Против ненависти

Ненависть и презрение

Часть 1: Коллективная враждебность (Клаузниц)

Чудовищность и невидимость — два подвида Другого.

Элейн Скарри.

Трудный образ Другого

Что они видят? Что они видят не так, как я? Видео короткое. Возможно, слишком короткое. Его можно смотреть снова и снова, но понять невозможно. Темнота охватывает сцену, как одеяло; посередине — центральный источник света — зелено-желтая надпись на табло автобуса: «Приятной поездки», слева от него что-то угловатое и желтое, предположительно боковое зеркало, на переднем плане — только затылки людей, что стоят снаружи, выбрасывают руки в сторону пассажиров автобуса, большой палец — вверх, указательный — вперед, и громко скандируют: «Мы — народ!» Вы не увидите в этом видео их лиц. Есть только движение рук — коллективный лозунг, как будто это объясняет происходящее или ненависть к другим. «Мы — народ!» — историческая цитата в этот момент, здесь, в Саксонии, означает: «Мы — народ, а вы — нет! Это мы решаем, кто тут народ, а кто — пошел вон!» [13]

Что или кого они видят перед собой? Камера приближает лобовое стекло автобуса, внутри можно разглядеть семь фигур, стоящих и сидящих в передней его части: справа безмятежный водитель в бейсболке, надвинутой почти на глаза, слева в первом ряду две молодые женщины, в проходе — двое мужчин, они повернулись спиной к неистовой толпе снаружи и, видимо, успокаивают перепуганных беженцев в автобусе, один из них обнимает ребенка. Видно только две худые руки, обхватившие его спину.

Как давно они там сидят? Как давно не пускают автобус? Были ли переговоры с теми, кто кричит в толпе и не дает двигаться дальше? Ничего этого вы из видео не узнаете. Пожилая женщина в бежевом платке стоит в проходе, смотрит на ревущую толпу перед автобусом, она очевидно расстроена и жестикулирует в сторону тех, кто кричит на нее и плюет — или, по крайней мере, собирается. Так же, как те, снаружи, сигналят: «Мы — народ, а вы — чужие!», «Вам здесь не место!», «Пошли вон отсюда!», так плевок этой женщины означает: «Нет!», «Нет, мы не заслуживаем этого унижения!», «Нет, такое поведение недопустимо!», «Какой вы народ после этого!» [14].

Потом защищающие руки выпускают ребенка, мы видим мальчика в синей куртке с капюшоном, с искаженным лицом, видимо, он плачет и смотрит на толпу снаружи. Слова их ему непонятны, зато жесты ни с чем не спутаешь. Ему нужно выйти из автобуса. Мальчика через переднюю дверь выводят в темноту, где скандируют: «Вон отсюда! Вон!» Внутри мы снова видим двух женщин в первом ряду, они держатся друг за друга, одна из них приникла головой к плечу другой, обе вытирают слезы.

Что они видят? Тех, кто стоит и кричит? Видео из Клаузница много обсуждали и комментировали. Почти все были в ужасе, возмущены. Говорили о «позоре», о «толпе», и большинство старались дистанцироваться от этой сцены, устно или письменно. Сначала она меня поразила. Сначала я ничего не поняла, потом пришла в ужас. Как такое может быть? Как можно видеть плачущего ребенка, двух запуганных молодых женщин в первом ряду автобуса — и орать «Вон!»? Они смотрят на перепуганных людей и не замечают ни страха, ни людей. Какие механизмы безразличия и слепоты здесь действуют? Какие идеологические, эмоциональные, психологические условия формируют такой взгляд, когда в человеке больше не видят человека?

В Клаузнице людей не просто делают невидимыми, беженцев в автобусе не просто не замечают, как мальчика в метро в тексте Клаудиа Рэнкин, их не игнорируют, их воспринимают как нечто ненавистное. «Ненависть обычно преувеличивает и приумножает свой объект, — писал Аурель Кольнай в своем «Анализе враждебных чувств», — он должен быть как-то объективно важным, значимым, опасным, могущественным» [15]. В этом смысле лозунга «Мы — народ!» на самом деле недостаточно. Дело не только в том, что одни здесь свои, а другие — нет. Это слишком просто. Тогда пришельцев можно было бы просто проигнорировать, как пустое место. И «народ» мог бы просто остаться дома в тот вечер. Заняться чем-нибудь поважнее. Здесь произошло кое-что другое.

Беженцев в автобусе, с одной стороны, делают невидимыми как индивидуумов. Они не воспринимаются как часть всеобщего «Мы». Их отрицают как человеческих существ с особой историей, особым опытом или качествами. И в то же время они видимы или сконструированы как Другие, как «не-Мы». На них проецируются качества, которые отмечают их как жуткий, отталкивающий, опасный коллектив. «Чудовищность и невидимость — два подвида Другого, — пишет Элейн Скарри, — первое бросается в глаза и тут же заставляет отводить взгляд, второе недоступно для внимания и, следовательно, с самого начала отсутствует» [16].

В этой сцене в Клаузнице объект ненависти представляется как экзистенциально важный и чудовищный. И тут полностью меняется расстановка сил. Даже если эти пришельцы в автобусе беспомощны, даже если у них нет имущества, кроме того, что они сумели унести с собой в полиэтиленовом пакете или рюкзаке, даже если они не говорят на языке, на котором они могут артикулировать свои мысли или защищать себя, даже если у них больше нет дома, им все равно приписывается грозная опасность, которой якобы бессильные местные жители яростно сопротивляются.

В этом видео можно увидеть три группы людей, которые стоят вокруг автобуса: первые — те, кто скандируют и орут, вторые — те, кто молча смотрят, а третьи — полиция.

Насчет первых. На сегодняшний день мало что известно о скандирующих мужчинах перед автобусом. Это разнородная группа, которую именуют то «толпой», то «чернью», то «сбродом». Мне не нравятся все эти обозначения. Я не сужу этих людей [17]. Неизвестно, сколько им лет, как и когда они окончили школу, мы ничего не знаем об их социальном положении или религиозной принадлежности, не знаем, работают ли они или безработные, встречались ли они раньше с беженцами в своем регионе. Меня здесь интересуют не столько биографии ненавистников. Не столь важно, считают ли они себя «правыми», связаны ли они с политической организацией или партией, близки ли они к AFD или к левым, слушают ли они музыку «Саксенблют», «Киллюминати» или песни Хелены Фишер. Впоследствии полиция Саксонии заявит, что это была группа примерно из ста человек, в основном местных, которые протестовали перед центром для беженцев в Клаузнице.

