Против ненависти

Ненависть и презрение

Часть 2: Организованный расизм (Статен-Айленд)

Я просто хотел быть человеком среди других людей. Я хотел быть чистым и молодым в мире, который был бы нашим, чтобы построить что-то вместе с другими.

Франц Фанон.

Черная кожа, белые маски

Что они видят? Что они видят не так, как я? Необработанное видео на «Ютубе» длится одиннадцать минут и девять секунд [36]. Афроамериканец Эрик Гарнер стоит на тротуаре посреди бела дня перед магазином косметики. Он одет в серую футболку, бежевые бриджи и кроссовки. Он разговаривает с двумя белыми полицейскими в штатском, Джастином Д. и Дэниелом П., которые преградили ему путь, у обоих бейсболки натянуты на глаза [37]. Д. предъявляет Гарнеру свое удостоверение и чего-то требует. «Уйти? Почему?» — Гарнер протягивает обе руки. Никакого оружия. Он не нападает на полицейских. Он почти не двигается с места во время разговора. Он не пытается бежать. Жест протянутых рук недвусмыслен. Эрик Гарнер не может понять, чем он не угодил полицейским. «Я ничего не сделал». В точности не слышно, что отвечает Д., полицейский справа, но, видимо, Гарнера обвиняют в том, что он незаконно продавал поштучно сигареты на улице. Эрик Гарнер взмахивает руками: «Каждый раз, когда вы меня видите, вы устраиваете мне неприятности. Я устал». Он не хочет, чтобы его обыскивали, потому что не понимает, почему его вообще контролируют и обвиняют. «Это должно закончиться сегодня… Вам тут любой скажет: я ничего не сделал» [38].

«Любой тут» — имеется в виду публика. И действительно, вмешиваются поначалу безучастные прохожие. Они не только смотрят, как в Клаузнице, они действуют. Может, потому, что не так уж они безучастны. Может, потому, что знают, что с каждым из них может случиться то же самое. В любой день. Только потому, что цвет кожи у них не белый. Прежде всего вмешивается пуэрториканец Рамси Орта, снимает на свой телефон. Его голос постоянно слышен за кадром. Он комментирует то, что снимает, обращается и к камере, и к другим прохожим. Орта подтверждает: Эрик Гарнер ничего не сделал. Один из полицейских пытается прогнать назойливого свидетеля. Но Орта знает, как себя вести, он местный, привык уже. Он продолжает снимать, даже если офицеру это не нравится.

Полицейские не хотели бы, чтобы их снимали. Но камера не так уж им и мешает, от Гарнера они не отстают. Возможно, они чувствуют себя в своем праве. Вероятно, знают, что в основном правы сейчас и будут правы потом. Вмешивается еще одна свидетельница. На видео можно увидеть чернокожую женщину, которая спрашивает у полицейских их имена и пытается записать их в записную книжку. Но и это не помешает полицейским поступить, как они считают нужным.

Минуту Эрик Гарнер разговаривает с офицером Д. и объясняет, что он просто уладил ссору. Больше ничего. Снова и снова Гарнер говорит, что ничего не сделал. Снова и снова голос за кадром подтверждает, что Гарнер говорит правду. Через некоторое время Дэниел П. по рации, скорее всего, вызывает подкрепление. Зачем? Эрик Гарнер действительно крупный и тяжелый, но никому не угрожает. В этой ситуации от него не исходит никакой опасности. И по-прежнему неясно, в чем его преступление. Почему его вообще задерживают. Может, у него нет при себе документов? Или он не дает себя обыскивать? Что-то видят только полицейские? Почему они не могут оставить в покое этого большого, немного неуклюжего человека? Ну, попался он в прошлом, когда продавал поштучно сигареты из-под полы, но ведь в тот день в июле 2014 года перед магазином «Бэй салон» в Томпкинсвилле, Статен-Айленд, нет никакого намека на то, что он собирался продавать сигареты. Ни сумки, ни рюкзака, в который он мог бы положить товар. Так что они видят?

