Против ненависти

Забота

Раз кого я посетила,

В мире всё тому не мило;

Тьмой душа его объята:

Ни восхода, ни заката!

Пусть его все чувства мощны —

В сердце мрак царит полнощный;

Пусть богатство он имеет —

Им на деле не владеет…

И. В. Гёте. Фауст. Часть вторая [4]

«Раз кого я посетила, / В мире всё тому не мило» — так заявляет о себе в драме Гёте «Фауст» Забота. Полночь, к стареющему Фаусту во дворец являются «четыре седые женщины» — Порок, Грех, Нужда и Забота, но дверь заперта. Одна только Забота проскальзывает в покои Фауста через замочную скважину. Фауст замечает ее и пытается отстраниться, противоречит ей («Довольно! Не поймаешь ты меня! / Напрасно вздор свой ты твердишь мне злобно. / Прочь! Причитаний этих болтовня / Умнейшего с ума свести способна»). Фауст знает, как опасна власть Заботы, как самые беззаботные дни Забота превращает в «лабиринт страданий», как обесценивает любое имущество, любое богатство, как превращает любые благие намерения в безнадежные усилия. Но сколько бы Фауст ни старался, Заботу не прогнать. Наконец, уходя, Забота дует на Фауста, и он слепнет.

Забота, какой ее описывает Гёте, овладевает внутренним миром человека. Для Фауста весь внешний мир теперь «покрыт тьмой». Он «видит» только демонов, которые отравляют ему жизнь: заставляют во всем сомневаться, ощущать угрозу, коварство, опасность. Если ложная надежда, ослепляя нас, внушает нам необоснованный оптимизм и радужные иллюзии, то Забота усиливает наши страхи и питает наши тревоги.

Конечно, забота бывает обоснованной, справедливой — это осторожность, предусмотрительность, внимательность, попечение о других. Но нас сейчас интересует забота, которая питает саму себя и отвергает очевидное, чтó необходимо знать и видеть. Та забота, которая не допускает сомнений, ослепляет, игнорирует все, что ей противоречит. Забота (как любовь и надежда) направляет наш взгляд на то, что якобы является причиной и источником беспокойства, тревоги, страха. Титания находит множество причин, почему она любит Основу, но при этом сам Основа причиной любви не является. Так и забота может подсунуть нам в качестве своей причины то, что вовсе не дает повода для беспокойства. Объект тревоги не всегда совпадает с ее источником. Объект заботы или тревоги зачастую «подгоняют» под представление о тревоге.

Те, кто полагает, что Земля — плоский круг, вероятно, ужасно боятся свалиться вниз. Этот страх пропасти, бездны объясняется совершенно рационально: если Земля — плоская шайба, значит, у нее есть края, а с края можно упасть. Ассоциировать край с падением в бездну, как и бояться этого падения, — закономерно и справедливо. И те, кто боится упасть с плоской Земли, не понимают, как все остальные могут быть спокойны, как они могут продолжать жить в своей иллюзорной безопасности, делая вид, будто никакой пропасти не существует. И почему никто ничего не предпринимает против опасности свалиться с края Земли в пропасть. Боящиеся свалиться впадают в отчаяние от бездействия никчемных, безынициативных политиков, неспособных защитить своих граждан, обеспечить безопасные зоны вдоль края Земли, а то и вовсе утверждают, что никто этого края и не видал никогда. Все очень логично и обоснованно. Только вот Земля-то — не плоская шайба.

Может быть, истинная причина тревог, забот и страхов настолько велика или смутна, чтобы ее четко сформулировать. Никак не ухватишь суть именно из-за страха, страх ведь парализует. И тогда забота находит себе другой объект, тот, что поближе и попроще, на нем можно сосредоточиться, не метаться, не расклеиваться, а собраться, подтянуться — и начать действовать. Хотя бы на одно мгновение. Хоть на минуту удается выключить эти страхи и опасность или заменить их более простыми, которые легче одолеть.

