон и трансгендеров. С начала мониторинга в январе 2008 года по 30 апреля 2016 года в 65 странах от гомо-, транс- или бифобного насилия погибли 2115 человек. Из них только 1654 убийства были зафиксированы в Центральной и Южной Америке. ОБСЕ в своей «Статистике преступлений на почве ненависти» за 2014 год приводит 129 случаев насилия против ЛГБТ [18]-персон, зарегистрированных полицией, что значительно меньше, чем случаи убийств на почве антисемитизма (413) или расизма (2039). Однако статистика также указывает и на те случаи, которые не были зафиксированы полицией, но были собраны и зарегистрированы субъектами гражданского общества: за тот же год насчитывалось 47 насильственных нападений на почве расовой ненависти и 118 насильственных нападений на представителей ЛГБТ [93].

Для трансперсон и интерсексуалов особенно актуален опыт ненависти и жестокого обращения. Они гораздо больше подвергаются дискриминации и насилию, чем геи и лесбиянки. Не в последнюю очередь потому, что гораздо меньше общественных пространств, открытых для них и обеспечивающих им защиту [94]. Они постоянно подвергаются опасности в бассейнах, раздевалках во время занятий спортом и общественных туалетах. Особая агрессия, с которой сталкиваются трансперсоны и интерсексуалы, часто связана с тем, что транс-враждебные лица или группы просто не терпят любую амбивалентность или не выносят неоднозначность [95]. Воспринимается ли что-либо вообще как «неоднозначное» или «двойственное», зависит от того, насколько ограниченный набор категорий существует в обществе. Презрение к трансперсонам часто маскируется под утверждение, что они своим неоднозначным гендерным поведением компрометируют или обесценивают собственно мужественность или собственно женственность. Курьез в том, что трансперсоны не требуют изменения гендерной идентичности других, а лишь ставят под сомнение условия, которые ограничивают их право на свободное развитие личности.

Вопрос о доступе к общественным туалетам для трансперсон недавно активно обсуждался в США. 11 штатов подали в суд на правительство Барака Обамы за то, что оно поручило школам страны предоставить трансперсонам возможность свободно выбирать, какие туалеты соответствуют их самоосознанному полу, независимо от пола, указанного в их свидетельстве о рождении. Против этого сейчас протестуют некоторые штаты с исковым заявлением, в котором говорится, что правительство хочет «сделать рабочие места и учебные заведения лабораториями массового социального эксперимента» [96]. Если понимать правовую и пространственную защиту меньшинств от дискриминации и насилия как «массовый социальный эксперимент», то обвинение справедливо.

Удивительно, с какой горечью и озлобленностью агитируют некоторые граждане против предоставления укромного уголка людям, чей «первоначальный» пол больше не соответствует ощущаемому полу. При этом сторонников изменения маркировки туалета или открытия туалетов для трансперсон с удовольствием обвиняют в нелепости и убогости их действий: действительно, как пóшло, как банально — таблички на туалетах как часть эмансипации! Удивительно, насколько некоторые недооценивают такую «пошлость», как туалет. И уж если это такая «мелочь и глупость», то что стóит общественности отнестись к организации трансгендерных туалетов со спокойствием и щедростью.

Что в этом сложного? Открытое, справедливое общество тем и отличается, что оно способно учиться, оно решает не только вопросы экономики и экологии, но и самокритично спрашивает себя: по каким критериям оно признает право своих граждан на участие в общественной и политической жизни. Обучающееся, просвещенное общество отличается тем, что проверяет, действительно ли все получают одинаковые возможности и защиту, или существуют невидимые или видимые барьеры, табу или идеологические «шибболеты». Для этого нужно рассматривать не только законы и их применение, но и структурные или системные установки. Это возможно при некотором самокритичном ироничном любопытстве.