На этих кадрах нет признаков гнева, агрессии. Ничто не указывает на эскалацию насилия. Гарнер, скорее в отчаянии, чем в гневе. Два мускулистых офицера полиции тоже не кажутся особо встревоженными. Они ведь обучены таким ситуациям. Их двое, и они всегда могут вызвать подкрепление. Мужчина в бриджах никому не угрожает. После четырех минут разговора Джастин Д. снимает с пояса наручники. Оба полицейских приближаются одновременно, спереди и сзади, Эрик Гарнер кричит: «Пожалуйста, не трогайте меня» — и уворачивется, когда П. хочет схватить его сзади. Он не хочет, чтобы его арестовывали [39]. Возможно, это расценивается как сопротивление полиции. Но Гарнер не бьет ни одного из полицейских. Он не нападает на них. Поднимает обе руки вверх, и в этот момент офицер применяет удушающий прием — захват за шею. Появляются еще двое полицейских, и все четверо прижимают Эрика Гарнера к земле, так что он сначала приземляется на четвереньки. Офицер П. все еще держит его сзади. Он придавливает Гарнера и держит его удушающим захватом. Что же они видят?

В классическом труде постколониальной теории «Черная кожа, белые маски» французский психиатр, политик и писатель Франц Фанон в 1952 году описывает «белый взгляд» на черное тело: «Некто Н. — животное, Н. — плохой, Н. — злобный, Н. — уродливый. Смотрите-ка, вот идет Н., холодно, Н. дрожит, Н. дрожит, потому что замерзает, маленький мальчик дрожит, потому что боится Н., Н. дрожит от холода, это тот холод, который вывихивает кости, милый мальчик дрожит, потому что думает, что Н. дрожит от гнева, маленький белый мальчик бросается в объятия матери: Мама, Н. хочет меня съесть» [40]. Когда черное тело дрожит, пишет Фанон, белый мальчик, которого научили бояться черного тела, воспринимает это не как признак холода, а только как симптом гнева. Белый мальчик, по словам Фанона, растет с убеждениями, что черное тело — это зверь, непредсказуемый, дикий, опасный, белый мальчик видит черное тело и сразу думает: «плохой», «злой», «уродливый», «он хочет меня съесть».

Восприятие не бывает нейтральным, оно сформировано исторически сложившейся системой ценностей, которая замечает и регистрирует только то, что этой системе соответствует. В обществе, где дрожание черного тела все еще воспринимается как выражение гнева, в котором белым детям (да и взрослым) все еще внушают, что черных следует избегать или бояться, Эрик Гарнер (или Майкл Браун, или Сандра Блэнд [12], или Тамир Райс [13], или другие жертвы белого полицейского насилия) считаются угрозой, даже если от них не исходит никакой опасности. И даже спустя несколько поколений издевательство над «черным телом» не требует уже никакой причины, никакого повода, никакого страха, происходит как нечто само собой разумеющееся. Страх давно стал частью институционального самосознания полиции. Расистское мышление воспринимает каждое черное тело как нечто страшное, оно лежит в основе сознания и поведения белых полицейских, которые считают своей задачей защитить общество от этой воображаемой опасности. Им не нужны ни острая ненависть, ни страх, чтобы ограничивать права чернокожих. Черное тело воспринимается как угроза, даже если оно беззащитно и наполовину мертво [41].

Придавленный к земле двумя полицейскими, Гарнер лежит на боку, левая рука согнута за спиной, правая вытянута на тротуаре. Один из офицеров по-прежнему давит ему на шею. Вместе они поворачивают беспомощного Гарнера на живот. Что же они видят сейчас? «Я не могу дышать!», «Я не могу дышать!», прошло 4:51 минуты на видео с того момента, как Эрик Гарнер впервые прохрипел эти слова. «Я не могу дышать!» — второй раз, это уже 4:54, в кадре — пятеро полицейских терзают черное тело. Не отпускают. Даже когда слышат отчаянные восклицания. Один офицер опускается на колени и обеими руками прижимает голову Гарнера к тротуару. «Не могу дышать!», 4:56, каждые две секунды хрипит Гарнер, 4:58: «Не могу дышать!», «Не могу дышать!», «Не могу дышать!», «Не могу дышать!» — 11 раз астматик Гарнер хрипит, что он задыхается. А потом уже ничего не слышно.