Меня волнует то, что говорят эти люди и что они делают, меня интересуют их действия — именно их действия позволяют охарактеризовать их как ненавидящих, орущих, протестующих, унижающих. Следует анализировать не столько людей, сколько их поступки, ведь люди зачастую дистанцируются от своих действий, а значит, могут измениться. Этот способ анализа оценивает не одного человека или целую группу, а то, что они говорят и делают (и чего добиваются тем самым) в конкретной ситуации. Такое рассмотрение допускает, что в другой ситуации эти люди могли бы действовать и по-иному. И поэтому меня волнует: что подвигло их на этот поступок? Откуда взялся этот язык? Какая у этой акции предыстория? Каким образом и почему здесь именно так воспринимают беженцев?

На странице в Фейсбуке [7] «Дёбельн защищается — мой голос против иностранного засилья» [18], где, вероятно, впервые было размещено видео из Клаузница, короткий ролик появляется как своеобразный апогей целой череды из одиннадцати изображений и многочисленных комментариев, связанных с приездом в город беженцев [19]. Когда и кто сделал эти фотографии — неизвестно. Они, по-видимому, показывают различные автобусы, когда-либо привозившие сюда беженцев. Последовательность снимков начинается с фотографии, на которой изображена темная сцена: в центре картины пустая улица, видимо в промышленной зоне, на левом краю два здания и половина белого автобуса, который поворачивает налево около одного из зданий. Подпись к фото гласит: «Тихо и тайно в Дёбельне», при этом отмечается: «Вскоре после 6 часов у „Аутолива“. Привезут новых специалистов по грабежам и кражам».

«Аутолив» — недвижимость шведского производителя техники для безопасности жизни, которому пришлось прекратить производство в Дёбельне двумя годами ранее. С 1991 года компания «Аутолив» производила ремни безопасности, регулировщики высоты и замки ремней. Из 500 сотрудников компания постепенно сократила штат до 246, а в 2014 году полностью закрыла завод в Дёбельне и перенесла производство в Восточную Европу [20]. После переговоров с владельцем недвижимости пустующий завод в конце 2015 года был переоборудован в первый приемный пункт для беженцев на 400 мест. Какой неожиданный поворот: компания закрыла завод в Дёбельне, местное население негодует, но шведов уже и след простыл, не на кого обрушить свою ярость, и тогда под удар попадают те, кто теперь занимает место прежних адресатов ненависти. Так получается? Объектом гнева становятся не те, кто оставил завод, а те, кто вынужден жить в брошенном здании завода? Не менеджеров «Аутолива» обзывают теперь «специалистами по грабежам и кражам», а беженцев, которым приходится переезжать в брошенную недвижимость?

На другой фотографии можно увидеть только заднюю часть автобуса с надписью «Путешествуйте в удовольствие». Это название регионального туроператора, который на своей интернет-странице описывает, чтó следует понимать под таким «путешествием в удовольствие»: «Проведите отпуск в веселой компании, встречайте старых знакомых или познакомьтесь с милыми людьми». С какими милыми людьми познакомились беженцы в автобусе от туроператора «Путешествуйте в удовольствие» 18 февраля 2016 года — об этом можно судить по другим снимкам: автомобиль посреди дороги перегородил автобусу въезд в город [21]. На другой фотографии — трактор, на ковше натянут баннер: «Наша страна — наши правила: родина — свобода — традиция», что, вообще-то, смешно, потому что ни из понятия «родина», ни из понятий «свобода» и «традиция» не вытекает ни одного сформулированного правила. А понятия «свобода» и «традиция» могут и вовсе противоречить друг другу.

Последовательность изображений обрамляет видеоролик и превращает его в повествование о некой охоте, как будто автобус с беженцами, как зверя, кто-то выслеживает и загоняет. Совершенно очевидно, что держателей и комментаторов страницы на Фейсбуке эта история, эта травля увлекает. Она им нравится (иначе она не была бы документирована и опубликована), это рассказ об охоте, и «охотники» считают, что у них есть на это право, что эта травля оправданна. Они не сомневаются в своей правоте, когда более двух часов блокируют автобус, когда запугивают детей и угрожают женщинам. Скорее, охотничье общество — апофеоз этого рассказа: беспомощная добыча и охотники, такие злые, такие гордые.

Охота, погоня, травля интереснее, когда позволяет приблизиться к тому, что кажется опасным. Это разные автобусы: тот, что на первом снимке, — в Дёбельне, а тот, который не пускали, — в Клаузнице, но объединяет эти сцены то, что посредством фото- и видеохроники удается утроить скандал вокруг перевозки беженцев («Тихо и тайно... в Дёбельне»). Долго ли пикетчики в Клаузнице ждали автобус и кто их предупредил, точно сказать нельзя. Ясно одно: все, кто не пропускали автобус, жаждали конфронтации. Они не избегали пришельцев, которых якобы боялись, беженцы в автобусе не вызывали ни отвращения, ни тошноты, наоборот: их искали, к ним рвались. Если бы страх или тревога были решающими мотивами для протестующих (как утверждается), они не стремились бы дотянуться до чужаков. Те, кто напуган, стараются уйти подальше от опасности. Ненависть же, напротив, не может просто обойти свой объект или держаться на расстоянии, ненависти необходимо дорваться до ненавидимого, чтобы «уничтожить» [22].

Насчет вторых. Вторую группу людей перед автобусом в Клаузнице составляют зрители. Они не переполнены такой уж ненавистью. Скорее всего, среди них были те, кого просто привлекают скандал, тусовка, любая провокация, лишь бы вырваться из скуки повседневной жизни. Предположительно, там были и сообщники оравших, которые сами не вопили, а просто изумлялись, как здорово умеют орать другие. Видимо, испытывали скорее какую-то непристойную радость от того, как некоторые умеют выходить за привычные рамки, на что сами молчаливые единомышленники, по своему ощущению, не способны. На фото и видео можно увидеть этих «неучаствующих участников». Они стоят вокруг и образуют «форум», сообщество, которое внимает кричащим, а ведь это необходимо, чтобы ненавидящие могли заявить о себе как о «народе».

В зрелищности — двойная мощь таких выступлений. Зрелище обращается к публике, и чем необычнее провокация, тем больше разрастается толпа. И зрелище обращается к жертвам, которые не могут сопротивляться тому, что их превращают в участников театрального спектакля, унижающего их.

Скандальное действо не только пугает жертв, но и подсовывает публике, которая унижает их до объекта развлечения. Зрелище толпы имеет свои традиции: демонстративное публичное унижение маргиналов, демонстрация собственной власти и силы, когда травят и линчуют беззащитных людей, когда громят их дома и магазины, — такие зрелища и действа стары как мир и унаследованы из древности. Позорное действо в Клаузнице вписывается в историю тех зрелищ, суть которых — терроризировать людей определенной религии, цвета кожи, определенной сексуальной ориентации, чтобы знали: здесь они не могут чувствовать себя в безопасности. С ними могут разделаться. В любое время.