Есть новости с сурдопереводом и телепрограммы с субтитрами для глухих, есть доступ к вокзалам и общественным зданиям для инвалидов и колясочников, в большинстве ресторанов всегда готовы учесть редчайшие аллергии и виды непереносимости клиента, а подходящих туалетов для трансперсон устроить не могут? Ведь это одно из достоинств общества — внимание к различным культурным, медицинским или религиозным потребностям. Тут не требуется никаких особенных размышлений или энергии, нужны финансовые инвестиции, если это требует материальных, архитектурных изменений. И обеспечить безопасные помещения для трансперсон — точно так же само собой разумеется. В бассейнах или школах, а также в тюрьмах, приютах для беженцев и в депортационных учреждениях. В марте 2016 года «Human Rights Watch» опубликовала отчет под названием «Видишь, как я мучаюсь здесь» («Do you see how much I’m suffering here») о жестоком обращении с беженками-трансгендерами, которые содержатся в американских тюрьмах и депортационных учреждениях для мужчин [97]. В докладе документально подтверждается, что беженок-трансгендеров помещают не в женские, а в мужские тюрьмы в силу их «первоначального» пола, зарегистрированного при рождении. Их не только физически досматривает мужской персонал, они регулярно становятся жертвами насилия. Даже тюремный персонал заметил, как издеваются над ними и мучают другие заключенные женщин-трансгендеров, так что часто помещают несчастных в изолированные камеры «для их же собственной безопасности». Жестокий метод, обычно используемый для наказания заключенных, в этой ситуации превращается в почти разумную форму защиты трансперсон.

И все это государственное и общественное регулирование только потому, что тело или пол обязательно должны быть закреплены категориями «естественности» и «исконности»? Все эти индивидуальные и коллективные страдания, изоляция, клеймение могут быть социально приемлемыми только потому, что должен быть сохранен якобы первоначальный порядок? Какой авторитет, какая неприкосновенность приписываются якобы неизменной природе, когда речь идет о маркировке трансперсон как «других»?

Статья 2 Конституции Германии гарантирует право на свободное развитие личности, на жизнь, на физическую неприкосновенность и защищает свободу личности. Там не говорится: «Гарантировано полусвободное развитие личности», там также не говорится: «Свободное развитие только тех личностей, которые придерживаются своей половой принадлежности, установленной при рождении», не говорится: «Свобода только тех лиц, которые соответствуют традиционным представлениям о „естественной“ мужественности и женственности». Там сказано: «Право на свободное развитие личности». Нигде не написано, что человек не должен меняться или развиваться. Напротив, Основной закон защищает именно свободу действий индивидуума, до тех пор, пока индивидуум не нарушает чужие свободы. Основной закон принадлежит всем, а не только большинству. Конституция действительна для всех, даже для тех, кто чем бы то ни было отличается от большинства.

Не трансперсоны должны обосновывать, почему они хотят быть признанными, как и все другие люди. Не трансперсоны должны объяснять, что им принадлежат те же субъективные права, та же защита закона, тот же доступ к общественным благам, что и другим людям. Не трансперсоны должны оправдываться в своем образе жизни. Не трансперсоны должны обосновывать, почему им принадлежит право на свободное развитие личности, а все те, кто пытается у них это право отнять. Пришло время реформировать «Закон о транссексуалах» так, чтобы право трансперсон на самоопределение действовало без медицинских и прочих экспертиз. Разумным было бы простое решение, которое уже действует в Аргентине и Португалии: можно просто заявить в ЗАГС о желании изменить пол. Изменение персонального и гражданско-правового статуса может быть подтверждено впоследствии просто свидетельством [98].

«Однако эта особенность греческого интересна тем, что дихотомия „с этой стороны — с той стороны“ не обязательно означает противоположность, — пишет Дэниэл Мендельсон, — иногда, даже довольно часто, она также и объединяет два понятия, свойства или два имени, связывает, а не разъединяет, дублирует, а не противопоставляет» [99].

Было бы неплохо, если бы и мы пришли к подобной структуре: чтобы из противоположностей возникло взаимосвязанное разнообразие. Никто ничего не теряет, никто ни у кого ничего не забирает, никто не должен меняться, если общество дает право трансперсонам свободно развиваться. Ни одному человеку, ни одной семье никто не мешает соответствовать собственным представлениям о мужественности или женственности. Речь только о том, что трансперсоны — здоровые, живые, свободные люди с теми же субъективными правами и той же государственной защитой, что и все остальные. Это не умаляет ничьих прав, это никого не унижает. Это лишь расширяет пространство, в котором все могут жить друг с другом как свободные и равные. Это меньшее, что нужно сделать. Трансперсоны не должны быть лишены права на свободное развитие личности. Не может быть, что бороться за свою свободу и свои права должны только те, кто подвергаются отчуждению или пренебрежению. Одинаковая свобода и равные права — это то, за что должны бороться все, это сфера общих интересов.