Один из офицеров загораживает объектив камеры. Голос за кадром произносит: «В очередной раз полиция избивает не того». Когда полицейский отходит от камеры, мы видим, что Эрик Гарнер лежит на земле неподвижно, вокруг все еще несколько полицейских. Голос за кадром: «Он всего лишь попытался уладить ссору, и вот что вышло». Через минуту Эрик Гарнер все еще лежит на земле. Человек лежит на земле. Без сознания. Но никто и не подумал снять с него наручники. Никто не пытается привести его в чувство. Офицеры просто приподнимают безжизненное тело и кладут его обратно. Как вещь. Они не беспокоятся об этом человеке, потому что не видят в нем человека. Они вообще не беспокоятся и не волнуются из-за того, что совершили. Как будто это безжизненное состояние, в котором Эрик Гарнер оказался из-за их насильственных действий, — лучшее состояние для черного тела.

«Так легко не заметить боль Другого, — пишет Элейн Скарри в «Трудном образе Другого», — мы даже способны причинить эту боль или усилить ее, так что нас это вовсе не затронет» [42].

Единственное, что позволяет хоть как-то выдержать это видео, — голос свидетеля. Он ничего не может изменить в ужасном событии, но он не отворачивается, он смотрит. Это антипублика, другой способ видения, который иначе определяет и толкует происходящее — с критической точки зрения. Он описывает, что именно он видит: беззащитного человека, на которого без повода напала полиция. «Они схватили не того, кто оказывал сопротивление, они напали на человека, который не мог сопротивляться». Свидетеля, снимавшего видео, Рамси Орта, неоднократно заставляли уйти, в конце концов он перешел на другое место и стал в упор снимать салон красоты, перед входом которого лежал Эрик Гарнер.

Видео на некоторое время прерывается. Сколько времени прошло, сказать трудно. На 8-й минуте женщина-полицейский подходит к Гарнеру, тот без сознания, она, видимо, щупает его пульс. Еще через две минуты, когда никто не оказывает помощь человеку на асфальте, не делает массаж сердца, не принимает никаких спасительных мер, в кадр внезапно входит полицейский, который зажимал шею Гарнера удушающим захватом. Офицер П., кажется, просто бесцельно слоняется туда-сюда по улице. Голос свидетеля с камерой за кадром: «Не ври, парень... Я видел все это дерьмо». Полицейский подходит к нему, машет рукой, как будто неважно, чтó свидетель видел, как будто правду может видеть только белый полицейский, и произносит: «Ну да, все-то ты знаешь». И в этом «ты» звучит снисхождение власти, которая уверена, что этот «ты» никогда не будет ей равнозначен, в этом «ты» звучит уверенность, что показания этого свидетеля никогда не будут иметь никакого значения, потому что белому полицейскому всегда скорее поверят, чем гражданскому свидетелю-пуэрториканцу.

Есть еще одно видео. С другой точки. Его, очевидно, снимали из салона красоты через открытую входную дверь. И начали снимать намного позже. Эрик Гарнер неподвижно лежит на земле. Вокруг него дежурят сотрудники вызванного патруля, которые осматривают его грузное тело, переворачивают его, щупают пульс на шее. Один из полицейских обыскивает задние карманы Гарнера, но никто не пытается привести его в сознание. За кадром теперь слышен голос женщины: «Полиция Нью-Йорка беспокоит людей... он ничего не делал... они не хотят вызвать ему скорую...» Проходит еще несколько минут без помощи. Никто до сих пор не снял наручники с Гарнера. Один из полицейских достает мобильный телефон из кармана его брюк и протягивает его коллеге. Через четыре минуты одна из офицеров наклоняется над Гарнером и осматривает его. Щупает пульс, обращается к нему, всё. Еще через несколько минут прибывает машина скорой помощи. Эрика Гарнера кладут на носилки. Камера немного отклоняется в сторону и «ловит» полицейского Дэниела П. Он замечает, что его снимают, и машет в камеру.