Сколько смотрю это видео с криками, не устаю удивляться: да что они вообще творят? Почему никто не вмешается? Почему бы кому-то не обратиться к мужчинам, которые скандируют лозунги, и не попытаться их успокоить? Почему кивают на полицию — мол, ее дело? Это соседи, знакомые, жители Клаузница, они знакомы по школе, по работе, встречаются на улице. Возможно, там есть и приезжие. Но многие знают друг друга. Почему никто не придет и не скажет: «Ладно, всё, хватит»? В любой футбольной команде получается навести порядок. Почему никто не пытается сказать: «Всё, пошли»? Может, боятся. Может, слишком уж накалились страсти. Возможно, толпа слишком взбешена, и поэтому сейчас не до критики и обращаться к ней опасно.

Но почему тогда зрители останавливаются и смотрят? Почему не идут домой? Ведь они только увеличивают число тех, кто нападает на автобус. Все, кто останавливается и смотрит, служат для ненавидящих своего рода резонансными усилителями. Возможно, они об этом не думали. Возможно, они просто хотели посмотреть, как будто ничего особенного не происходит. Может быть, им потом, когда все кончилось, стало неловко и гадко. Тогда впоследствии им должно стать ясно: любой из тех, кто смотрит, может уйти и тем самым подать сигнал «это все здесь творится не от моего имени». Каждый из них мог бы заявить: это не мой народ, это не мой язык, не мой жест, не мое отношение. Для этого не нужно много смелости. Для этого просто нужно немного порядочности.

Насчет третьих. «Ярость обрушивается на того, кто кажется самым беззащитным», — писали Макс Хоркхаймер и Теодор Адорно в «Диалектике просвещения» [23]. Полицейские — третья группа действующих лиц. Их присутствие поначалу успокаивает. Никто не знает, как бы все обернулось, не будь там полиции. Возможно, ненависть вылилась бы в насилие. Всегда хорошо и важно, чтобы присутствовала власть, силы правопорядка, которые могут предотвратить любые насильственные действия. Однако чиновники, очевидно, затруднились уладить конфликт в Клаузнице.

Почему? Остается только гадать. Записей из автобуса нет, поэтому не слышно, как чиновники, возможно, старались помочь беженцам. Но и после окончания конфликта о таких попытках мало что слышно. На снимках видно, как полицейские молча наблюдают за орущей толпой и не предпринимают никаких эффективных действий, чтобы пресечь беспорядки. Нет никаких заявлений через громкоговоритель, как это обычно бывает с пикетами и демонстрациями. Никаких объявлений о том, что в случае неповиновения будут собраны персональные данные пикетчиков и демонстрацию разгонят силой. Ничего этого здесь не видно. Полиция, кажется, в основном обращалась к беженцам в автобусе, как будто это их надо было призвать к порядку, а не провокаторов и толпу. На некоторых кадрах хорошо видно, как зеваки окружают автобус, и ни один полицейский не вмешивается. Полиция, пребывающая между неохотой и беспомощностью, этим своим демонстративным бездействием и бессилием дает понять пикетчикам, что они могут продолжать.

Безусловно, нужно упомянуть в пользу полиции, что была в этой истории и объективная проблема: пока толпа перед автобусом ревет, беженцы побоятся выйти из автобуса. Но вместо того, чтобы сначала оттеснить пикетчиков, а затем обеспечить беженцам безопасный выход, полицейские решительно среагировали, только когда беженцы начали сопротивляться ситуации. Так что к порядку призвали не тех, кто препятствовал прибытию автобуса с беженцами, а тех, на кого эта толпа орала, кого запугивала.

Когда один из мальчиков в автобусе показал «народу» средний палец, целый наряд полиции вытащил его из автобуса, как будто он преступник, а не ребенок, которого уже более двух часов с угрозами поносила толпа чуть ли не из ста человек. Вероятно, были и другие полицейские, которые готовы были бы решить эту проблему по-другому: быстрее и с большей пользой для перепуганных беженцев. Но они, очевидно, просто не смогли прорваться через толпу.

Ничто в этой сцене заблокированного автобуса и рева толпы не заявляет о конкретном проступке беженцев. Ничто в этом видео или в последующих сообщениях не указывает на какую-либо негативную предысторию, не объясняет, почему беженцы оказались столь нежелательны, это происшествие вообще не имеет отношения к отдельным индивидам в автобусе.

Ненависть в этой ситуации обретает собственную силу именно потому, что игнорирует или превосходит конкретную реальность. Ненависти не нужны ни реальные предпосылки, ни действительный повод. Достаточно проекции. Хотя ненависть не относится именно к этим беженцам, они становятся ее объектом, но, еще раз, не сами беженцы ее вызывают. Так же как Титания любит Основу не самого по себе, какой он есть, а потому, что таково действие волшебного цветка, так же и пикетчики в Клаузнице ненавидят не беженцев как таковых. Так же как уважение и признание предполагают распознавание Другого, так неуважение и ненависть часто предполагают его неузнавание. В ненависти причина и объект эмоций не обязательно совпадают. Титания могла бы привести причины, по которым она любит Основу, а ненавистники в Клаузнице могли обосновать, почему ненавидят беженцев, — и все же эти причины не являются причиной ненависти. Они лишь приписывают этим, как и всем остальным беженцам, определенные качества, которые они оценивают как «ненавистные», «опасные», «отвратительные».

Но как возникла эта ненависть? Откуда взялись этот взгляд, это восприятие, когда беженцев воспринимают как «ненавистных»? Ненависть не возникает из ниоткуда. Ни в Клаузнице, Фрейтале или Вальдашаффе. Ни в Тулузе, Париже или Орландо. Ни в Фергюсоне, Статен-Айленде или округе Уоллер. Ненависть всегда имеет специфический контекст, в котором она объясняется и из которого возникает. Кто-то производит в конкретных исторических и культурных рамках причины, на которые ссылается ненависть и которые призваны объяснить, почему определенная группа людей якобы «заслуживает» ненависти. Причины нужно вычленять, описывать, воспроизводить снова и снова, пока они не станут ясны и очевидны. Возвращаясь к Шекспиру: зелье, вызывающее любовный аффект, кто-то должен сварить. Острая, горячая ненависть — следствие холодных практик и убеждений, заранее подготовленных или унаследованных через поколения. «Коллективная ненависть и презрение (…) не возникают без соответствующей идеологии, согласно которой ненавидимые и презираемые представляют опасность, угрозу и наносят ущерб обществу» [24].

Идеология, приведшая к ненависти в Клаузнице, создана не только в Клаузнице. И не в одной только Саксонии. Она выросла в разных контекстах в интернете, на дискуссионных форумах, в публикациях, в ток-шоу, в текстах песен, везде, где беженцы в принципе никогда не признаются полноценными людьми с собственным достоинством. Чтобы проанализировать ненависть и насилие, нужно рассмотреть эти дискурсы, штампующие, подготавливающие и оправдывающие шаблоны и убеждения ненависти [25]. Вот, к примеру, страница в Фейсбуке «Дёбельн защищается», на которой впервые появилось видео из Клаузница. Это не форум с особенно большой аудиторией. Но уже здесь проявляются обиды и стремление унизить, и в результате люди в автобусе становятся невидимыми или воспринимаются как нечто чудовищное. Это лишь один пример идеологии, которая встречается на множестве других сайтов праворадикальных организаций, групп и лиц, близких к «PEGIDA», материал для анализа обширен.

