Против ненависти

2. Однородный — Естественный — Чистый

Дом — то, откуда выходят в дорогу.

Мы старимся,

И мир становится все незнакомее,

усложняются ритмы [16].

Т. С. Эллиот. Четыре квартета

Книга Судей рассказывает старую и до сих пор актуальную историю о разделении на «своих» и «чужих»: «Галаадитяне захватили мелкие места, где люди переправлялись через реку Иордан. Когда кто-то из уцелевших ефремлян спрашивал разрешения переправиться через реку, жители Галаада спрашивали его: „Не ефремлянин ли ты?“, и если он отвечал, что нет, они просили его сказать слово „шибболет“. Ефремляне не могли правильно произнести это слово и говорили „сибболет“. Так жители Галаада узнавали ефремлян и убивали их у переправ. Они убили тогда сорок две тысячи ефремлян» (Книга Судей, 12, 5–6).

Таким образом, одно только слово «шибболет» (на иврите «колос») должно решить, кому разрешено перешагнуть порог, кто свой, а кто чужой. Недостаточно желания, недостаточно отказаться от собственного происхождения и родины. Есть слово-проверка «шибболет», которое одни могут произнести как надо, а другие нет, и тогда случай решает, кто будет объявлен другом, а кто нет. Слово-пароль, отделяющий «мы» от «они», «своих» от «чужих».

Для ефремлян, как говорится в Книге Судей, задача была экзистенциально неразрешимой. Их пропуск через реку Иордан зависел от крошечной детали: от «ш» в слове «шибболет». Они произнесли пароль неправильно. Выдали себя, не заметив (снова) закодированной проверки [52]. Таким образом, принадлежность — это то, что дано одним и не дано другим. Ефремлянам, очевидно, не дано. Они не способны ни выучить этого, ни усвоить. Дается лишь одна попытка решить неразрешимую задачу. В древней истории нет больше ни намека на то, что еще могло бы определить принадлежность к галаадитянам. Никаких религиозных или культурных убеждений, никаких ритуальных привычек или практик, — не упоминается ничего, что могло бы определить их мир и сообщество. Также не приводятся причины, почему ефремляне могут быть неуместны или опасны, никаких прочих причин, препятствующих их интеграции в народ галаадитян. Это произвольное и притом непреодолимое различие — слово «шибболет», одно слово — и человек воспринимается как враг, и его можно убить.

Древняя история «шибболета» актуальна и сегодня, ведь это рассказ о том, как любое общество выдумывает, что ему захочется, чтобы не принимать посторонних, чтобы унизить отдельных индивидуумов или целые группы. Так же действуют современные механизмы антилиберального или фанатического мышления. Посредством таких механизмов в обществе изобретают нормы и коды, которые якобы определяют единственно правильную форму веры, единственную законную принадлежность к культуре, нации, социальному устройству. Эти же механизмы узаконивают в обществе насилие против того, кто нормам не соответствует. Коды могут отличаться, как и последствия их применения, но методы принятия в общество и исключения из него похожи. Насколько общепринятые нормы разделяют или объединяют, отграничивают «нас» от «других», ограничивают социальное признание или гражданские права — бывает по-разному. Иногда эти «шибболеты» «просто» клеймят. А порой оправдывают и даже провоцируют насилие.

Не трудно найти и выявить практики и убеждения, которыми руководствуется социальное или культурное сообщество. Конечно, частные группы или организации устанавливают собственные правила доступа. Так, религиозные сообщества определяют ритуалы и убеждения, отличающие их религию от прочих. Одни соблюдают установленные дни отдыха, другие носят определенную одежду, для некоторых важен ритуал молитвы и милосердное подаяние, те верят в Троицу, эти — в реинкарнацию. Конечно, эти практики или убеждения проводят разделительную черту между теми, кто принадлежит (хочет принадлежать) к данной группе, и теми, кто не принадлежит (не хочет принадлежать). Таким образом, протестанты хотят и могут отличаться от католиков, а последователи махаяны — от сторонников тхеравады. Это совершенно законно. Однако все эти установления и порядки со временем становятся весьма спорными и хрупкими как внутри сообщества, так и в рамках каждого нового поколения гораздо в большей степени, чем хотелось бы признаваться. Но прежде всего эти сообщества потенциально открыты для тех, кто хочет к ним принадлежать. Изобретенные ими традиции и законы позволяют и войти, и выйти из такого сообщества и перейти в другое. И различия между ними не порождают автоматически права и возможность насилия [53].

Меня интересуют истории, когда люди придумывают социальные, культурные, физические коды, которые, как представляется, характеризуют демократическое государство, нацию, социальный порядок, но одновременно объявляют отдельных индивидуумов или целые группы «чужими» или враждебными и исключают их из правового сообщества. Меня интересуют динамика радикализации мировоззрений или идеологий, наблюдаемая в настоящее время, повторяющиеся мотивы и понятия, с помощью которых социальные движения или политические деятели пытаются обосновать свои все более фанатичные позиции (а иногда и насилие). Меня беспокоят стратегии построения «настоящей» нации, культуры, сообщества и «ненастоящих» других, которых можно обесценивать, на которых можно нападать.

«Различие постепенно деградирует и приводит к неравенству, точно так же одинаковость — к идентичности, — пишет Цветан Тодоров в «Завоевании Америки», — вот два великих фактора, которые неизбежно определяют пространство отношений с Другим» [54].