Эрик Гарнер умер по дороге в больницу от сердечной недостаточности. Ему исполнилось 43 года. Он оставил вдову, шестерых детей и троих внуков. Судмедэксперт позже установит причины смерти: «удушающий захват», «сжатие грудной клетки», «сдавливание шеи», и констатирует убийство («хомицид») [43].

«Страх! Страх! Меня стали бояться, — писал Франц Фанон, — я хотел веселиться до беспамятства, но теперь это стало для меня невозможным» [44].

Удушающий захват, убивший Эрика Гарнера, не был спонтанным. Даже если так кажется на первый взгляд. Этот удушающий захват имеет давнюю традицию. Только в Лос-Анджелесе в 1975–1983 годах шестнадцать человек стали жертвами такого приема. В Нью-Йорке за двадцать лет до Эрика Гарнера 29-летний мужчина из Бронкса Энтони Бэйз, также страдавший хронической астмой, умер от удушающей хватки сотрудника полиции [45].

Поводом в данном случае стала не предполагаемая нелегальная продажа сигарет, а игра с футбольным мячом, который — по ошибке (как и подтвердила полиция) — влетел в припаркованный полицейский автомобиль. Удушающий захват, убивший Эрика Гарнера, давно является незаконным: Департамент полиции Нью-Йорка запретил эту боевую технику еще в 1993 году. Тем не менее большое жюри [14] решило расследовать обстоятельства смерти Эрика Гарнера и разобраться в поведении офицера Дэниела П., и после двух месяцев судебных заседаний решено было не предъявлять офицерам обвинений в убийстве.

«Разрушители — это не экстраординарно злые люди, а просто люди, которые выполняют прихоти нашей страны, определенным образом толкуют ее наследие и заветы по сей день», — пишет Та-Нехиси Коутс в книге «Между мной и миром» [46]. Тут и злодеяния-то никакого не надо. Не нужно даже острой яростной ненависти. По словам Коутса, нужна только уверенность, что у вас есть наследственное право безнаказанно унижать чернокожих, пренебрегать их правами, издеваться над ними. Все, что нужно, — это традиционное ощущение страха: черное тело означает опасность, и поэтому любое насилие над ним всегда считается оправданным. Таков исторически сложившийся взгляд белого человека на чернокожего, и тут уже совершенно неважны любые конкретные указания на то, что объективно беззащитны или невиновны и Эрик Гарнер, и Сандра Блэнд, и верующие африканской методистской церкви Эмануэль в Чарлстоне [15]. В рамках этого наследства белая паранойя всегда кажется легитимной.

Хотя удушающий захват, убивший Эрика Гарнера, и был индивидуальным, потому что его использовал конкретный полицейский Дэниел П. в определенной ситуации, однако этот насильственный прием вписывается в историю белого полицейского насилия против афроамериканцев, на него в очередной раз обратило внимание движение «#blacklivesmatter». Страх перед белым насилием — вот коллективный опыт афроамериканцев, наследие рабства. Какой тоскливый парадокс: расистский страх белых перед черным телом признается и подпитывается в обществе, зато обоснованный страх чернокожих перед белым полицейским насилием игнорируется. «Разумеется, полицейский, задушивший Эрика Гарнера, в тот день вышел на работу не для того, чтобы уничтожить еще одного чернокожего. Просто нужно понимать, что полицейский имеет полномочия американского государства и руководствуется историческим опытом Америки, — пишет Та-Нехиси Коутс, — и то и другое неизбежно приводит к тому, что из всех „тел“, ежегодно становящихся жертвами полицейского насилия, абсурдно и непропорционально высокое число именно черных» [47].