Первое, что бросается в глаза, — осознанное «сужение» реальности. Здесь нет никаких ссылок, никакой информации, никаких рассказов о мигрантах, отличающихся юмором, музыкальностью, техническими навыками, интеллектом, художественными или эмоциональными качествами. Кстати, сообщений о проступках, слабостях или пошлости отдельных мигрантов тоже нет. По правде говоря, индивидуумов нет вообще. Есть только «представители». Каждый мусульманин, каждая мусульманка (в основном речь идет о мужчинах) выступают здесь в качестве представителя всех мусульман. Для этой цели произвольно может быть выбран какой угодно мусульманин или мигрант. Они — лишь герои басни, а их недостатки — проявления их дурного сообщества.

Мир ненавистников подобен программе «Дело ХY не раскрыто» [8], только без «не раскрыто». Всегда виноваты именно ислам, иммиграция мусульман — эта преступная энергия якобы присуща каждому беженцу. Общество пребывает в чрезвычайном положении, так нам внушают, и здесь нет места для личного счастья или для курьезных, абсурдных, трогательных, возможно, даже раздражающих, утомительных переживаний сосуществования. В этом мире нет ничего нормального. Есть только скандальные исключения, которые утверждаются как норма. Этот мир очищен от любого реального культурного, социального или даже только политического разнообразия. Нет никаких безобидных встреч, никаких счастливых переживаний, никаких веселых происшествий. Любая легкость, любая радость здесь не к месту.

Что происходит из-за подобного отфильтрованного мировосприятия? Что получается, если снова и снова воспринимать людей только в определенной роли, в определенном положении, с определенным набором свойств? Поначалу такое видение еще не порождает ненависть. «Сужение» реальности лишь коверкает воображение. Губительность всех этих форумов и публикаций, где беженцы всегда появляются исключительно как коллектив и никогда — как личности, где мусульмане всегда описываются исключительно как террористы или отсталые «варвары», заключается в том, что здесь практически невозможно представить себе мигрантов как-то по-иному.

Они сужают пространство воображения и, следовательно, резко обедняют мир чувств и ощущений. Они сводят к одной форме все бесконечное разнообразие понятий «мигрант» и «мусульманин». И тем самым объединяют индивидуумов в коллективы, а коллективам приписывают одни и те же неизменные атрибуты. У тех, кто узнает новости только из этих средств массовой информации, кто получает только отфильтрованное представление о мире и людях, всегда, снова и снова, формируются одинаковые цепочки ассоциаций. Со временем пользователи этих форумов уже не могут думать о мусульманах или о мигрантах по-другому. Их воображение искалечено. Их сознание оперирует только готовым штампами, клише, обрывками мыслей, предрассудками.

Представим себе этот процесс сужения реальности в другом варианте. Предположим, есть газета, телепрограмма или страница в Фейсбуке, где о христианах сообщали бы только как о правонарушителях, о преступниках, об уголовниках, и при этом любое отдельное преступление, совершенное христианином, было бы причинно связано с его религиозной принадлежностью.

Не было бы ни одного сообщения о христианской влюбленной паре, о христианских юристах, экспертах в области налогового законодательства, о католических фермерах или протестантских автомеханиках, ни единого материала о сакральной хоровой музыке или театральных фестивалях, где можно увидеть христианских актрис и актеров, но сообщалось бы исключительно о ку-клукс-клане, о терактах радикальных противников абортов, об актах домашнего насилия, жестокого обращения с детьми, наконец, об ограблениях банков, о похищениях или грабежах — и все это под заголовком «Христианство». Как подобные шаблоны и предрассудки изменили бы представления о христианах?

«Способность человека наносить другим травмы слишком велика именно потому, — пишет Элейн Скарри, — что слишком мала наша способность адекватно воспринимать других» [26]. С таким суженным сознанием уменьшается и возможность прочувствовать другого человека. Если мы больше не можем себе представить, насколько уникален каждый мусульманин, каждый мигрант, как единичен каждый отдельный трансгендер или каждый чернокожий человек, если не понимаем, насколько они похожи в своем фундаментальном поиске счастья и достоинства, то не признаем и их уязвимость как человеческих существ, но видим только готовый шаблон. И этот шаблон, этот набор предрассудков подсовывает зрителям (читателям) причины, почему можно оскорблять мусульман (или евреев, или феминисток, или интеллектуалов, или цыган).

Отчего эти форумы так безнадежны: все это уже было. Ничего нового. Эти шаблоны восприятия не оригинальны, у них глубокие исторические корни. Это вечно одни и те же топосы, одни и те же образы, те же стереотипы, давняя история. Как будто никто не помнит, в каком контексте появились эти предрассудки и шаблоны, кто и когда ими злоупотребил. Как будто не было уже всего этого: ненависти к посторонним, отчуждения всех, кто не соответствовал норме, скандирования и криков на улицах, надписей на стенах, порочащих и терроризирующих инакомыслящих, признания «своих» как нации, народа и уничтожения «чужих» как «вырожденцев» и «асоциальных».

Предубеждение о том, что «чужие мужчины» якобы домогаются «наших жен» или «наших девушек», уже фигурировало в национал-социалистической пропаганде. Снова и снова в антисемитских текстах и карикатурах предупреждали о евреях, которые якобы нападали на «немецких женщин» [27]. Понятие «черный позор» означало, что чернокожие мужчины представляют сексуальную опасность для «белых женщин», и до сих пор этот шаблон снова возникает в почти прежней эстетике. Сегодня это снова «чужие», чернокожие или беженцы отмечены как сексуально опасные [28].

Это не повод не сообщать о преступлениях, совершаемых мигрантами. Разумеется, нужно сообщать о любых формах сексуального насилия. Но абсурдно вешать все эти преступления только на иммигрантов-мусульман. Однако лучше получать информацию медленно, но точно, нежели быстро, но кое-как, халтурно. И конечно, не будем забывать, что за каждым преступлением стоит некая социальная, экономическая или идеологическая структура, которая делает преступление возможным, провоцирует или покрывает его. Как это было в расследовании скандалов из-за жестокого обращения с детьми в различных учреждениях католической церкви. Спрашивается: какие факторы способствовали или поощряли сексуальное насилие в отношении детей со стороны католических священнослужителей? Понадобился пристальный анализ религиозной догмы целибата, гомосексуальных отношений, особой власти и доверия между священниками и детьми, заговора молчания, а также индивидуальных биографий виновных. Эти дебаты были проведены так, чтобы избежать подозрений и осуждения в отношении католических верующих, как отдельных лиц, так и сообщества. И никто не требовал от всех католиков публично дистанцироваться от подозреваемых.