Тодоров очень точно описывает этот процесс — как развиваются визуальные, религиозные, сексуальные, культурные различия между людьми или группами. Ведь из различий происходит социальное или правовое неравенство. Как получается, что те, кто хоть сколько-нибудь отличается от большинства с его нормой, воспринимаются не просто как «другие», но как «неправильные» и тем самым объявляются вне правового поля. Как в обществе все могут быть одинаковыми, и тогда это считается всеобщей идентичностью, а все остальное исключается и отвергается.

Откуда в наше время берутся представления о случайных или врожденных различиях, с которыми якобы могут быть связаны социальное признание или даже человеческие и гражданские права? Что происходит, когда социальные движения или политические сообщества хотят установить критерии для равного обращения в демократическом государстве, однако этим критериям соответствует лишь определенный сегмент общества — люди с определенным телом, определенным вероисповеданием, определенной сексуальностью или манерой речи. И насколько этот набор «определенных» критериев решает, кому будут предоставлены полные права человека или гражданина, а кем можно пренебречь, обращаться как с животным, изгонять или убивать?

Проиллюстрируем это на нереальных, абсурдных примерах. Предположим, в Германии право выражать свое мнение было бы предоставлено только левшам, или только люди с абсолютным слухом могли бы учиться на столяров, или если бы только женщины были допущены в суд в качестве свидетельниц, если бы в государственных школах действовали только еврейские праздники, если бы только гомосексуальные пары могли усыновлять детей, если бы людей с заиканием не пускали в общественные бассейны, если бы фанатам футбольного клуба «Шальке» запретили собираться вместе, если бы на службу в полицию принимали только с размером обуви больше 45-го — тогда бы в каждом отдельном случае существовали выдуманные коды, на основании которых принимали бы решения о социальном признании, правах на свободу и доступе к общественным благам и положению. Тогда, при тех или иных критериях принадлежности или доступа, не имели бы значения ни профессиональные способности, навыки, да и вообще, не имело бы никакого значения право человека жить свободной жизнью и самому решать, как жить.

Многие из распространенных видов дискриминации и отчуждения не менее глупы и абсурдны, чем те, что мы привели выше. Предания о них (или законы, в которых они записаны) столь же древние, как история о «шибболете», тут у каждого общества свой «шибболет», к ним привыкли, в них никто не сомневается. Нормы включения и исключения из общества настолько стары, что ушли глубоко в общественное подсознание, их уже и замечать-то перестали. Но в последнее время появились и новые требования провести «разделительную черту»: отделить «местных» от «чужих», «правильные» семьи от «неправильных», «настоящих» женщин от «ненастоящих», «аутентичных европейцев» от «неаутентичных европейцев», «настоящих британцев» от «фальшивых британцев», «нас» от «других», впрочем, и это не такие уж новые явления, просто, видимо, именно в последнее время их стали слишком громко артикулировать в общественном пространстве [55].

Стоит посмотреть на эти современные механизмы включения или исключения: с какими легендами, какими лозунгами людей сортируют и оценивают. Кому позволено, а кому нет, кто включен, а кто исключен, кому дана власть, кому — бессилие, кому положены права человека, а у кого отняты, — ведь все это кто-то подготавливает, разрабатывает, обосновывает, озвучивает, для всего этого придумывают жесты и законы, административные предписания или эстетические положения, фильмы и картины. Одних конкретных лиц объявляют принимаемыми, своими, ценными, а других — неполноценными, чужими и враждебными.

В настоящее время некоторые политические движения любят утверждать, что они самобытны, однородны, изначальны (то есть естественны) или чисты. Будь то нация или регион, наделенный особой властью, религиозное сообщество, обеспеченное повышенной легитимностью, или народ, претендующий на исключительные права, — по крайней мере один из элементов — однородность, изначальность или чистота, — безусловно, фигурирует в самоописании этого «мы» (будь то «аутентичные» британцы, которые хотят оградить себя от восточноевропейских мигрантов, или сторонники PEGIDA, которые хотят защитить «чистую» Западную Европу от мусульман). Часто фигурируют все три категории. Их можно найти в самых разных движениях или сообществах, и они указывают на нелиберальный потенциал политики идентичности. Сепаратистские движения, националистические партии или псевдорелигиозные фундаменталисты могут серьезно отличаться друг от друга в своем политическом самоопределении или амбициях, они могут также отстаивать различные стратегии действий (или насилия), но все они эксплуатируют одно и то же представление об однородном, первоначальном или чистом сообществе.

[55] Поймите меня правильно: иногда такие исключения из сообщества могут быть решены большинством голосов или парламентскими выборами. Но это не меняет их потенциально нелиберального, нормативно сомнительного характера. В правовом государстве демократические решения принимаются и основываются в соответствии с гарантиями прав человека. Но об этом позже.

[53] Различия в практике и убеждениях веры можно найти не только между религиозными общинами, но и внутри каждой общины. Вера в современности всегда — вне всяких богословских учений — это вера живая и может меняться в разных поколениях, регионах, канонических текстах или учениях. В принципе, религиозные общины против принуждения. Это значит, что для тех, кто родился в общине, но не может принять ее правил, предусмотрен вариант выхода. Таким образом, члены или родственники могут выйти, если они не могут или не хотят веровать, если требования общины и религии притесняют их или даже ущемляют в правах. Веровать или не веровать являются одинаково защищенными индивидуальными правами (или дарами). Нельзя никому навязывать веру и религиозную общину.

[54] Todorow T. Die Eroberung Amerikas. Das Problem des Anderen. Frankfurt am Main, 1985. S. 177.

[52] Derrida J. Schibboleth. Wien, 2012. S. 49.

[16] Перевод А. Сергеева.