Когда мы констатируем институциональную дискриминацию или институциональный расизм в обществе, это не означает, что любой полицейский, мужчина или женщина, — непременно расист. Конечно, существует бесчисленное количество сотрудников полиции, которые относятся к чернокожим совсем по-другому и не станут применять к ним никакого насилия просто из-за цвета кожи. Конечно, есть чрезвычайно целеустремленные чиновники, которые всеми силами стараются противостоять историческому опыту расизма. Есть и региональные власти, которые особенно стремятся поддержать местное чернокожее население, выстроить доверительные отношение и противостоят насилию [48]. Но, к сожалению, много и других: в полиции служит множество офицеров, для которых институциональный расизм сам собой разумеется, так что они видят опасность в черных телах скорее, чем в белых. Полиция по-своему отражает раскол общества в США, таков повседневный опыт чернокожего населения Америки.

Афроамериканцы по-прежнему существуют в сконструированном «противоречии»: черные, но американцы. Чернокожие, с одной стороны, принадлежат американскому обществу, но постоянно остаются в стороне [49]. Цифры по-прежнему документируют социальный раскол в Соединенных Штатах и ущемление прав чернокожих. Из 2,3 млн заключенных в американских тюрьмах, согласно статистике Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, миллион — афроамериканцы. Афроамериканцев в шесть раз чаще приговаривают к тюремному заключению, чем белых. Согласно исследованию, проведенному организацией «Sentencing Project», афроамериканцы за распространение наркотиков получают в среднем примерно такой же длительный срок тюремного заключения (58,7 месяца), как белые преступники за изнасилование (61,7 месяца). В период с 1980 по 2013 год в США было убито более 260 000 афроамериканских мужчин. Для сравнения: за всю войну во Вьетнаме погибло 58 220 американских солдат.

Зачастую иные «белые» сами бывают озадачены подобным системным пренебрежением: почему, спрашивают себя белые, следует контролировать черных, если они ничего не сделали? Почему чернокожих можно арестовать без причины, зачем их непременно бить, если они никому не угрожали, почему их приговаривают к более длительным тюремным срокам, если они виновны в точно таких же преступлениях, что и белые? Почему так несправедливо устроен мир, могут спросить те, кто не испытывает эту несправедливость ежедневно?

Тот, кто соответствует норме, может поддаться заблуждению, будто никакой нормы нет. Тот, кто принадлежит большинству, может ошибаться, полагая, что равновесие между меньшинством и большинством, устанавливающим норму, не имеет значения. Те, кто соответствуют норме, часто не замечают, как они исключают или принижают других. Те, кто соответствуют норме, часто не могут себе представить ее силу, потому что собственную нормальность считают само собой разумеющейся. Но права человека распространяются на всех. Не только на тех, кто похож на «нормальных». И поэтому следует быть внимательными к тому, какие разновидности отклонений, какие формы инакомыслия считаются «частью общепринятой нормы» или достойными уважения и признания. Следует прислушаться к тем, кого считают отклонением: они расскажут, каково это — ежедневно быть аутсайдерами и терпеть унижения. Попробуйте представить себя на их месте, даже если никогда больше с ними не встретитесь.

Тот, кого впервые случайно без весомых причин задерживает полиция, может обидеться, но ненадолго. А если вас задерживают без причины снова и снова, унижают и оскорбляют раз за разом — то это уже не случайность, это систематическое унижение. И это не обязательно институциональный расизм или полицейское насилие, но и мелкие, подлые, пошлые, постоянные обвинения. Барак Обама сообщил об этих повседневных мелких травмах на пресс-конференции, связанной с убийством чернокожего подростка Трейвона Мартина. Обама говорил о себе и в то же время об опыте всех афроамериканцев, за которыми наблюдают как за ворами в любом супермаркете, которым без каких-либо видимых причин не выдают кредиты, перед которыми захлопывают двери. Всегда и исключительно потому, что они воспринимаются как опасность, как угроза, как чудовищные Другие.