Сейчас все просто помешались на заботе, на тревоге. Риторика пытается внушить нам, что якобы в тревоге выражается справедливое недовольство, аффект, который должен всерьез восприниматься как явление политическое и не подлежит критике. Как будто неотфильтрованные чувства могут быть справедливы и обладают собственной легитимностью. Как будто мы должны просто испытывать чувства, но не обязаны их обуздывать, адаптировать, прежде чем выразить их и выставить напоказ. Как будто взвешивание и размышление, любая форма скепсиса недопустимо ограничат чьи-либо чувства или убеждения по поводу удовлетворения собственных потребностей. Забота, таким образом, возвышается до категории прямо-таки политической власти.

Конечно, есть социальные, политические или экономические проблемы, которые можно и нужно обсуждать публично. Конечно, есть понятные причины, по которым люди незащищенные, уязвимые, в большей степени маргиналы, чем другие, беспокоятся о растущем социальном неравенстве, о необеспеченном будущем своих детей, об отсутствии средств в муниципалитетах или растущем запустении государственных учреждений. И конечно, есть обоснованные вопросы, где и как можно сформулировать собственные политические или социальные сомнения и нужды. Я разделяю некоторые опасения, связанные с политической реакцией на иммиграцию:

— как эта недальновидная жилищная политика может помешать спешно и экономно построить массовое жилье в отдаленных районах, на которые завтра будут жаловаться как на культурные и социальные «трущобы»;

— каким образом сформировать образовательную политику, адресованную не только молодым мужчинам, необходимым на рынке труда, но и их матерям, ведь они тоже должны владеть языком, на котором говорят их дети и внуки, языком властей, окружающего мира;

— как беженцы могут защитить себя от возрастающего расизма и насилия;

— как избежать иерархизации страданий или нищеты между различными маргинальными группами населения;

— как сформировать культуру памяти, не превращая ее в историю только одного этноса, исключающую все прочие этносы;

— как повествование о прошлом может открываться и расширяться, не теряя отношения к Холокосту.

Всё это заботы, важность и необходимость которых понимаю и я. Однако их можно и нужно публично обсуждать и подвергать разумной критике.

Термин «обеспокоенный гражданин», напротив, действует теперь как дискурсивный щит, призванный отражать вопросы о рациональных причинах беспокойства. Как будто беспокойство как таковое может быть веским аргументом в публичном дискурсе, а не просто аффектом, законным или неправомерным, адекватным или неуместным, разумным или чрезмерным. Как будто это беспокойство нельзя объяснить — объясняют же причины любви или надежды, можно ведь спросить, чем вызвана тревога и как соотносятся ее причина и объект. Как будто забота не обладает той силой, о которой Гёте говорит в «Фаусте»: кого она охватывает, тот слепнет и не в силах более распознать ничего стабильного и безопасного, никакого счастья и процветания.

При этом ни в коем случае не нужно обесценивать людей, которые тревожатся. Однако то, что они принимают за тревогу, необходимо внимательно рассмотреть и разделить на составляющие. Тревожащиеся должны научиться различать тревогу, заботу и то, что философ Марта Нуссбаум называет «проективным отвращением» — то есть отторжением других людей под предлогом необходимости защитить себя от них [9]. Существует множество аффективных сил, которые подрывают готовность общества к состраданию и которые колоссально отличаются от заботы. Марта Нуссбаум относит к таковым, кроме страха и проективного отвращения, еще и нарциссизм.

Те, кто сейчас говорят об «обеспокоенных гражданах», пусть для начала отделят их от всех, кто постоянно критикует политику и мораль. «Обеспокоенные граждане» — точно не расисты и не ультраправые. Расист не хочет быть кем-то. Расист не хочет быть даже расистом, потому что этот ярлык (хотя, возможно, не то, что он означает) социально табуирован. Из-за этого тревога становится собирательным и размытым понятием, которое охватывает присущую многим ксенофобию и тем самым защищает от любой критики. Таким образом, табу исполняется и одновременно подрывается. Общество вроде бы отменяет ксенофобию, но одновременно и сомневается: а стоит ли отменять? Поскольку забота скрывает одновременно и отвращение, и обиду, и презрение, и все это рано или поздно переходит границы приемлемого.