Проблема появляется, если сексуальное насилие приписывается человеку с определенным профилем, а о других случаях и других преступниках практически не сообщается. Потому что таким образом представление о мигрантах или чернокожих неизбежно связывается с представлением о «сексуальном насилии». Представим себе обратную ситуацию: если бы всякий раз сообщалось, что преступление совершил белокожий. И так каждый день: при любом ограблении, жестоком обращении с ребенком, насильственном преступлении — «белый человек» из Хёкстера или откуда-либо еще. Мгновенно сократилось бы и число сообщений о чернокожих преступниках. Речь идет, разумеется, не о том, что одно преступление достойно осуждения и сообщения более, чем другое, но надо же рассматривать и судить о преступлениях разумно, трезво, их нужно четко квалифицировать и распределять в зависимости от профиля преступника.

Еще раз: конечно, есть мигранты, которые совершают подобные поступки. Не только по отдельности, но и группами, об этом свидетельствуют ужасные нападения в новогоднюю ночь в Кёльне. И конечно, нужно и правильно рассказывать об этом так же беспощадно. Разумеется, необходим глубокий и дифференцированный анализ профилей преступников из Кёльна, а также определение всех соответствующих факторов, которые могут способствовать таким поступкам. Чрезмерное употребление алкоголя может играть такую же роль, как мачизм и патриархальные модели мышления. И конечно, нужно иметь в виду контекст и дискурс, которые питают и распространяют пренебрежение к женщинам и их самоопределению. Именно эти дискурсы и эти идеологически нагруженные женоненавистнические шаблоны подлежат критике. Но в таких реальных случаях, увы, пересекаются расистские и сексистские фантазмы — и именно это наложение реальности на фантасмагории необходимо осознавать и осмыслять, когда мы пишем свой текст или публикуем фотографии. Это не так сложно, как кажется.

В публикациях вокруг видео из Клаузница обошлось без термина «раса». Вместо этого говорят о «культуре», о «миграционном фоне», о «религии». Это общие понятия, которыми прикрывают социальное табуированные расизм или антисемитизм. Но идеология от этого не меняется. Все еще существует ненависть к определенным группам людей, по-прежнему определенным коллективам приписываются антиисторические, шаблонные качества. Отсутствует только понятие «раса». Действует та же структура отчуждения, с теми же способами и мотивами, только поменяли слова. Не хватает «тревожных терминов-сигналов», из-за которых всегда очевидно политическое намерение. Вот почему так называемая «западная страна», которую необходимо защитить, «народ», «нация» — размытые намеки и ничего конкретного [29].

Миру, каким он в данном контексте сконструирован, не хватает игрового начала и, кстати, не хватает случайности. Каждому частному событию приписывается всеобщее значение и предполагаемое намерение. Простых человеческих ошибок или проступков не бывает. В каждом заблуждении здесь видят тайный умысел, в совершенно случайном событии подозревают заговор, якобы кто-то злоумышляет против нас, «своих». Все эти страницы Фейсбука, вроде «Дёбельн защищается», или прочие бесчисленные публикации подобного сорта тревожатся главным образом о так называемой замене населения: якобы кто-то сверху целенаправленно устраивает вытеснение «собственного народа» всеми, кто считается чужим, — беженцами, иммигрантами, нехристианскими, небелыми людьми. Быть гражданской войне — вот одновременно и самый страшный, и самый желанный сценарий, постоянный лейтмотив в этом сконструированном мире ненависти.

Это апокалиптическое повествование неуклонно повторяется: сначала надо сочинить надрывную драматическую (старую) историю о «нашем» упадке, угнетении, закате, чтобы затем обставить собственную ненависть как выполнение социального заказа, экзистенциального, особенно судьбоносного. Мир разделяется на граждан сокращающейся или вымирающей немецкой нации, с одной стороны, и на тех, кто якобы активно занимается их гибелью, с другой. В число противников входят и субъекты гражданского общества, которые, конечно, поддерживают беженцев и солидарны с ними. Таких солидарных награждают ярлыком «благодетели человечества» [9] или «вокзальные встречатели» [10] (нашли чем обидеть, тоже мне) [30].

Никакая внешняя критика собственных практик и убеждений не обсуждается. Мир, полярно разделенный на «свое» и «чужое», на «мы» против «них», критики не приемлет. Критика дискредитируется как цензура, как манипуляция, как репрессии против тех, кто ведет единственно истинную и справедливую борьбу за собственную страну, свой народ, свою нацию. Так формируется замкнутое, закрытое мышление, невосприимчивое к возражениям или сомнениям. Сомнения вызывают не те, кто запугивают женщин и детей, кто поджигают приюты для беженцев, а те, кто подобную агрессию критикуют. Критический взгляд на подобные события используется как свидетельство злонамеренной «лжи»: не могут эти лживые критиканы оценить героический патриотический порыв. В состоянии паранойи что бы ни происходило — все эту паранойю лишь подтверждает, а собственную агрессию всегда можно оправдать необходимостью самообороны [31].

Долго заниматься такими сайтами нелегко. Как гомосексуал и публицист, я принадлежу сразу к двум особенно ненавидимым социальным группам. Я-то себя вовсе не считаю никакой группой, но для ненавистников это не имеет значения. Индивидуумы вроде меня, со всеми их различными отношениями и склонностями, воспринимаются как безликая масса. Даже если я никогда не встречала беженцев на вокзале аплодисментами, я все равно одна из презираемых. За то, кáк я люблю, и за то, кáк я думаю и пишу. Но меня-то хоть за мои действия презирают, это почти привилегия. Других ненавидят и презирают за цвет кожи. Я белая женщина, и у меня есть немецкий паспорт — считайте, что мне уже несказанно повезло. И то и другое отличает меня от других, более беззащитных перед этой ненавистью и презрением, чем я, потому что они черные, или мусульмане, или и то и другое, или у них нет документов.

Но эта ненависть касается не только тех, кого она находит себе в качестве объекта. Меня такие сайты пугают не только своей тупой, антиинтеллектуальной и гомофобной аргументацией. Они страшны своей бесчеловечностью. Мне страшно, когда все рассуждения связаны с каким-то безликим размытым «мы» или «они». Совершенно неважно, кто этот сконструированный невидимый или чудовищный «другой». Ненависть может быть направлена на левшей или фанатов Байройта. Меня в принципе тревожит механизм отчуждения и вопиющая агрессия, направленная на людей.