Эти мелкие унижения, незаметные тем, кому не приходится испытывать их ежедневно, включают в себя еще и постоянную путаницу. Унижаемого путают не с кем-то, кто на самом деле на него похож. А с теми, у кого тот же самый цвет кожи, как будто все чернокожие — одинаковые. Я знаю это по себе, хотя и не по отношению к чернокожим. На семинаре в США я как преподаватель однажды столкнулась с тремя американскими студентками азиатского происхождения. Они почти ничем не походили друг на друга, и когда они просто сидели прямо передо мной, все трое, — их легко было различить, и это казалось само собой разумеющимся. Но в первую неделю, когда ко мне на консультацию пришла одна из них, я не знала, кто именно из троих. Полагаю, мне удалось скрыть это от нее, но мне было стыдно. Надеюсь, это произошло просто по неопытности. Одна моя немецко-японская подруга в Берлине позже успокоила меня, объяснив, что некоторые выходцы из Азии тоже не всегда различают лица европейцев. Ну ладно, допустим, лица и имена — их бывает трудно запомнить и ничего не стоит спутать, стыд не в этом, а в том, чтобы не осознавать этого и не давать себе труда лучше узнавать имена и лица, а значит, и людей как личностей. Потому что для тех, кого «путают» не один раз, а снова и снова, формируется опыт не просто невежества, но неуважения. Как будто они как индивидуумы ничего не значат [50].

Постоянные унижения такого рода со временем здорово отравляют жизнь, и с этим знакомы все, кого общество поместило где-то между невидимками и чудовищами. Такие люди вынуждены каждый день, каждую неделю, на улице, в барах, в разговорах со знакомыми или неизвестными постоянно заявлять о себе, сопротивляться ложным обвинениям, обидам и клеймению, что не только отнимает силы, но и разрушает сознание. Постоянные оскорбления, идеологически окрашенные законы и терминология, жесты и убеждения — все это не просто раздражает, это, в конце концов, просто парализует. Постоянная ненависть со стороны общества лишает языка и голоса. Те, кого считают извращенцами или опасными, неполноценными или больными, кто должен оправдываться за свой цвет кожи или сексуальность, за свою веру или даже только за головной убор, зачастую теряют всякую возможность открыто и свободно говорить о себе [51].

И еще: тем, чьи права ущемлены, подчас неуместно и досадно указывать, когда и как общество оскорбило их словами или жестами, обращением или убеждениями. Вот мне, например, досадно. Втайне хочется, чтобы все сами заметили, как не право общество, даже те, кого никто не обижает. Это одно из моих моральных ожиданий по отношению к другим или — скажем мягче — мое доверие к нашему обществу: не только жертвы унижений или неуважения видят и ощущают эти оскорбительные заблуждения, но все в обществе это понимают. Какое ужасное разочарование: ждешь, что кто-то вступится, вмешается, защитит, но ничего не происходит.

Поэтому стоит преодолеть не только страх, но и стыд говорить за себя. Любой протест, любое противоречие предполагает, что необходимо заявлять о своем оскорблении. Ханна Арендт однажды сказала: «Защищать в себе можно только то, за что на вас напали». В ее случае на нее нападают как на еврейку, и она защищалась и сопротивлялась как еврейка. Но это также означает, что необходимо всегда задаваться вопросом, за что на вас напали и в качестве кого вы можете дать отпор. Кто вы для нападающих — невидимка или чудовище? Или тот, чья жизнь ограничена и обременена жестами и языком, законами и привычками? Как тот, кто больше не хочет терпеть эту ненависть?

Вот что особенно болезненно: эту глубокую тоску от всеобщего неуважения нельзя показывать в обществе. Того, кто артикулирует свою обиду, кто не скрывает свою скорбь из-за постоянного отчуждения, принимающего одни и те же формы, в обществе называют «сердитым» (понятия «сердитый черный мужчина», «сердитая черная женщина» — определение, показывающее, как отчаяние бессильных преобразуется в якобы безосновательный гнев) или «без чувства юмора» (по отношению к феминисткам или лесбиянкам это стандартный репертуар) либо говорят, будто «они извлекают пользу» из своей исторической трагедии (по отношению к евреям). Все эти уничижающие обозначения служат прежде всего для того, чтобы лишить жертв систематического унижения возможности сопротивляться. На них заранее навешивают ярлыки, которые лишают их возможности свободно говорить.