«Обеспокоенные граждане» могут ненавидеть иммигрантов, демонизировать мусульман, считать недочеловеками тех, кто по-другому выглядит, по-другому верит или иначе думает, и все эти убеждения и аффекты маскируются их якобы неприкосновенной заботой. «Обеспокоенный гражданин», как нам внушают, неприкосновенен. В чем можно упрекнуть с моральной точки зрения такую тревожность? Как будто в обществе все должно быть разрешено, как будто не должно быть норм приемлемости или неприемлемости, потому что любая норма может ограничить свободу эгоцентричной личности.

Об «обеспокоенных гражданах» говорят уже не только те, кто прячется за этим понятием, — последователи праворадикальных партий PEGIDA [5] и «Альтернатива для Германии» (AFD) [6], — к аффектам теперь склонны и журналисты. Вместо этого им следовало бы спокойно и дифференцированно анализировать причины и объекты обеспокоенности. Обосновывать заботы, где они могут быть обоснованны, и критиковать их там, где они лишены любой фактической, реальной основы. Журналистский долг заключается не в том, чтобы всегда соглашаться с читателями, не информационным сопровождением более или менее крупных социальных движений как таковых, но в том, чтобы анализировать их мотивы, аргументы, стратегии и методы и критиковать их при необходимости.

Необходимо задаться вопросом, может ли эта ненависть, замаскированная под «заботу», быть ложным поводом для коллективного опыта нарушения прав человека, общественной и политической маргинализации. Необходимо также исследовать, откуда и почему берется эта энергия, которая в настоящее время так часто перекипает в ненависть и насилие. Для этого обществу следует самокритично спросить себя, почему до сих пор не удается выявить те нарушения, неверным ответом на которые являются ненависть и фанатизм. Какой идеологический морок препятствует осознанию социального неравенства?

Наиболее продуктивными для меня кажутся размышления Дидье Эрибона — вслед за Жан-Полем Сартром — о том, что к фанатизму и расизму особенно склонны социальные группы и среды, сформированные негативным опытом. Согласно Сартру, такие группы — он называет их «сериями» — формируются благодаря пассивным неосознанным процессам адаптации к ограничивающей агрессивной окружающей среде. Таким образом, именно чувство бессилия по отношению к социальной реальности связывает такие «серии», а вовсе не осознанное чувство уверенной, активной причастности какой-либо задаче или идее [10].

Эрибон пристально изучил склонность французского рабочего класса к Национальному фронту. Но структурный анализ появления групп и движений, формирующихся не столько вокруг твердого политического намерения, сколько в большей степени на основе материально-негативного опыта (или объекта), — такой анализ будет интересен и для другого контекста и другой среды. Расизм или фанатизм — нелучшее основание для объединения по сравнению с тем, что на самом деле может объединить индивидуумов: «Отсутствие стимула в социальной группе или отсутствие самосознания как солидарной мобилизованной общности приводит к тому, что социальные категории заменяют расистскими» [11].

Если это так, то необходимо было бы развенчать расистские и националистические модели (и тем самым защитить тех, кто подвержен их влиянию), а затем разобраться с теми социальными вопросами, которые пока не заданы или проигнорированы. Возможно, в этом и заключается трагедия фанатичных и нелиберальных догматиков: темы, которые вызывают обоснованное политическое недовольство, вообще не затрагиваются. «Опасность тревоги в том, что она на самом деле препятствует решению проблем, которые якобы пытается решить» [12].

[11] Eribon D. Rückkehr nach Reims. Berlin, 2016. S. 139.

[10] Об этой пассивной модели идентичности по теории Жан-Поля Сартра и по теории Ирис Марион Йанг я подробно писала в: Emcke C. Kollektive Identitäten. Frankfurt-am-Main, 2000. S. 100–138. Насколько эта модель действительно применима к различным формам и группам фанатизма, должно быть изучено более глубоко и конкретно, чем позволяет данное эссе.

[6] AFD — Alternative für Deutschland.

[5] PEGIDA — Patriotische Europaer Gegen die Islamisierung des Abendlandes — Европейские патриоты против исламизации Запада (нем.).

[4] Здесь и далее цитируется перевод Н. Холодковского.