[67] Среди методов исключения или диффамации не в последнюю очередь используются термины для обозначения людей. Для многих, кто занимается вопросом социальной обструкции в научной и политической области, лингвистические дебаты об адекватных и инклюзивных терминах являются жизненно важными. Даже такие сами собой разумеющиеся категории, как «мужское» и «женское», ведут к этическим социальным проблемам, потому что порой только усугубляют социальные расколы и конфликты, требующие пересмотра и решения. Таким образом, в настоящее время существует огромное разнообразие языковых вариантов и опций, которые предлагают более адекватные термины или способы написания (например, без разделения полов, двойные формы, косыми чертами, дополнительными буквами, а также стратегия нейтрализации, усреднения полов, при которой избегаются любая узнаваемость пола и нормы двуполости). Для меня важно отметить, что «мужской/женский», как они используются здесь в тексте, утверждаются не только как объективные факты, но и как исторические и культурные формы. Кто по какому праву в какой-либо конкретной среде считается «мужским» или «женским» — это и есть тема раздела. Я надеюсь, что формулировки и термины, которые я использую, будут восприниматься как уважительные и понятные.

[68] Искренне благодарю Туке Рояль и Марию Сабину Аугштайн за терпение, с которым они ответили на вопросы, за открытость, с которой они доверили мне свои чувства, и за обоснованную и конструктивную критику. Конечно, я несу полную ответственность за любые недостатки или ошибки в следующем разделе.

[69] О возникновении гендерного тела см.: Honegger C. Die Ordnung der Geschlechter. Frankfurt am Main, 1991; Laqueur T. Auf den Leib geschrieben. Frankfurt am Main, 1992; Duden B. Geschichte unter der Haut. Stuttgart, 1991. Об идее пола как социально-культурного феномена: Maihofer A. Geschlecht als Existenzweise. Frankfurt-am-Main, 1995.

[99] Mendelsohn D. The Elusive Embrace. S. 26f. Цитата в оригинале: «What is interesting about the peculiarity of Greek, though, is that the men… de sequence is not always necessarily oppositional. Sometimes — often — it can merely link two notions or quantities or names, connecting rather than separating, multiplying rather than dividing».

[97] https://www.hrw.org/report/2016/03/23/do-you-see-how-much-im-suffering-here/abuse-against-transgender-women-us#290612

[98] В случае желаемой медицинской операции по смене пола, в свою очередь, было бы разумно проводить экспертизу, хотя бы в интересах кассы медицинского страхования. Но это вопрос спорный: для одних считаться больными неприемлемо, для других более актуально, где взять деньги на операцию.

[91] Siehe dazu http://www.sueddeutsche.de/politik/kolumne-orlando-1.3038967

[92] Eribon D. Rückkehr nach Reims. Berlin, 2016. S. 210f.

[90] О насилии, направленном против гендерных нонконформистов см.: Pohlkamp I. Genderbashing. Diskriminierung und Gewalt an den Grenzen der Zweigeschlechtlichkeit. Münster, 2014.

[95] Очень часто трансфобное насилие «обосновывается» тем, что преступник был «обманут» трансперсоной. Жертве насилия вменяется в вину насилие. Об этой схеме оправдания трансфобного насилия см.: Bettcher T. M. Evil Deceivers and Make-Believers, in: Stryker S. / Aizura A. Z. (eds.). The Transgender Studies Reader. Vol. 2. New York, 2013. S. 278–290.

[96] http://www.dw.com/de/transgender-toilettenstreit-in-usa-auf-neuem-höhepunkt/a-19283386

[93] http://hatecrime.osce.org/germany?year=2014

[94] При описании насилия над трансперсонами важно отметить, что небелые трансперсоны вдвойне беззащитны. Трансвраждебность и расизм объединяются. Семеро трансгендеров, убитых в США в первые семь недель 2015 года, были небелыми. Особая беззащитность «цветных» трансперсон связана еще и с тем, что многие из них — социальные маргиналы и не могут найти работу и, как следствие, вынуждены предлагать себя на рынке сексуальных услуг. В ситуации полного бесправия они особенно легко становятся жертвами самого жестокого насилия.

[77] Имеется в виду использование разного рода протезов для пениса и перетягивание грудей, бинтование, чтобы грудь казалась более плоской. Спасибо Лоре Меррит за эту информацию, которой она поделилась так щедро и с юмором.