Те, кого никогда не унижали, кому никогда не приходилось сопротивляться социальному пренебрежению, кого общественный морок никогда не причислял к невидимкам или чудовищам, вряд ли могут представить, как трудно выносить оскорбления и переживать травмы, но при этом оставаться радостными и благодарными, чтобы никто не присвоил вам ярлыки «сердитый», «без чувства юмора» или «алчный». Общество подспудно ожидает, что вы элегантно и «непринужденно» отреагируете на систематическое унижение или неуважение, и это еще больше оскорбляет, потому что вы тем самым как будто подтверждаете: нет никакого повода, никаких причин обижаться или возмущаться.

Вероятно, именно поэтому для меня самый трогательный и горький момент в истории Эрика Гарнера даже не тот, когда задержанный хрипит: «Я не могу дышать». Самый впечатляющий момент для меня, когда Эрик Гарнер еще до того, как офицеры напали на него, говорит: «Это должно закончиться сегодня».

Отчаяние в его голосе, когда он говорит: «Это должно закончиться сегодня», — это отчаяние человека, который больше не может выносить, что его снова и снова контролируют и арестовывают, который больше не приемлет свою роль в этом несправедливом спектакле, роль чернокожего, которому постоянно надлежит покорно унижаться и терпеть оскорбления. «Это должно закончиться сегодня» — то есть хватит делать из нас невидимок или чудовищ, хватит «не замечать» и швырять на землю, как того мальчика в метро, хватит выдумывать, что такие люди, как Эрик Гарнер, опасны, ведь вот он уже лежит без сознания на земле, скованный наручниками.

Наверное, меня это особенно задело, поскольку Эрик Гарнер запомнился мне более всего не столько как неподвижное тело, придавленное к земле тяжестью нескольких полицейских, не столько как тот, кто задыхается перед смертью: «Я не могу дышать», но в больше степени как тот, кто осмелился заявить: «Я от этого устал! Это должно закончиться сегодня!» — кто пытается тем самым прервать историю вечных проверок и арестов, давнюю историю «черного» страха перед «белым» полицейским насилием. В восклицании «я не могу дышать» звучат боль и предсмертные мучения, с этим хрипом Гарнер и вошел в историю Соединенных Штатов. Этот предсмертный хрип вполне сойдет за обвинение в полицейском насилии, типичном для этой страны. Каждый из тех офицеров полиции слышал этот хрип: «Я не могу дышать», но им это было безразлично: может ли чернокожий дышать или нет, может ли он умереть — им, видимо, все равно. Такое безразличие может позволить себе только тот, кому не грозит серьезное наказание.

Фраза «это должно закончиться сегодня», напротив, имеет в виду не только сам конкретный момент жестокого обращения, но и вековую ненависть, которая хоть и давно остыла, но по-прежнему содержится в институциональных практиках расистского ущемления и отчуждения. «Это должно закончиться сегодня» также имеет в виду общество, которое тупо веками терпит эту ненависть, привыкло к ней, приноровилось, приспособилось как к неизбежному злу, которое не подлежит изменениям, ведь у него такая старинная традиция! В своем «это должно закончиться сегодня» Эрик Гарнер также заявляет о достоинстве индивидуума, который больше не позволит лишить себя этого достоинства.

И именно это достоинство должны защищать все: «Это должно закончиться сегодня» — эта ненависть, это насилие, на Статен-Айленде или в Клаузнице. «Это должно закончиться сегодня» — популистские аффекты, возведенные в ранг политических аргументов, риторические фигуры вроде «страх» и «беспокойство», которые прикрывают голый расизм. «Это должно закончиться сегодня» — публичный дискурс, в котором любой морок, всякое внутреннее убожество, истерические теории заговоров и прочий бред вдруг стали считаться чем-то неприкосновенным, подлинным, ценным и не подлежат никакой конструктивной критике, здравому смыслу, не допускают никакой рефлексии, размышлений или сочувствия и эмпатии по отношению к кому-либо «другому». «Это должно закончиться сегодня» — протест против систем ценностей, которые пропагандируют и распространяют ненависть, против того, чтобы клеймить любое отклонение от так называемой нормы, против социального выдавливания и отчуждения. «Это должно закончиться сегодня» — внутреннее убеждение, которое приводит к протесту против того, что некоторых «не замечают» и сбивают с ног, не считая нужным ни помочь, ни извиниться.