Допустим, эта страница в Фейсбуке — просто небольшая группа, которая формируется вокруг видео из Клаузница. Этот круг включает в себя все остальные сообщества и места, где собираются группы, протестующие против беженцев и запугивающие вновь прибывших. Допустим, это крайний, маргинальный случай. Но вокруг этого маргинального эпизода формируются новые сообщества: все те, кто подпитывает его идеологически, формируют новые готовые шаблоны, которые затем как образцы кочуют по Сети или из одной гостиной в другую [32]. К «поставщикам ненависти» относятся и те, кто никогда не стал бы открыто скандировать на улицах, но прячет свою ненависть за респектабельным буржуазным фасадом. Это те, кто публично дистанцируется от ненависти и насилия, но постоянно подпитывают их риторически. Такую стратегию намеренной амбивалентности практикуют политики партии «Альтернатива для Германии», а также все те, кто приравнивают беженцев к террористам и преступникам, кто не принимают ислам как религиозное сообщество, кто шепотом отдают приказ стрелять на границе.

Ненависть и страх разжигают не в последнюю очередь те, кому они выгодны. Нужны ли кому-то рейтинги или голоса на выборах, надо ли продвинуть свой бестселлер с соответствующим названием или привлечь внимание захватывающими заголовками — все выгодополучатели могут дистанцироваться от так называемой «толпы» на улицах, но они знают, как на этой «толпе» заработать.

К «поставщикам ненависти» и «бенефициарам страха» особым образом принадлежит международная террористическая сеть так называемого ИГИЛ [11], с его сериями убийств от Бейрута до Брюсселя, от Туниса до Парижа. Коммуникативно ИГИЛ преследует ту же стратегическую цель, что и пропагандисты «новых правых»: раскол европейских обществ на основании различий.

С каждым терактом ИГИЛ не случайно, но намеренно внушает европейцам страх перед мусульманами. Каждый раз ИГИЛ совершенно сознательно и целенаправленно снимает на видео очередную резню, казнь беззащитного заложника, инсценированную в стиле поп-культуры, массовое убийство — здесь все просчитано, скалькулировано: клин в местные сообщества намеренно вбивается в отнюдь не иррациональной надежде, что страх перед террором может вызвать всеобщее недоверие к европейским мусульманам и в конечном счете привести к их социальной изоляции [33].

Вытеснение мусульман из многообразной открытой светской Европы является очевидной целью террора ИГИЛ. Инструмент, который должен привести к этому, — систематическая поляризация [34]. Любая смесь, любая культурная взаимосвязь, любая свобода вероисповедания просвещенной современности противоположна идеологии ИГИЛ. Так, исламистские фундаменталисты и антиисламские радикалы образуют курьезное зеркальное отражение: они подтверждают друг друга в своей ненависти и идеологии культурной или религиозной однородности. Поэтому на «правых» форумах постоянно появляются сообщения об ужасных злодеяниях ИГИЛ в европейских городах. Объективное насилие, реальный террор ИГИЛ порочат субъективное восприятие всех мусульман, которые именно от этого террора и бегут в Европу. Каждый теракт заставляет утверждать, что страх перед мусульманами оправдан, любая резня утверждает, что либеральное открытое общество — иллюзия. Этим же объясняется и реакция некоторых политиков и публицистов, которые увидели в террористических атаках в Париже и Брюсселе прежде всего объективные подтверждения своего мировоззрения, и собственная правота казалась им важнее, чем скорбь по погибшим.

Ненависть подпитывают и те, кто не вмешивается, кто не ведет себя подобным образом, но терпит действия других. Ненависть никогда не могла бы оказаться столь сильной, устойчивой, продолжительной, не распространилась бы по всей стране, если бы не тайная терпимость той группы населения, которая, возможно, и не одобряет насилие и запугивание, но все же презирает тех, кого ненависть избрала своим объектом. Они сами не ненавидят. Они позволяют ненавидеть. Им, видимо, просто все равно, им так удобно. Они не любят вмешиваться или активничать. Не хотят пачкаться в этих дрязгах. Они хотят сохранить спокойную повседневную жизнь, чтобы им не мешали никакие невзгоды.

К ним относятся прокуроры, которые неохотно проводят расследования, когда речь идет о нападениях на беженцев, или их жилища, или на геев; чиновники, которые достоверными свидетелями считают в основном немцев, а прочих даже не расспрашивают о том, что они видели или слышали. К ним относятся все те люди, которые хотя терпеть не могут евреев, мусульман или цыган, однако не решаются открыто выражать свое отношение. Они аккуратно формулируют свою неприязнь: это не слепая ненависть, это тихая забота. Они говорят о том, что те, кто нападает на дома беженцев или на журналистов, те, кто бьется против «элит» или против «Вашингтона», — не просто социальные маргиналы, что к ним надо относиться с пониманием, что их чувства не должны быть снисходительно проигнорированы.

Ненависть в Клаузнице — явление не маргинальное. Эта ненависть давно зреет в обществе, ее готовят, терпят, подпитывают, с ней соглашаются, ее оправдывают. Для этого много не нужно. Для этого понадобится лишь небольшая девальвация или сомнение в правах тех людей, у которых прав и так меньше всего. Для этого нужно лишь недоверие между мигрантами и чиновниками, жесткие меры контроля над цыганами со стороны отдельных сотрудников полиции, открытое или тихое узаконенное издевательство в отношении трансгендеров, слухи о «гей-лобби» или критика в адрес Израиля вроде «что-то там нечисто». Именно эта мощная смесь из практик и привычек, из изречений и шуток, из мелких колкостей и тупых грубостей кажется вроде бы случайной и безобидной, а между тем она способна уничтожить любого.

Это не ненависть. Это не физическое насилие. И тот, кто так поступает, вряд ли думает, что с орущими толпами на улице его что-либо объединяет. Но из-за тихого терпения или молчаливого одобрения ширится пространство, в котором люди, не соответствующие общепринятой норме, не чувствуют себя в безопасности, вообще не чувствуют себя людьми. Так в обществе формируются пространства, непригодные для существования, нежелательные для многих. Там перестают замечать тех, кто верит иначе, или любит иначе, или выглядит иначе. Они становятся невидимыми, как будто они не люди из плоти и крови, как будто не отбрасывают тени. И везде, где несоответствующих норме втаптывают в грязь, где никто им не помогает, где перед ними никто не извиняется, где их превращают в чудовищ, — везде возникает соучастие в ненависти.

Кстати, есть еще одно видео. Оно было записано позже. Одним из беженцев. Виден только фрагмент изображения в центре, правый и левый края размыты. Этот эпизод показывает, что вызывает чужая ненависть у тех, против кого она направлена. На полу в автобусе сидит одна из женщин, укутанная покрывалом, она кричит и плачет. Снова и снова бьет себя по коленям обеими руками. Женщина помоложе пытается ее успокоить. Но та не успокаивается. Они не в силах более сдерживать свой страх, все накопившееся отчаяние. Это отчаянные, неконтролируемые рыдания, плач без остановки.

Камера оборачивается, и мы видим другое пространство, видимо, это жилье, куда в итоге разместили беженцев из автобуса [35]. Там они сидят на полу или на стульях за маленьким столом, немые, измученные, они прислоняются к стенам или друг к другу, очевидно в шоке: их долгий побег до сих пор не вывел их из радиуса насилия, они до сих пор не прибыли в то место, где могут отдохнуть, где им больше не нужно бояться, где им наконец разрешено жить без страха. Все молчат, только эта женщина плачет в отчаянии.