[78] Это желание согласовать официальную половую принадлежность или тело со своими внутренними убеждениями не имеет ничего общего с вопросом о сексуальной ориентации. Транссексуальность затрагивает, как однажды заметила писательница и активистка Дженнифер Финни Бойлан, «не вопрос, с кем ты хочешь спать, а в каком качестве ты хочешь с кем-то спать». Цит. по: Rose J. «Who do you think you are?» http://www.lrb.co.uk/v38/n09/jacqueline-rose/who-do-you-think-you-are

[75] «Оскорбление через речь означает, что вы теряете контекст, то есть буквально больше не знаете, где вы находитесь», — пишет Джудит Батлер в книге «Ненависть говорит». См.: Butler J. Hass spricht. Zur Politik des Performa-tiven. Berlin, 1998. S. 12.

[76] Цит. по: Rose J. «Who do you think you are?», in: London Review of Books. Vol. 38. № 9. 2 Mai 2016 http://www.lrb.co.uk/v38/n09/jacqueline-rose/who-do-you-think-you-are

[79] Preciado P. B. Testo Junkie. Sex Drogen Biopolitik in der Ära der Pharmapornographie. Berlin, 2016. S. 149.

[70] К вопросу о «различиях в отношениях с властью»: Beger N. J. / Hark S. / Engel A. / Genschel C. / Schäfer E. (Hrsg.). Queering Demokratie. Berlin, 2000.

[73] Ср.: Allerkamp A. Anruf, Adresse, Appell. Figuration der Kommunikation in Philosophie und Literatur. Bielefeld, 2005. S. 31–41.

[74] Words that Wound. Critical Race Theory, Assaultive Speech, and the First Amendment. S. 5.

[71] Для второй версии см.: Hirschauer S. Die soziale Konstruktion der Transsexualität. Über die Medizin und den Geschlechtswechsel. Frankfurt-am-Main, 1993/2015.

[72] Чтобы описать это еще более точно и, возможно, более необычно: есть трансперсоны, которые вообще не воспринимают свои врожденные половые особенности как «ложные» или «мешающие». Они находят их даже красивыми и подходящими. Что для них не подходит, так это толкование этих признаков как «явно женских» или «однозначных».

[88] Новый праворадикальный дискурс требует этой однозначности. «Пол в этом контексте выступает в качестве социального указателя места в рамках строго антииндивидуальной и авторитарно-иерархической конструкции «народного сообщества». Проекты мужественности и женственности служат внутренней сплоченности сообщества». См.: Lang J. «Familie und Vaterland in der Krise. Der extrem rechte Diskurs um Gender», в: Hark S. / Villa P.-I. (Hrsg.). Anti-Genderismus. Sexualität und Geschlecht als Schauplätze aktueller politischer Auseinandersetzungen. Bielefeld, 2015. S. 169.

[89] Любопытно, что трансперсоны должны сами оплатить психиатрические заключения, запрошенные судом. Гормональную терапию, в свою очередь, по заключению эксперта, поставившего диагноз «транссексуальность», покрывает медицинская страховка. Очевидное противоречие: если законодатель оценивает «транссексуальность» как болезнь, тогда и заключение, которое требует окружной суд, также должно быть оплачено больничной кассой.

[86] О критической дискуссии на тему патологизации трансперсон см.: Demiel D. «Was bedeuten DSM-IV und ICD-10?», in: Alex A. (Hrsg.). StopTrans* -Pathologisierung. Neu-Ulm, 2014. S. 43–51.

[87] Mendelsohn D. The Elusive Embrace. New York, 2000. S. 25f. Цитата в оригинале: «If you spend a long enough time reading Greek literature that rhythm begins to structure your thinking about other things, too. The world men you were born into; the world de you choose to inhabit».

[18] 30 ноября 2023 г. Верховный суд РФ признал международное общественное движения ЛГБТ экстремистской организацией и запретил его деятельность на территории Российской Федерации. Ред.

[80] Ср.: Carter J. «Transition», in: Posttranssexual. Key Concepts for a Twenty-First-Century Transgender Studies. TSQ. Vol. 1. № 1–2. Mai 2014. S. 235ff.

[81] Preciado P. B. Testo Junkie. S. 68f.

[84] Там же. Есть еще дополнение: «C большой вероятностью можно предположить, что их чувство принадлежности к противоположному полу больше не изменится».

[85] https://www.bundesverfassungsgericht.de/entscheidungen/rs20110111_1bvr329507.html

[82] Ibid. S. 57.

[83] Hier der Gesetzestext: http://www.gesetze-im-internet.de/tsg/BJNR016540980.html