[51] Ср.: Matsuda M. J. / Lawrence III Ch. R. / Delgado R. / Crenshaw K. W. (Hrsg.). Words that Wound. Critical Race Theory, Assaultive Speech, and the First Amendmen. Boulder/Colorado, 1993. S. 13.

[50] Я не хочу перечислять, с каким количеством лесбиянок, на которых я не похожа, меня уже перепутали.

[39] Эрик Гарнер неоднократно задерживался ранее за продажу сигарет в розницу и за хранение марихуаны.

[37] Имена стали известны позже в результате расследования. Я использую их здесь для более точного описания смерти Эрика Гарнера.

[38] Слова Эрика Гарнера в оригинале: Get away [garbled] for what? Every time you see me, you want to mess with me. I’m tired of it. It stops today. Why would you…? Everyone standing here will tell you I didn’t do nothing. I did not sell nothing. Because every time you see me, you want to harass me. You want to stop me [garbled] selling cigarettes. I’m minding my business, officer, I’m minding my business (…). Существует фонограмма: http://www.hiaw.org/garner/

[36] https:llwww.youtube.comlwatch?v=JpGxagKOkv8

[44] Fanon F. Schwarze Haut, weiße Masken. S. 95.

[45] http://www.nytimes.com/1994/12/30/nyregion/clash-over-a-football-ends-with-a-death-in-police-custody.html

[42] Scarry, Das schwierige Bild des Anderen, S. 230.

[43] Судмедэксперт отмечает, что смерти Эрика Гарнера способствовали также астма, сердечная недостаточность и избыточный вес.

[48] Именно в Далласе, где пятерых полицейских застрелил чернокожий ветеран Афганистана Мика Джонсон, местная полиция годами особенно стремилась к деэскалации. См: www.faz.net/aktuell/feuilleton/nach-den-polizistenmorden-ausgerechnet-dallas-14333684.html

[49] Джордж Янси описывает этот опыт страха в интервью в «New York Times» под названием «Опасность быть черным философом»: «Чернокожие люди не принадлежали к американскому „МЫ“, они всех пугали» (http://opinionator.blogs.nytimes.com/2016/04/18/the-perils-of-being-a-black-philosopher/?smid=tw-nytopinion&smtyp=cur&_r=1).

[46] Coates Ta-Nehisi. Zwischen mir und der Welt. München, 2016. S. 17.

[47] Ibid. S. 105.

[40] В оригинале (как и в немецком переводе) написано слово на букву «Н». Я сознательно отказываюсь здесь от этого термина, потому что я — как белый автор, цитирующий чернокожего писателя, — представляю, какие последсвия может повлечь за собой употребление этого слова. См.: Fanon F. Schwarze Haut, weiße Masken. S. 97.

[41] См.: Butler J. «Endangered/Endangering: Schematic Racism and White Paranoia», Gooding-Williams R. «Look, a n…» in: Gooding-Williams R. (Hrsg.). Reading Rodney King, Reading Urban Uprising. New York/London, 1993. S. 15–23, 157–178.

[15] Речь идет о стрельбе в Чарлстоне — нападении 21-летнего американца Дилана Руфа на прихожан методистской епископальной церкви Эмануэль, расположенной в историческом центре города, 17 июня 2015 г. Ред.

[14] Большое жюри — это группа присяжных, уполномоченная законом проводить судебные разбирательства, расследовать потенциальное преступное поведение и определять, следует ли предъявлять уголовные обвинения, т. е. большое жюри выполняет как обвинительные, так и следственные функции. Сохранилось только в двух странах: Соединенных Штатах и Либерии. Ред.

[13] Имеется в виду убийство полицейскими в Кливленде 12-летнего афроамериканца Тамира Райса 22 ноября 2014 г. Ред.

[12] Сандра Аннетт Блэнд, 28-летняя афроамериканка, была найдена повешенной в тюремной камере в округе Уоллер, штат Техас, 13 июля 2015 г., через три дня после ареста за нарушение правил дорожного движения и обвинения в нападении на полицейского. Ред.