Что случилось с ней и другими пассажирами из автобуса в ее родных странах, мы не знаем. Можем только догадываться, что они испытали на войне и в изгнании в Ливане, Иране, Афганистане или Сирии. От чего бежали, кого им пришлось оставить, какие кошмары мучают их по ночам, — в этом видео мы об этом не узнáем. Но то, что им пришлось пережить здесь, — это позор, и об этом знают все, кто видел эту запись и кто не воспринимает беженцев как проекцию собственных страхов.

Но есть и другая история из Клаузница. О других людях, не о тех, кто утверждают, что они «народ». Они не принадлежат к тем «Мы», которые объединяются в ненависти и воплях, и поэтому этим другим не уделяют так много внимания. Вокруг них не собрался большой форум, их не окружала толпа единомышленников. Но они тоже — часть Клаузница. Если хотите услышать их историю, сперва придется их найти. Они тихие, не то что ненавистники. К этим тихим людям Клаузница относится Даниэла (фамилию просила не называть).

Кого-то интересует ее точка зрения? Даниэла даже удивляется. После переписки по электронной почте она соглашается на длительный телефонный разговор, в котором описывает, как пережила тот вечер в Клаузнице. Днем ранее несколько членов местной организации, опекающей беженцев, думали, как лучше приветствовать вновь прибывших. Что они скажут новым беженцам, как будут их встречать, рассказывает Даниэла. Они принесли в качестве небольшого знака внимания фрукты к центру размещения беженцев в Клаузнице, подготовили какие-то слова. Вместе с другими волонтерами Даниэла наблюдала за происходящим из приюта, куда должны были переехать беглецы. Там они были в безопасности. На Даниэлу и ее коллег уже нападали, пока на словах. Она рассказывает, что одной женщине из волонтеров в тот день угрожали поджечь дом.

Даниэла видит, как на улице собирается протестующая толпа. Она не присоединяется к ним, хотя и знает их. Она остается на расстоянии. Это соседи из Клаузница. Отцы семейств. Некоторые привели детей, как будто запугиванию беженцев надо учить с детства. Даниэла видит из приюта, как появляется трактор и перекрывает дорогу примерно в 50 метрах от убежища. «У нас было дурное предчувствие. Мы растерялись. Было ясно: затевается что-то недоброе». В конце концов, когда приезжает автобус, ситуация обостряется, все больше людей выстраиваются перед беженцами и с ненавистью орут и скандируют, Даниэла не видит никаких «специалистов по грабежам и кражам», никаких «захватчиков», «чужаков», которые угрожают «нашим женщинам». Она видит людей, которым угрожают. «Я видела страх на лицах. Мне было так жаль беженцев».

На собрании в спортзале Клаузница еще в январе обсуждались условия размещения беглецов. При этом некоторые жители города высказывали опасения, что иностранные мужчины могут приставать к местным женщинам и девочкам. Но что, если среди беженцев — женщины и дети? Да, это все меняет. Однако когда приезжает автобус, вспоминает Даниэла, никому не пришло в голову, что там были именно женщины и дети. Реальность застило ненавистью, для которой не стало никаких препятствий. Больше нет различий, отдельных личностей, индивидуумов. Почему в этой ситуации полиция не оттеснила пикетчиков, почему не указала толпе на ее место — этого сторонние наблюдатели понять не могут.

Все, что Даниэла и остальные задумали, что хотели сказать, стало в этой ситуации просто никчемным. «Первая женщина, о которой я в конце концов смогла позаботиться, не выдержала, она не могла идти, она плакала и кричала. Она потеряла сознание. Мы отнесли ее в комнату». Даниэла оставалась с ней. Часами. Говорила с ней, даже не зная ее языка. Около полуночи Даниэла ушла домой. Фрукты оставила беженцам. Что стало с ненавистниками перед автобусом? Как только беженцы переместились в приют, рассказывает Даниэла, все сразу умолко. Стало совсем тихо.

Клаузниц — лишь один из примеров ненависти и искаженного восприятия, формирующего эту ненависть и превращающего людей в невидимок и чудовищ одновременно. В Клаузнице это был автобус с беженцами. В других городах, в других регионах ненависть обрушивается на людей с другим цветом кожи, другой сексуальностью, другой верой, телесными недостатками, на молодых или старых женщин, людей с кипой или платком на голове, людей без крова или паспорта. Их запугивают, как в данном случае, или принимают за преступников, за опасно больных, их выдавливают из общества, на них нападают, их калечат.

Так или иначе, им отравляют жизнь. До какой степени отравляют, зависит от того, помогают ли отверженным другие люди. Ярость обрушивается на того, кто кажется самым беззащитным, говорят Хоркхаймер и Адорно. Это призыв к государственным учреждениям, полиции и следственным органам — действуйте против тех, кто своей ненавистью и насилием занимает общественное пространство и превращает его в зону страха. Но это также призыв для всех: оглядитесь, посмотрите, кто-то рядом с вами тонет в трясине унижения и презрения, кого-то смывает поток оскорблений и ненависти, и достаточно одного жеста, одного возражения или оправдания, чтобы человек снова мог обрести под ногами твердую, надежную почву.

[33] Превосходный анализ истории и стратегии ИГИЛ в книге: McCants W. The ISIS Apocalypse. New York, 2015. Автор также очень активен в «Твиттере»: @will_mccants

[34] В одном из центральных идеологическо-программных документов, на который ссылается ИГИЛ, «Управление жестокостью», автор Абу Бакр Наджи целую главу посвящает стратегии поляризации. Текст был переведен Уиллом Маккантсом в 2006 году и настоятельно рекомендуется всем, кто хочет понять догматические основы террора ИГИЛ. О поляризации и фрагментации Запада как цели ИГИЛ см. также: http://understan-dingwar.org/sites/default/files/ISW%20ISIS%20RAMADAN%20FORECAST%202016.pdf

[31] Любая предполагаемая дифференциация в этом едином дискурсе служит только подтверждением общего подозрения. Вот пример из того же контекста: изображение стеклянной миски с красочными M&Ms. Над ней строчка: «Не все беженцы преступники или злодеи». А ниже: «Представь себе, что 10% этих M&Ms отравлены. Стал бы ты это есть?»

[32] Публикации вроде «Sezession» трезвы и интеллектуальны и предоставляют все темы и толкования, необходимые для ненависти к людям в автобусе. Ср.: Bednarz L., Giesa Ch. Gefährliche Bürger. Die Neue Rechte greift nach der Mitte. München, 2015; Weiß V. Deutschlands neue Rechte. Paderborn, 2011; Küpper / Molthagen / Melzer / Zick / (Hrsg.). Wut, Verachtung, Abwertung. Rechtspopulismus in Deutschland. Bonn, 2015.

[35] http://www.focus.de/politik/videos/brauner-mob-in-clausnitz-dramatische-szenen-aus-clausnitz-fluechtlingsheim-frauen-und-kinder-voellig-verstoert_id_5303116.htm

[30] Даже полицейские воспринимаются в этом контексте не столько как враги, сколько как люди, которых запутали, которыми манипулируют. Некоторые призывы специально адресованы чиновникам и указывают им, кого чиновники должны поддерживать и защищать. «„Народ“ — это ваша семья, ваши родственники, ваши друзья, ваши соседи». И никого не волнует, что полицейские защищают правовое государство для всех людей, живущих здесь, независимо от родства или личных отношений.

[19] Во время написания книги эти фото, видео и комментарии еще хранились на сайте.

[17] Наиболее подходящим мне кажется понятие «свора» в трактовке Элиаса Канетти: «Свора состоит из группы возбужденных людей, которые не желают, чтобы их стало больше» (Canetti E. Masse und Macht. Frankfurt-am-Main, 1980/2014. S. 109).

[18] https://www.facebook.com/Döbeln-wehrt-sich-Meine-Stimme-gegen-Überfremdung-687521988023812/photos_stream?ref=page_internal

[15] Kolnai A. Ekel Hochmut Hass. Zur Phänomenologie feindlicher Gefühle. Frankfurt am Main, 2007. S. 102.

[16] Scarry E. «Das schwierige Bild der Anderen», в: Balke F., Habermas R., Nanz P., Sillem P. (Hrsg.). Schwierige Fremdheit. Frankfurt am Main, 1993. S. 242.

[13] Ср. у Яна-Вернера Мюллера: «Главное заявление популистов (…) звучит так: МЫ и только МЫ представляем народ», в: Was ist Populismus. Berlin, 2016. S. 26. Мюллер задает вопрос, что изменится в этом лозунге, если добавить только одно слово: «Мы тоже народ».

[14] Напоминает фразу Фанона: «После всего сказанного становится понятно, что первая реакция чернокожих состоит в том, чтобы сказать «нет» тем, кто пытается придумать им определение» (Fanon F. Schwarze Haut, weiße Masken. Wien, 2013/2015. S. 33.

[28] Эта историческая цитата используется в нынешней обстановке вероломно и подло, ее превратили в спекуляцию и манипуляцию, ею злоупотребляют для расистской атрибуции и риторики. В наше время, когда сексуальное насилие в отношении детей и женщин наконец признается преступлением, незаконные механизмы расистской атрибуции (страх перед «нападающим незнакомцем» или «арабским мужчиной») иногда подменяют собой законные и необходимые сведения о сексуальном насилии против детей и женщин. Разжигание страха перед «насильниками детей» является популярным риторическим инструментом в праворадикальной среде, потому что привлекает часть общества на сторону расистских ораторов. Но это не предупреждение об опасности насилия для женщин и детей, это манипуляция против воображаемого врага — «арабского» или «черного» человека.

[29] Это не случайно, это результат сознательной риторической тактики. В программе «Шпигель TV» от 14 мая 1989 года становится видна слегка замаскированная расистская идеология: на камеру сняли семинар Национал-демократической партии Германии (НПД, NPD). На семинаре зашла речь о «проблеме иностранцев». Заседание построено как ролевая игра: один участник семинара делает доклад, другие дебатируют. На вопрос, не нужно ли все-таки помогать иностранцам из зон боевых действий, один из членов НПД отвечает: «...Несчастные. Конечно, им нужно помогать. Но мы им не поможем, если поселим их здесь... Это невозможно. Это другая раса, отличающаяся другими особенностями, другим образом жизни...» Оратора тут же поправили: слово «раса» употреблять не следует. Несомненно, оратор имел в виду «другой менталитет». Теперь же левые или пресса объявят его расистом. Стало быть, слово «раса» нельзя употреблять только потому, чтобы тебя не заклеймили как расиста, а в глубине души можешь быть расистом сколько угодно, только чтобы общество не знало об этом. Вот откуда нынешние правые научились так ловко маскировать свой дискурс и его идеологию. Спасибо Марии Греж и Хартмуту Лернеру из документального отдела «Шпигель TV», которые предоставили мне эту видеозапись.

[22] Kolnai, Ekel Hochmut Hass, S. 132f.

[23] Horkheimer M., Adorno T. W. Dialektik der Aufklärung. Frankfurt am Main, 1989. S. 180.

[20] http://www.sz-online.de/sachsen/autoliv-schliesst-werk-in-doebeln-2646101.html

[21] Автобус компании «Reise Genuss» («Путешествуйте с удовольствием»), остановленный в Клаузнице, в тот день выехал из Шнееберга, проследовал через миграционную службу во Фрайберге в Клаузниц. В Дёбельне он никогда не останавливался.

[26] Scarry E. Das schwierige Bild der Anderen, in: Balke / Habermas / Nanz / Sillem (Hrsg.). Schwierige Fremdheit. Frankfurt, 1993. S. 238.

[27] На выставке «Наклеенные ярлыки», организованной Центром исследований антисемитизма и Немецким историческим музеем, прослеживаются эти исторические линии от древних предрассудков и мотивов до сегодняшней антисемитской или расистской политики. Подстрекательская кампания «Черный позор» в 20-е годы «предупреждала» о якобы «зверстве» чернокожих и выпускала почтовые марки, на которых гигантские мрачные фигуры нападают на беззащитные белые женские тела. Теперь же эти подлые инсинуации насчет сексуальной опасности со стороны «чужих» (ныне «иностранцев» или «североафриканцев») повторяются.

[24] Demmerling Ch., Landweer H. Philosophie der Gefühle. Stuttgart, 2007. S. 296.

[25] Об этом ясно предостерегал Мюнх, шеф канцелярии федерального канцлера в июне 2016: «Сначало слово, потом — дело»: http://www.faz.net/aktuell/politik/inland/bka-chef-muench-iminterview-die-sprache-kommt-vor-der-tat-14268890.html

[10] Нем. Bahnhofsklatscher — вокзальные встречатели — ироническое обозначение тех, кто встречает иммигрантов на вокзалах и в аэропортах аплодисментами и ликованием.

[9] Нем. Gutmenschen — благодетели человечества — ироническое обозначение тех, кто стремится помогать беженцам и социальным маргиналам.

[8] Aktenzeichen XY... ungelöst (Дело… не раскрыто, нем.) — интерактивная телевизионная программа, впервые транслировавшаяся 20 октября 1967 г. на канале ZDF. Созданный Эдуардом Циммерманном, он направлен на борьбу с преступлениями и их раскрытие.

[7] В марте 2022 г. суд в Москве признал американскую компанию Meta, владеющую Facebook, экстремистской организацией. Ред.

[11] Исламское государство Ирака и Леванта. Не признано и запрещено в РФ. Ред.